Но параболические антенны и оптический лазерный модуль связи располагались, конечно, не в корпусе, где-нибудь удобно под панелью, а на отдельном сервисном «островке» — открытой платформе между жилыми секциями и двигателями, соединённой с кораблём ажурной фермой из углеродных нанотрубок.
В целом решение логичное: «Птица» — модульный корабль, каждый крупный блок имел собственные двигатели малой тяги и мог какое-то время функционировать автономно. При необходимости можно было состыковать только релятивистский щит, командный центр и двигатели — остальное могло пережидать отдельно в виде станции. А связь и управление, разумеется, должны были работать всегда.
Прекрасная инженерная идея.
И чудовищно неудобная — с точки зрения человека, которому теперь предстояло туда лезть.
Блоки были тяжёлыми, громоздкими, с десятками соединений, которые приходилось проверять вручную. Да, в невесомости они ничего не весили — зато обладали отменной инерцией и норовили развернуться так, чтобы именно самым неудобным ребром ударить по скафандру. В целом с ними можно было справиться и в одиночку. На практике это означало несколько длинных выходов в открытый космос, каждый из которых был наполнен мелкими, но вполне реальными рисками.
Я просчитывал схемы креплений, маршруты кабелей, порядок работ — и всё равно где-то в голове навязчиво крутилась мысль: желательно бы иметь рядом ещё одну пару рук. Или хотя бы человека, который сможет в нужный момент подстраховать, подать инструмент, удержать платформу, если что-то пойдёт не так.
И я поймал себя на том, что думаю не просто о «втором члене экипажа», а конкретно об Алисе.
Как у неё с опытом внекорабельной деятельности?
Летала ли она когда-нибудь сама, а не как пассажир?
Справится ли… и захочет ли вообще мне помогать?
Вопросов становилось больше, чем ответов, и от этого мысль о предстоящей работе казалась ещё более холодной и пустой — как и тот самый сервисный «островок» за бортом.
Добрался я и до гидропонного сада.
Сначала — самое приятное: я без сожаления выкосил засохшие стебли конопли и с некоторым удовлетворением отправил их в утилизатор. Поменял фильтры, заменил пришедший в негодность гель для корней, прикрутил обратно датчики дыма — на всякий случай.
Пакет семян лежал в хранилище нетронутым. Я что, правда держал тут сад исключительно ради травы? Большинство упаковок было просрочено уже лет пять как, но помидоры, салат, огурцы — хоть что-то должно выжить. Жизнь упрямая штука.
Зато в блоке криокамер, в жидком азоте, я нашёл кое-что куда более интересное — ростки генно-модифицированного бамбука, устойчивого к радиации (тут следовало мысленно поблагодарить биоинженеров Hamamatsu Biotech за их фирменную тороидальную упаковку ДНК) и специально оптимизированного для роста в невесомости.
Я на секунду замер, глядя на аккуратно маркированные пакеты, и отчётливо представил себе целое подразделение учёных на Земле, которые годами сидели над этим проектом по гранту департамента обороны EarthGov. Совещания. отчёты на сто страниц. Бесконечные слайды с графиками. Десятки вариантов бамбука, признанных «неудовлетворительными». И, наконец, победный релиз: боевой стратегический бамбук для использования в глубоких космических миссиях.
Вся эта инженерно-биологическая роскошь — только ради того, чтобы где-то очень далеко от Солнца у кого-то в корабле было место, где растёт что-то живое.
Я аккуратно, по инструкции, оттаял их в большом пузыре чуть тёплой воды и высадил в секции: в блоках на полу и на потолке оранжереи — очевидно, они и были предназначены именно для них. Питательный раствор подавался прямо в стебель, вместе со стимуляторами роста. И мне вдруг показалось правильным высадить бамбук так, чтобы стебли росли навстречу друг другу — две зелёные реки, тянущиеся сквозь невесомость.
В порыве энтузиазма я нашёл в изрядно побитом архиве принтера модели японских фонариков «под камень» со светодиодными огоньками, напечатал несколько из пластика и закрепил их на полу оранжереи. Получилось нечто… тёплое. Почти домашнее.
За этой работой меня и застала Алиса — как раз после тренировочной сессии. Я непроизвольно задержал взгляд на её обтягивающем спортивном костюме. Вспотевшая, раскрасневшаяся после зала, она выглядела… хорошо.
Похоже, мой совет она восприняла всерьёз: либо её убедили мои рассуждения о потере мышечной массы и снижении плотности костей, либо… она всё ещё не до конца верила, что мне можно возражать. Даже мягко.
— Решил начать здоровый образ жизни, Алекс? — спросила она, проплывая мимо подрастающих стеблей. Впервые она пропустила «капитан». Это… порадовало.
— Что-то вроде того, — пожал я плечами.
Алиса кивнула на фонарики:
— А сад камней планируется?
— Скорее сад созерцания, — ответил я. — Kare-sansui. Сухой сад.
Настоящий здесь построить сложно. Во-первых — песок. В невесомости это плохая идея, он будет летать повсюду.
Во-вторых, у сухого сада есть правило: из любой точки должно быть видно только одиннадцать камней из двенадцати. Двенадцатый всегда остаётся скрытым.
Символ того, что мир никогда не завершён. И что мы — кем бы себя ни считали — никогда не видим картину полностью.
Алиса тихо усмехнулась.
— В нашем случае это слишком буквально.
Я тоже улыбнулся.
— Зато бамбук будет расти. Хоть что-то здесь будет вести себя предсказуемо.
Она на мгновение задержалась рядом со мной — не так близко, чтобы можно было назвать это доверием, но уже достаточно, чтобы назвать это присутствием.
— Красиво, — сказала она после паузы. — Немного… неправдоподобно. Но красиво.
Алиса медленно оттолкнулась от поручня и плавно отлетела к обзорному окну. Как раз наступил ночной цикл: внутренние приглушили свет и чёрное стекло превратилось в настоящую космическую бездну. Звёзды сияли ярко и остро, как если бы кто-то проколол ткань Вселенной тысячью игл. Она долго смотрела в глубокую темноту, прежде чем заговорить:
— Мы правда… в Облаке Оорта?
— Да, — ответил я.
Она кивнула, и голос её стал тише, почти задумчивым:
— Я читала, что здесь живут люди. Настоящие. Такие же, как мы… или уже не совсем такие. Реакторы. Принтеры. Замкнутые экосистемы. Инфопакеты с Земли. Маленькие общества, которые привыкли жить без центра и без приказов… ОПЗ контролирует одну станцию в Оорте.
Какую ещё станцию? “Станция «Колыбель» (Cradle Station) — крупнейший форпост человечества в облаке Орта и официальное представительство ОПЗ во внешней системе. Располагается на стабильной солнечной орбите с периодом обращения около восьми тысяч лет. Является многоуровневой вращающейся конструкцией, обеспечивающей искусственную гравитацию, и поддерживает постоянное население…” Я оборвал назойливого Искина.
Пауза. Алиса продолжала.
— Кланы. Коммуны. Странные культы. Свой порядок. Свои войны. Свои боги.
Она немного наклонила голову, не отводя глаз от звёзд:
— Пишут, что многие из них уже даже не совсем похожи на людей. Не всегда внешне — внутренне. Они жили здесь поколениями. Их дети не знают гравитации. Их тела никогда не ходили по земле. Они не падали, не вставали, не держали вес. Они растут в этом… океане пустоты. И для них это — нормально.
Она замолчала.
Я ждал.
— Никогда не думала, что окажусь здесь, — тихо сказала она. — Это же… почти другой мир. Практически полностью отрезанный расстоянием. Почти другая цивилизация.
Она выдохнула.
— А мы влетаем сюда как чужие. И даже не знаем, кто нас там ждёт — люди или что-то, что когда-то было людьми. Это она про жителей Оорта или про меня?
Она отвернулась от окна.
— Только всё это — теперь не для меня, — сказала она глухо.
И только тогда я заметил слёзы. В невесомости они не летят каплями — они застревают в глазницах, налипают плотным желе, будто глаза вдруг стали чужими, залитыми жидким стеклом.
— Я прочитала отчёты автодока и криокамеры, — продолжила она. — Ты поленился их закрыть.
Она говорила спокойно. Слишком спокойно.
— Год. Максимум полтора. Вот сколько я здесь протяну.
Я сжал зубы.
— Алиса…
— Не перебивай.
Она закрыла глаза, потом снова открыла — и гнев в них спорил со страхом.
— Блейк… Алекс, ты можешь построить оранжерею, японские фонарики, разговаривать со мной мягким голосом и играть в человечность, — сказала она устало. — Но это место и без тебя убивает меня каждую секунду. Просто… медленно.
Она подняла руку и какое-то время смотрела на неё так, словно ожидала увидеть, как сквозь кожу просятся космические лучи.
— Я этого не чувствую, — прошептала она. — Пока не чувствую. Когда я начну слепнуть, когда начнут выпадать волосы?
Она сглотнула.
— Что мы вообще здесь забыли, Алекс?
Я едва не сказал вслух то, что рвалось наружу: Понятия не имею. Хотел спросить у тебя то же самое.
Но удержался.
— Алиса, — сказал я медленно. — Не год и не полтора.
Я поднял ладони, как будто мог физически удержать её страх на расстоянии.
— В автодоке есть протоколы лечения. Стимуляторы каспаз и костного мозга. Библиотека стволовых клеток. Люди живут в Оорте десятилетиями — и живут, а не просто доживают. Это не смертный приговор.
Она молчала. В этом молчании больше не было паники — только усталость и злость на мир, который не спросил её согласия.
— И потому нам не обязательно здесь оставаться. Я отвезу тебя на станцию, — нашёлся я. — На «Колыбель». Ты сама сказала: здесь есть станция. Корабль исправен. Мы дотянем.
Она прищурилась.
— Осторожнее с надеждами, Алекс, — тихо сказала она. — Я ведь могу и поверить.
В голосе не было ни иронии, ни обвинения — только предупредительный холод, как рукой коснуться стекла обзорного купола.
Она глубоко вдохнула.
— Я пойду спать. В VR, — добавила с едва заметным вызовом. — Там, по крайней мере, солнце греет.
Она стёрла пальцами слёзы — густые, тяжёлые капли, зависшие в невесомости — и, не оглядываясь, оттолкнулась от поручня. Пролетела мимо молодой зелени бамбука, мимо крошечных фонариков, будто и не замечая их. Я остался один среди зелени и тёплого воздуха. Бамбук шелестел на потоках вентиляции, как будто здесь действительно был ветер.
«Нам нужно поговорить». Эти слова никогда не означают ничего хорошего.
Их говорят близкие, когда собираются уйти навсегда.
Их произносит начальство, кладя на стол аккуратно сложенное увольнение.
Их шепчут, когда делают шаг, после которого уже нельзя будет вернуться назад.
Когда слышишь «нам нужно поговорить», мир вокруг будто замирает. Воздух становится плотнее. Время начинает растягиваться, как резина. И ты уже знаешь: сейчас будет серьёзный, взрослый разговор — тот самый, от которого бежать бесполезно.
Потому что иногда через него нужно пройти. Потому что жить в подвешенной пустоте — хуже. Потому что неизвестность всегда кусает больнее, чем самая горькая правда.
Правда действительно может причинять боль. Может разрушить привычные представления о мире и показать то, от чего хотелось отводить взгляд. Но правда хотя бы ставит последний штрих, закрывает старую страницу. А закрытая страница — это уже первый шаг к следующей. Даже если она начинается с боли. Порой именно это и нужно, чтобы продолжить движение.
А ещё эти слова всегда означают одно: тот, кто их произносит, уже всё для себя решил. Просто теперь твоя очередь — услышать.
Наш разговор с Алисой всё-таки состоялся — на вторую неделю после её пробуждения. Не раньше. И, пожалуй, не позже, чем нужно.
Я сидел в командном центре и разбирался с навигационной системой. Связь по-прежнему не работала, но хотя бы стало ясно, где мы и как сюда попали.
Мы покинули Солнечную систему два года назад, где-то на орбите Марса. Разгон был долгим, неправильным, почти безумным. Корабельный искин вышел из строя в момент манёвра, двигатели остались на максимальной тяге, пока не перегрелась система охлаждения. Они работали три дня подряд — и только автоматика спасла корабль от превращения в длинную сияющую мёртвую стрелу, навсегда выброшенную из системы в бесконечность. Мы набрали отличную скорость. А потом — тишина.
Два года глухого дрейфа. Без курса. Без цели. Просто инерция.
Две недели назад искин провёл аварийный перезапуск. Системы пришли в себя. Корабль затормозил… и вместе с ним очнулся и я.
И вот теперь я наконец знал, куда мы летим. Точнее — откуда и как далеко ушли.
И, глядя на эту безжалостно спокойную голографическую траекторию, я понял ещё одну вещь. Разговор с Алисой неизбежен.
Она давно научилась ходить по кораблю так, будто её здесь не было вовсе. Только отразилась в свечении навигационной голограммы — тонкая фигура, собранная, уже сильнее, чем две недели назад. Волосы собраны, взгляд прямой. Не испуганный — усталый и напряжённый. “Неавторизованный персонал на мостике” - отозвался искин.
— Нам нужно поговорить, — сказала она.
Я кивнул и отстегнулся от ложемента.
— Да. Нам нужно поговорить.
Алиса подлетела к одному из контрольных кресел и привычно закрепилась кончиком носка за спинку. Мы смотрели друг на друга, но в этот раз она не отводила глаза.
И, кажется, именно в этот момент корабль стал казаться меньше — замкнутым пространством, где два человека наконец перестают прятаться друг от друга за обрывками фраз и напускной вежливости.
— Блейк… — начала Алиса. Голос сорвался, она сглотнула и продолжила ровнее, но жёстче. — Я не знаю, в какую игру ты играешь. Ремонтом занимаешься, гидропонный сад построил… заботишься. Не то чтобы мне было плохо. Но не подумай, что я поверила в твою внезапную «реабилитацию». Или в потерю памяти.
Я медленно выдохнул. Слова могут ранить. Иногда — убивать. И сейчас каждое из них нужно было выбирать осторожно.
— Я правда ничего не помню. Два года назад был удар по кораблю. По характеру — вероятнее всего ядерный. ЭМП сжёг системы, искин умер, двигатели ушли в разгон на три дня, потом автоматика—
— Ну да, конечно, — перебила она, голос мгновенно стал резче. — Самая удобная в мире амнезия.
Её накрыло. Это было видно. Щёки пошли пятнами, дыхание ускорилось, взгляд стал слишком ярким — таким бывают глаза человека, которого слишком долго заставляли молчать.
— Только знаешь, — она почти выплюнула слова, — я ни черта тебе не верю.
Я кивнул. Не потому, что соглашался. Потому что она имела на это право.
— Это логично.
— Да плевать, мне, логично это или нет! — взорвалась она.
Может ты действительно стёр себе память, потому что устал смотреться в зеркало. Но я тебе напомню, какой ты великий вечный солдат и защитник солнечной системы. Трехкратный кавалер алмазного ордена земли с дубовыми листьями. Помнишь ты мне дал одну из медалек тогда на транспорте.
— Алиса—
— НЕ ПЕРЕБИВАЙ!
Я замолчал.
Она сглотнула и почти прошептала:
— Ты не имеешь права приходить ко мне сейчас с чистыми глазами и говорить: «Я ничего не помню». Потому что, если ты ничего не помнишь — это слишком удобно. А если помнишь… и просто делаешь вид…
У меня перехватило дыхание. Не потому, что я не верил. Потому что верил слишком легко.
— Я не прошу тебя верить, — сказал я тихо. — Я прошу только одного: проверить. Сравнить не слова — поступки.
В целом решение логичное: «Птица» — модульный корабль, каждый крупный блок имел собственные двигатели малой тяги и мог какое-то время функционировать автономно. При необходимости можно было состыковать только релятивистский щит, командный центр и двигатели — остальное могло пережидать отдельно в виде станции. А связь и управление, разумеется, должны были работать всегда.
Прекрасная инженерная идея.
И чудовищно неудобная — с точки зрения человека, которому теперь предстояло туда лезть.
Блоки были тяжёлыми, громоздкими, с десятками соединений, которые приходилось проверять вручную. Да, в невесомости они ничего не весили — зато обладали отменной инерцией и норовили развернуться так, чтобы именно самым неудобным ребром ударить по скафандру. В целом с ними можно было справиться и в одиночку. На практике это означало несколько длинных выходов в открытый космос, каждый из которых был наполнен мелкими, но вполне реальными рисками.
Я просчитывал схемы креплений, маршруты кабелей, порядок работ — и всё равно где-то в голове навязчиво крутилась мысль: желательно бы иметь рядом ещё одну пару рук. Или хотя бы человека, который сможет в нужный момент подстраховать, подать инструмент, удержать платформу, если что-то пойдёт не так.
И я поймал себя на том, что думаю не просто о «втором члене экипажа», а конкретно об Алисе.
Как у неё с опытом внекорабельной деятельности?
Летала ли она когда-нибудь сама, а не как пассажир?
Справится ли… и захочет ли вообще мне помогать?
Вопросов становилось больше, чем ответов, и от этого мысль о предстоящей работе казалась ещё более холодной и пустой — как и тот самый сервисный «островок» за бортом.
Добрался я и до гидропонного сада.
Сначала — самое приятное: я без сожаления выкосил засохшие стебли конопли и с некоторым удовлетворением отправил их в утилизатор. Поменял фильтры, заменил пришедший в негодность гель для корней, прикрутил обратно датчики дыма — на всякий случай.
Пакет семян лежал в хранилище нетронутым. Я что, правда держал тут сад исключительно ради травы? Большинство упаковок было просрочено уже лет пять как, но помидоры, салат, огурцы — хоть что-то должно выжить. Жизнь упрямая штука.
Зато в блоке криокамер, в жидком азоте, я нашёл кое-что куда более интересное — ростки генно-модифицированного бамбука, устойчивого к радиации (тут следовало мысленно поблагодарить биоинженеров Hamamatsu Biotech за их фирменную тороидальную упаковку ДНК) и специально оптимизированного для роста в невесомости.
Я на секунду замер, глядя на аккуратно маркированные пакеты, и отчётливо представил себе целое подразделение учёных на Земле, которые годами сидели над этим проектом по гранту департамента обороны EarthGov. Совещания. отчёты на сто страниц. Бесконечные слайды с графиками. Десятки вариантов бамбука, признанных «неудовлетворительными». И, наконец, победный релиз: боевой стратегический бамбук для использования в глубоких космических миссиях.
Вся эта инженерно-биологическая роскошь — только ради того, чтобы где-то очень далеко от Солнца у кого-то в корабле было место, где растёт что-то живое.
Я аккуратно, по инструкции, оттаял их в большом пузыре чуть тёплой воды и высадил в секции: в блоках на полу и на потолке оранжереи — очевидно, они и были предназначены именно для них. Питательный раствор подавался прямо в стебель, вместе со стимуляторами роста. И мне вдруг показалось правильным высадить бамбук так, чтобы стебли росли навстречу друг другу — две зелёные реки, тянущиеся сквозь невесомость.
В порыве энтузиазма я нашёл в изрядно побитом архиве принтера модели японских фонариков «под камень» со светодиодными огоньками, напечатал несколько из пластика и закрепил их на полу оранжереи. Получилось нечто… тёплое. Почти домашнее.
За этой работой меня и застала Алиса — как раз после тренировочной сессии. Я непроизвольно задержал взгляд на её обтягивающем спортивном костюме. Вспотевшая, раскрасневшаяся после зала, она выглядела… хорошо.
Похоже, мой совет она восприняла всерьёз: либо её убедили мои рассуждения о потере мышечной массы и снижении плотности костей, либо… она всё ещё не до конца верила, что мне можно возражать. Даже мягко.
— Решил начать здоровый образ жизни, Алекс? — спросила она, проплывая мимо подрастающих стеблей. Впервые она пропустила «капитан». Это… порадовало.
— Что-то вроде того, — пожал я плечами.
Алиса кивнула на фонарики:
— А сад камней планируется?
— Скорее сад созерцания, — ответил я. — Kare-sansui. Сухой сад.
Настоящий здесь построить сложно. Во-первых — песок. В невесомости это плохая идея, он будет летать повсюду.
Во-вторых, у сухого сада есть правило: из любой точки должно быть видно только одиннадцать камней из двенадцати. Двенадцатый всегда остаётся скрытым.
Символ того, что мир никогда не завершён. И что мы — кем бы себя ни считали — никогда не видим картину полностью.
Алиса тихо усмехнулась.
— В нашем случае это слишком буквально.
Я тоже улыбнулся.
— Зато бамбук будет расти. Хоть что-то здесь будет вести себя предсказуемо.
Она на мгновение задержалась рядом со мной — не так близко, чтобы можно было назвать это доверием, но уже достаточно, чтобы назвать это присутствием.
— Красиво, — сказала она после паузы. — Немного… неправдоподобно. Но красиво.
Алиса медленно оттолкнулась от поручня и плавно отлетела к обзорному окну. Как раз наступил ночной цикл: внутренние приглушили свет и чёрное стекло превратилось в настоящую космическую бездну. Звёзды сияли ярко и остро, как если бы кто-то проколол ткань Вселенной тысячью игл. Она долго смотрела в глубокую темноту, прежде чем заговорить:
— Мы правда… в Облаке Оорта?
— Да, — ответил я.
Она кивнула, и голос её стал тише, почти задумчивым:
— Я читала, что здесь живут люди. Настоящие. Такие же, как мы… или уже не совсем такие. Реакторы. Принтеры. Замкнутые экосистемы. Инфопакеты с Земли. Маленькие общества, которые привыкли жить без центра и без приказов… ОПЗ контролирует одну станцию в Оорте.
Какую ещё станцию? “Станция «Колыбель» (Cradle Station) — крупнейший форпост человечества в облаке Орта и официальное представительство ОПЗ во внешней системе. Располагается на стабильной солнечной орбите с периодом обращения около восьми тысяч лет. Является многоуровневой вращающейся конструкцией, обеспечивающей искусственную гравитацию, и поддерживает постоянное население…” Я оборвал назойливого Искина.
Пауза. Алиса продолжала.
— Кланы. Коммуны. Странные культы. Свой порядок. Свои войны. Свои боги.
Она немного наклонила голову, не отводя глаз от звёзд:
— Пишут, что многие из них уже даже не совсем похожи на людей. Не всегда внешне — внутренне. Они жили здесь поколениями. Их дети не знают гравитации. Их тела никогда не ходили по земле. Они не падали, не вставали, не держали вес. Они растут в этом… океане пустоты. И для них это — нормально.
Она замолчала.
Я ждал.
— Никогда не думала, что окажусь здесь, — тихо сказала она. — Это же… почти другой мир. Практически полностью отрезанный расстоянием. Почти другая цивилизация.
Она выдохнула.
— А мы влетаем сюда как чужие. И даже не знаем, кто нас там ждёт — люди или что-то, что когда-то было людьми. Это она про жителей Оорта или про меня?
Она отвернулась от окна.
— Только всё это — теперь не для меня, — сказала она глухо.
И только тогда я заметил слёзы. В невесомости они не летят каплями — они застревают в глазницах, налипают плотным желе, будто глаза вдруг стали чужими, залитыми жидким стеклом.
— Я прочитала отчёты автодока и криокамеры, — продолжила она. — Ты поленился их закрыть.
Она говорила спокойно. Слишком спокойно.
— Год. Максимум полтора. Вот сколько я здесь протяну.
Я сжал зубы.
— Алиса…
— Не перебивай.
Она закрыла глаза, потом снова открыла — и гнев в них спорил со страхом.
— Блейк… Алекс, ты можешь построить оранжерею, японские фонарики, разговаривать со мной мягким голосом и играть в человечность, — сказала она устало. — Но это место и без тебя убивает меня каждую секунду. Просто… медленно.
Она подняла руку и какое-то время смотрела на неё так, словно ожидала увидеть, как сквозь кожу просятся космические лучи.
— Я этого не чувствую, — прошептала она. — Пока не чувствую. Когда я начну слепнуть, когда начнут выпадать волосы?
Она сглотнула.
— Что мы вообще здесь забыли, Алекс?
Я едва не сказал вслух то, что рвалось наружу: Понятия не имею. Хотел спросить у тебя то же самое.
Но удержался.
— Алиса, — сказал я медленно. — Не год и не полтора.
Я поднял ладони, как будто мог физически удержать её страх на расстоянии.
— В автодоке есть протоколы лечения. Стимуляторы каспаз и костного мозга. Библиотека стволовых клеток. Люди живут в Оорте десятилетиями — и живут, а не просто доживают. Это не смертный приговор.
Она молчала. В этом молчании больше не было паники — только усталость и злость на мир, который не спросил её согласия.
— И потому нам не обязательно здесь оставаться. Я отвезу тебя на станцию, — нашёлся я. — На «Колыбель». Ты сама сказала: здесь есть станция. Корабль исправен. Мы дотянем.
Она прищурилась.
— Осторожнее с надеждами, Алекс, — тихо сказала она. — Я ведь могу и поверить.
В голосе не было ни иронии, ни обвинения — только предупредительный холод, как рукой коснуться стекла обзорного купола.
Она глубоко вдохнула.
— Я пойду спать. В VR, — добавила с едва заметным вызовом. — Там, по крайней мере, солнце греет.
Она стёрла пальцами слёзы — густые, тяжёлые капли, зависшие в невесомости — и, не оглядываясь, оттолкнулась от поручня. Пролетела мимо молодой зелени бамбука, мимо крошечных фонариков, будто и не замечая их. Я остался один среди зелени и тёплого воздуха. Бамбук шелестел на потоках вентиляции, как будто здесь действительно был ветер.
Глава 4
«Нам нужно поговорить». Эти слова никогда не означают ничего хорошего.
Их говорят близкие, когда собираются уйти навсегда.
Их произносит начальство, кладя на стол аккуратно сложенное увольнение.
Их шепчут, когда делают шаг, после которого уже нельзя будет вернуться назад.
Когда слышишь «нам нужно поговорить», мир вокруг будто замирает. Воздух становится плотнее. Время начинает растягиваться, как резина. И ты уже знаешь: сейчас будет серьёзный, взрослый разговор — тот самый, от которого бежать бесполезно.
Потому что иногда через него нужно пройти. Потому что жить в подвешенной пустоте — хуже. Потому что неизвестность всегда кусает больнее, чем самая горькая правда.
Правда действительно может причинять боль. Может разрушить привычные представления о мире и показать то, от чего хотелось отводить взгляд. Но правда хотя бы ставит последний штрих, закрывает старую страницу. А закрытая страница — это уже первый шаг к следующей. Даже если она начинается с боли. Порой именно это и нужно, чтобы продолжить движение.
А ещё эти слова всегда означают одно: тот, кто их произносит, уже всё для себя решил. Просто теперь твоя очередь — услышать.
Наш разговор с Алисой всё-таки состоялся — на вторую неделю после её пробуждения. Не раньше. И, пожалуй, не позже, чем нужно.
Я сидел в командном центре и разбирался с навигационной системой. Связь по-прежнему не работала, но хотя бы стало ясно, где мы и как сюда попали.
Мы покинули Солнечную систему два года назад, где-то на орбите Марса. Разгон был долгим, неправильным, почти безумным. Корабельный искин вышел из строя в момент манёвра, двигатели остались на максимальной тяге, пока не перегрелась система охлаждения. Они работали три дня подряд — и только автоматика спасла корабль от превращения в длинную сияющую мёртвую стрелу, навсегда выброшенную из системы в бесконечность. Мы набрали отличную скорость. А потом — тишина.
Два года глухого дрейфа. Без курса. Без цели. Просто инерция.
Две недели назад искин провёл аварийный перезапуск. Системы пришли в себя. Корабль затормозил… и вместе с ним очнулся и я.
И вот теперь я наконец знал, куда мы летим. Точнее — откуда и как далеко ушли.
И, глядя на эту безжалостно спокойную голографическую траекторию, я понял ещё одну вещь. Разговор с Алисой неизбежен.
Она давно научилась ходить по кораблю так, будто её здесь не было вовсе. Только отразилась в свечении навигационной голограммы — тонкая фигура, собранная, уже сильнее, чем две недели назад. Волосы собраны, взгляд прямой. Не испуганный — усталый и напряжённый. “Неавторизованный персонал на мостике” - отозвался искин.
— Нам нужно поговорить, — сказала она.
Я кивнул и отстегнулся от ложемента.
— Да. Нам нужно поговорить.
Алиса подлетела к одному из контрольных кресел и привычно закрепилась кончиком носка за спинку. Мы смотрели друг на друга, но в этот раз она не отводила глаза.
И, кажется, именно в этот момент корабль стал казаться меньше — замкнутым пространством, где два человека наконец перестают прятаться друг от друга за обрывками фраз и напускной вежливости.
— Блейк… — начала Алиса. Голос сорвался, она сглотнула и продолжила ровнее, но жёстче. — Я не знаю, в какую игру ты играешь. Ремонтом занимаешься, гидропонный сад построил… заботишься. Не то чтобы мне было плохо. Но не подумай, что я поверила в твою внезапную «реабилитацию». Или в потерю памяти.
Я медленно выдохнул. Слова могут ранить. Иногда — убивать. И сейчас каждое из них нужно было выбирать осторожно.
— Я правда ничего не помню. Два года назад был удар по кораблю. По характеру — вероятнее всего ядерный. ЭМП сжёг системы, искин умер, двигатели ушли в разгон на три дня, потом автоматика—
— Ну да, конечно, — перебила она, голос мгновенно стал резче. — Самая удобная в мире амнезия.
Её накрыло. Это было видно. Щёки пошли пятнами, дыхание ускорилось, взгляд стал слишком ярким — таким бывают глаза человека, которого слишком долго заставляли молчать.
— Только знаешь, — она почти выплюнула слова, — я ни черта тебе не верю.
Я кивнул. Не потому, что соглашался. Потому что она имела на это право.
— Это логично.
— Да плевать, мне, логично это или нет! — взорвалась она.
Может ты действительно стёр себе память, потому что устал смотреться в зеркало. Но я тебе напомню, какой ты великий вечный солдат и защитник солнечной системы. Трехкратный кавалер алмазного ордена земли с дубовыми листьями. Помнишь ты мне дал одну из медалек тогда на транспорте.
— Алиса—
— НЕ ПЕРЕБИВАЙ!
Я замолчал.
Она сглотнула и почти прошептала:
— Ты не имеешь права приходить ко мне сейчас с чистыми глазами и говорить: «Я ничего не помню». Потому что, если ты ничего не помнишь — это слишком удобно. А если помнишь… и просто делаешь вид…
У меня перехватило дыхание. Не потому, что я не верил. Потому что верил слишком легко.
— Я не прошу тебя верить, — сказал я тихо. — Я прошу только одного: проверить. Сравнить не слова — поступки.
