Самое главное, что никого отторжения, которым меня пугал когда-то Наследник и которое испытывала раньше Ана, нет.
– Ты просто слишком долго убегала от меня, – с улыбкой возмущаюсь по этому поводу. Но это именно так – рядом со мной у Аны нет отторжения, и ее дар становится стабильным. Восстанавливая прошлое, она смогла вспомнить, что всегда чувствовала себя лучше, а дар удивлял ее после того, как мы были вместе. Какой долгий путь пришлось пройти, чтобы понять очевидное! У нас одно янтарное сердце на двоих. Оно разлетелось на тысячи брызг той ночью, но мы собрали их, шагая друг к другу и впитывая осколки каждой клеточкой своих тел... Из испытаний и перенесенной боли выплавился драгоценный камень, который хранится в тайнике наших душ.
Так что Ана скользит, испытывая только легкость, и делает это, на мой взгляд, слишком часто. Особенно дома, так что совсем не слышно ее и без того легких шагов.
– Как Гая, – улыбается она на мое ворчание и рассказывает в тысячный раз о своей подруге и служанке. – Скольжу по дому, как Гая.
Потом разглаживает мой нахмуренный лоб поцелуями.
– Не волнуйся, я знаю, что делаю. Ты не представляешь, как это здорово – скользить вдвоем и чувствовать такую легкость!
Когда Ана так говорит, я вспоминаю Хайделберг, и у меня появляются подозрения, что это маленькая месть за то, что не сразу признался – в тот день на душе мне стало легко, потому что я оставил в доме Татьяны все сомнения вместе с желанием освободиться от Тайны. Увидел ее испуганную, обиженную в прихожей дома ведьмы, и понял, что никаким духам не позволю забрать у меня чувства к ней. Мне стало ЛЕГКО, потому что я принял, что Ана – часть меня.
– Я не волнуюсь. Я тебе доверяю, – говорю ей осторожно, прикусывая ее нижнюю губу. Такую пухлую, такую сладкую...
Вру насчет волнения. Говорю правду о доверии.
Однажды Давид сказал, что высокомерие в любом его проявлении наказуемо. Наверное, я слишком серьезно отнесся к его словам, потому что духи, боги, судьба – (добрый!) Шляпник, меня от высокомерия лечат. Мне, посмевшему увериться, что видел все грани страха, пришлось познакомиться с его новой разновидностью.
Ана вернулась в мир, где есть мотоциклы! Так что, крича от восторга, она мчит по дорогам на старенькой Хонде, и, закладывая виражи, скользит на короткие мгновения. Примостившись сзади нее, я закрываю от ужаса глаза и пытаюсь контролировать сначала дрожь рук, потом кривую улыбку на лице, а после очередного сумасшедшего рейда иду менять промокшую от холодного пота футболку. Я научился брать с собой одну или две, про запас.
Вот такой он, мой новый страх – замирать на каждом повороте, при каждом скольжении, чувствовать биение сердца в горле, когда рядом проносятся другие машины, и понимать, что не смогу лишить Ану этого удовольствия. Она снова залезет на байк и, искупав меня в холодном поту, согреет счастьем, льющемся из ее глаз.
Конечно, мне трудно бороться с желанием укрыть, спрятать любимую беременную женщину от всего мира или запретить ей даже близко подходить к опасностям. Но с Аной так нельзя. Доверие – это еще одна грань любви. Тайна заслужила его. Глупо думать, что она не способна оценить свои возможности и ради забавы станет рисковать нашим ребенком. Скользящая с грацией кошки и силой львицы, лишенная детства и семьи девочка, из которой пытались сделать безвольное орудие, она смогла стать собой и нарисовать свои собственные рисунки не только на моей спине.
Поэтому я понимаю, что Ана не просто так тащит меня в горы или скользит по дороге, окольцованной сотней туннелей между Монте-Карло и Пизой, или спешит увидеть множество городов. Она делится с маленьким жадным чудом внутри нее своими эмоциями, наполняет его крошечное сердце силой и учит радоваться жизни.
Она сильная, моя Ана.
И такая нежная.
Чувственная... как само соблазнение и сладкий порок.
То вдруг беспокойная и непосредственная, как ребенок, торопящийся познавать мир.
Всякая. И вся – моя...
Тайна.
С ней опасно ссорится или спорить. На этот случай я даже купил себе велосипедный шлем. Иногда он помогает мне помириться еще до того, как прозвучат первые колючие слова. Я надеваю его на голову и иду на разговор. Тайна смеется, не сердится и перебирает потом волосы у меня на затылке, спрашивая, когда я покажу ей волка.
А еще Ана любит слушать сказки и просит выдумывать для нее красивые истории.
– Расскажи мне вот эту, – Тайна скользнула одним утром в комнату, где я работал. У нее в руках был красочный выпуск Приве с фотографиями Карины и Тажинского.
Я уже видел эту статью на целый разворот некачественных снимков с несколькими строчками текста и названием: «Их соединила трагедия и чудо».
Ана устроилась у меня на коленях, для чего пришлось отодвинуться подальше от стола, чтобы мы поместились втроем с сыном, и требовательно посмотрела мне прямо в глаза.
– Карина пришла в себя с первыми лучами солнца, наполнившими рождественские игрушки волшебными огнями, – начал я. – У ее кровати сидел Он. С перебинтованной головой, ссадинами на щеках, синяками под глазами. Синяком на ЛБУ, – я округлил глаза, выделяя последнее слово и намекая на свою многострадальную голову. – В негнущихся от гипса руках помятый рыцарь протягивал Карине свое сердце.
Тайна кивала, соглашаясь, и ждала продолжения.
– Он не наврал ни слова, Ана. Только промолчал! А Карина поверила в чудо, и оно случилось.
– Хорошо, – снова довольный кивок, – теперь про ключ.
– Разве он не разбился, когда ты меня нечаянно уронила?
Мотание головой:
– Он висел на самом видном месте.
– Значит, тогда... Карина увидела драгоценный ключ над головой рыцаря в шлеме из бинтов и решила приоткрыть свое сердце.
На самом деле это русский олигарх сделал сказку правдой, потому что с того момента, как пришел в себя, он оставался рядом с Кариной, выцарапывая ее из липких лап отчаяния, как когда-то Звезда отпаивала меня по ложечке у Смерти. Тажинский даже катал Карину на инвалидной коляске по льду – скользил и падал, разъезжаясь на гладких подошвах дорогих ботинок.
Потом началась череда лучших клиник, лучших специалистов, лекарств, физиотерапевтов. От одной кровати до другой, от коляски к ходункам, к палке, к согнутой в локте руке. Папарацци сумели подсмотреть многое, в том числе момент с коляской на льду. Плохой, темный, смазанный снимок попал в интернет.
Его прислал мне Кайт со словами:
– Все правильно. Я бы так не смог.
Даже на плохом снимке было видно, что Карина улыбается.
Да, Кайту еще предстоит переболеть и прийти в себя. И понять, что его чувства к Волжской больше похожи на поклонение.
За настоящую привязку, по крайней мере, пытаются бороться.
Она делает сильнее.
Учит разрывать стены.
Ана настолько влюблена в свою беременность, что совсем не переживает о потере привычных линий фигуры. Застыв у зеркала, она с интересом изучает изменения в себе и так пристально вглядывается в свое отражение, будто может видеть нашего сына сквозь защитные слои собственного тела.
Я пристрастился подглядывать за ней. По утрам или вечерам, ожидая этого удивительного взгляда и наслаждаясь каждым мгновением.
Ана не пытается скрывать исчезнувшую талию или выпирающий вперед живот фасонами одежды. Более того, она тянула и тянула с датой свадьбы, искала причины, почему торжество должно состояться позже, еще и еще на пару недель. Потом еще на одну. Так что пришлось воспользоваться серьезным аргументом – раздувшимся как гелиевый баллон животом Джини, в котором копошатся две беспокойные девочки, пока на лице Куна растет выражение растерянности и отчаянного страха. Он не знает, что делать с таким быстро растущим счастьем.
Жена брата и Ана плохо начали, но туалеты – не лучшее место для знакомств, даже если это уборные пятизвездочного отеля в Санкт-Морице. Теперь все напряженные и раздраженные взгляды в сторону Тайны остались позади. Мои родственники и друзья поняли, что она – часть меня. Я – это я, пока мы вместе. И приняли.
А Ана? Она не спешит распахивать всем душу. Прежде всего там место для меня и нашего сына. Но я уверен, что со временем ее семьей станут и Ван Дорны, и некоторые представители Вальдштейнов. (Одна из них, с настойчивостью бойца Крав Маги, уже добилась некоторых успехов). Для остальных это тоже обязательно случится. Позже. Когда-нибудь после нашей свадьбы. Которую Тайна так долго оттягивала, чтобы…
– Все видели, какая я большая, и мучились вопросом, как у бегемота получилось отхватить себе такого завидного жениха.
Да. Именно так. Ане хотелось, чтобы всем был виден ее живот. Или чтобы наш сын стал заметным участником торжества.
Он, кажется, согласен с ней. Я прикладываю руки к животу Тайны, чтобы почувствовать легкие удары пяток, локтей, коленей в мои ладони. Сын прячется внутри, но его нетерпение слишком заметно – он торопится стать частью всех миров, чтобы научиться разрывать их стены. Я целую давно исчезнувшее углубление на животе любимой и шепчу, чтобы сын был осторожен и ласков с этой стеной. Сын прикладывает с другой стороны ухо и слушает.
Слушается. Потому что беременность Аны проходит легко.
Первые месяцы после возвращения из Долины мы жили в моей квартире в Зандворте, но совсем не по-голландски закрывали плотными шторами витражное окно, чтобы не делиться своим счастьем даже со Вселенной. Нам важно было побыть вдвоем. И говорить. Или молчать. Потому что, чтобы понимать друг друга – порой не надо слов.
Перед свадьбой я увез Тайну на две недели в Брюссель, и мы вместе читали истории на стенах его домов и придумывали свои собственные каждую ночь. И каждый день...
«Как кролики, Бэй... мы с тобой просто тванские кролики!» – смеялась Ана и смотрела на меня так, что я мог думать только о ее губах на своем теле и снова желать того момента когда мы станем одним целым и для нас будут рождаться далекие звезды.
В Брюсселе мы встретились с Гордоном и Кики, которые не могли приехать на торжество, потому что Кики снова ложилась в клинику.
Ана начала кусать губы еще во время разговора. Все было хорошо, даже слишком. У меня тоже плакало от тоски сердце, когда я смотрел на них. На то, как Кики тянулась из своей темноты к свету, который зажигал для нее Стенли. Детектив с совершенно не романтичной внешностью развешивал и развешивал вдоль темной дороги светильники, чтобы его любимая не сбилась с пути.
Как же она плакала потом, моя Тайна, прижимаясь ко мне всем телом и прячась подмышку. (Там пахнет для нее домом. И это тоже безграничное счастье – понимать, что являешься для любимого человека домом!)
Она плакала под моей рукой, едва не искупав меня в соленом душе.
– Такая красивая. Такая... Даже ослепленный Кайрой Мирн увидел это. Я сделаю. Бэй, – Ана затихла... на целых несколько минут. – У меня осталось немного чернил.
– Ана, Кики не имеет никакого отношения к Скользящим, Вальдштейнам, Долине, дару. Ты же говорила, что знаки не могут наделить тем, чего нет.
– А у них есть, – Ана села на кровати и смотрела на меня. Встрепанная, с распухшими губами, покрасневшими глазами. Самый красивый губастый бегемотик во всех мирах. – Ты же сам видел. Есть. Он ее держит. Чудом, но держит, а она тянется. Бэй. Значит, у меня получится.
Я смотрел на нее и понимал: в нарушение всех законов и правил у нее – получится.
Шляпник услышит.
Потому что...
Кардинал исчез еще перед нашим возвращением. Пропал со своего любимого холма в парке рядом с замком, пока Рай отвернулся. Осталась одна коляска, со сбившимся под колеса пледом.
Даже вопросов задавать Ане не нужно было.
– Он расстался с коляской, – равнодушно обронила она, пока на ее лице разгоралась победоносная улыбка.
Ну что ж. Анджи в Долине. Не верится, что такого, как он, размажет между мирами. Как сложится жизнь Кардинала под небом с тремя лунами? Может быть, это его наказание. Может – второй шанс.
Мы не ведем разговоров о неслучившемся, у прошлого не бывает «если». Рисунок наших судеб сложился так, что мы с Аной вместе, и вместе рисуем наше общее будущее. Что случилось с гобеленом, Долиной, Наследниками – правильно, знает только мужик, увлекающийся плетением макраме.
– Ты снова станешь детективом и будешь надолго уезжать в погоне за преступниками и преступлениями? – с замиранием спрашивает меня Ана.
– Ты – моя самая дальняя дорога. И рядом с тобой звучит зов того, кому я нужен. Я не буду больше искать преступников, но стану следить за тем, чтобы никто не вспомнил о троице успешных грабителей. А еще начну предсказывать погоду. У меня это получается надежнее, чем у синоптиков. Или печь хлеб. А если нам совсем не будет хватать денег, мы поедем в Монте-Карло, и я сорву джек-пот.
– Лас Вегас. Мы поедем с тобой в Лас Вегас, Бэй. Ты обещал мне.
Тайне почему-то нравятся эти сумасшедшие места – Дубай, Монако, Вегас.
– Что тебя туда влечет? Там все пропитано тщеславием, деньгами и высокомерием.
– А еще мечтой.
– Чем?
– На пристани водного такси в Нью-Йорке, откуда можно поехать к статуе Свободы…
– Ты была даже там?
– Очень интересно, между прочим! – Ана стукнула меня по носу, а потом приложила палец к губам, чтобы замолчал и слушал. Я тут же начал прикусывать и целовать ей пальцы. – Так вот, там написано – «Все начинается с мечты». А где еще так явно видно, что чьи-то сумасшедшие идеи становятся реальностью, как не в местах, возникших или живущих против всех правил?
Права она, моя Скользящая Тайна.
Зараженные чьей-то верой, обычные люди создают чудеса. Сорокашестиметровые статуи стоят посреди моря. В песках растут сады и течет вода в каналах, люди катаются на лыжах и останавливаются в отелях в виде парусов, венецианских дворцов, аттракционов и египетских пирамид. Спорят с законами физики артисты цирка Дю Соляйл, и пытаются поймать за хвост птицу удачу все желающие.
Я поймал за драный хвост павлина соседа Гашика. Птица ответила мне возмущенным душераздирающим криком, но перо было необходимо для свадебного подарка невесте.
После долгих выборов, сомнений и уговоров, свадьба была… на Майорке. Для Адроверов Татия – или Ана – должна была остаться в прошлом. Зато высокие стены имения Гашика надежно защищали от любопытных глаз.
Стоило приехать, как «Лисоньку пустили в огород». И даже предложили ей работу. Еще показывая мне свою коллекцию в первый раз, Гашик признавался, что больше всего его привлекают истории, связанные с камнями. Ане кристаллы сами рассказывают свои секреты. Поэтому эти двое слишком часто уединялись в Пещере сокровищ, а меня от ревности спасала только камера внутреннего наблюдения. Я видел, как Ана прислушивается и улыбается одной ей различимым голосам, и напоминал себе: есть города, которых множество, и дороги, чтобы вместе скользить на мотоцикле. Настало время не спешить за Тайной по всем мирам, а оставлять на ее теле свои собственные тайны и рассказывать ей удивительные истории.
А потом была свадьба...
Сколько ни предлагал Давид свое имение, мы выбрали другое место. Небольшой отель в горах на дороге между Сольером и Вальдемосой.
Оливковые деревья кривили ветви в своем безобразно-прекрасном танце, заросли розмарина подмешивали аромат специй к запаху лаванды, моря, олеандра, и бугенвиллея…
Я почти никого не видел и почти ничего не запомнил. Важной была только рука Аны в моей руке. Мы парили вдвоем на невидимых крыльях в горах Майорки, наслаждаясь ветром, свободой и друг другом.
– Ты просто слишком долго убегала от меня, – с улыбкой возмущаюсь по этому поводу. Но это именно так – рядом со мной у Аны нет отторжения, и ее дар становится стабильным. Восстанавливая прошлое, она смогла вспомнить, что всегда чувствовала себя лучше, а дар удивлял ее после того, как мы были вместе. Какой долгий путь пришлось пройти, чтобы понять очевидное! У нас одно янтарное сердце на двоих. Оно разлетелось на тысячи брызг той ночью, но мы собрали их, шагая друг к другу и впитывая осколки каждой клеточкой своих тел... Из испытаний и перенесенной боли выплавился драгоценный камень, который хранится в тайнике наших душ.
Так что Ана скользит, испытывая только легкость, и делает это, на мой взгляд, слишком часто. Особенно дома, так что совсем не слышно ее и без того легких шагов.
– Как Гая, – улыбается она на мое ворчание и рассказывает в тысячный раз о своей подруге и служанке. – Скольжу по дому, как Гая.
Потом разглаживает мой нахмуренный лоб поцелуями.
– Не волнуйся, я знаю, что делаю. Ты не представляешь, как это здорово – скользить вдвоем и чувствовать такую легкость!
Когда Ана так говорит, я вспоминаю Хайделберг, и у меня появляются подозрения, что это маленькая месть за то, что не сразу признался – в тот день на душе мне стало легко, потому что я оставил в доме Татьяны все сомнения вместе с желанием освободиться от Тайны. Увидел ее испуганную, обиженную в прихожей дома ведьмы, и понял, что никаким духам не позволю забрать у меня чувства к ней. Мне стало ЛЕГКО, потому что я принял, что Ана – часть меня.
– Я не волнуюсь. Я тебе доверяю, – говорю ей осторожно, прикусывая ее нижнюю губу. Такую пухлую, такую сладкую...
Вру насчет волнения. Говорю правду о доверии.
Однажды Давид сказал, что высокомерие в любом его проявлении наказуемо. Наверное, я слишком серьезно отнесся к его словам, потому что духи, боги, судьба – (добрый!) Шляпник, меня от высокомерия лечат. Мне, посмевшему увериться, что видел все грани страха, пришлось познакомиться с его новой разновидностью.
Ана вернулась в мир, где есть мотоциклы! Так что, крича от восторга, она мчит по дорогам на старенькой Хонде, и, закладывая виражи, скользит на короткие мгновения. Примостившись сзади нее, я закрываю от ужаса глаза и пытаюсь контролировать сначала дрожь рук, потом кривую улыбку на лице, а после очередного сумасшедшего рейда иду менять промокшую от холодного пота футболку. Я научился брать с собой одну или две, про запас.
Вот такой он, мой новый страх – замирать на каждом повороте, при каждом скольжении, чувствовать биение сердца в горле, когда рядом проносятся другие машины, и понимать, что не смогу лишить Ану этого удовольствия. Она снова залезет на байк и, искупав меня в холодном поту, согреет счастьем, льющемся из ее глаз.
Конечно, мне трудно бороться с желанием укрыть, спрятать любимую беременную женщину от всего мира или запретить ей даже близко подходить к опасностям. Но с Аной так нельзя. Доверие – это еще одна грань любви. Тайна заслужила его. Глупо думать, что она не способна оценить свои возможности и ради забавы станет рисковать нашим ребенком. Скользящая с грацией кошки и силой львицы, лишенная детства и семьи девочка, из которой пытались сделать безвольное орудие, она смогла стать собой и нарисовать свои собственные рисунки не только на моей спине.
Поэтому я понимаю, что Ана не просто так тащит меня в горы или скользит по дороге, окольцованной сотней туннелей между Монте-Карло и Пизой, или спешит увидеть множество городов. Она делится с маленьким жадным чудом внутри нее своими эмоциями, наполняет его крошечное сердце силой и учит радоваться жизни.
Она сильная, моя Ана.
И такая нежная.
Чувственная... как само соблазнение и сладкий порок.
То вдруг беспокойная и непосредственная, как ребенок, торопящийся познавать мир.
Всякая. И вся – моя...
Тайна.
С ней опасно ссорится или спорить. На этот случай я даже купил себе велосипедный шлем. Иногда он помогает мне помириться еще до того, как прозвучат первые колючие слова. Я надеваю его на голову и иду на разговор. Тайна смеется, не сердится и перебирает потом волосы у меня на затылке, спрашивая, когда я покажу ей волка.
А еще Ана любит слушать сказки и просит выдумывать для нее красивые истории.
– Расскажи мне вот эту, – Тайна скользнула одним утром в комнату, где я работал. У нее в руках был красочный выпуск Приве с фотографиями Карины и Тажинского.
Я уже видел эту статью на целый разворот некачественных снимков с несколькими строчками текста и названием: «Их соединила трагедия и чудо».
Ана устроилась у меня на коленях, для чего пришлось отодвинуться подальше от стола, чтобы мы поместились втроем с сыном, и требовательно посмотрела мне прямо в глаза.
– Карина пришла в себя с первыми лучами солнца, наполнившими рождественские игрушки волшебными огнями, – начал я. – У ее кровати сидел Он. С перебинтованной головой, ссадинами на щеках, синяками под глазами. Синяком на ЛБУ, – я округлил глаза, выделяя последнее слово и намекая на свою многострадальную голову. – В негнущихся от гипса руках помятый рыцарь протягивал Карине свое сердце.
Тайна кивала, соглашаясь, и ждала продолжения.
– Он не наврал ни слова, Ана. Только промолчал! А Карина поверила в чудо, и оно случилось.
– Хорошо, – снова довольный кивок, – теперь про ключ.
– Разве он не разбился, когда ты меня нечаянно уронила?
Мотание головой:
– Он висел на самом видном месте.
– Значит, тогда... Карина увидела драгоценный ключ над головой рыцаря в шлеме из бинтов и решила приоткрыть свое сердце.
На самом деле это русский олигарх сделал сказку правдой, потому что с того момента, как пришел в себя, он оставался рядом с Кариной, выцарапывая ее из липких лап отчаяния, как когда-то Звезда отпаивала меня по ложечке у Смерти. Тажинский даже катал Карину на инвалидной коляске по льду – скользил и падал, разъезжаясь на гладких подошвах дорогих ботинок.
Потом началась череда лучших клиник, лучших специалистов, лекарств, физиотерапевтов. От одной кровати до другой, от коляски к ходункам, к палке, к согнутой в локте руке. Папарацци сумели подсмотреть многое, в том числе момент с коляской на льду. Плохой, темный, смазанный снимок попал в интернет.
Его прислал мне Кайт со словами:
– Все правильно. Я бы так не смог.
Даже на плохом снимке было видно, что Карина улыбается.
Да, Кайту еще предстоит переболеть и прийти в себя. И понять, что его чувства к Волжской больше похожи на поклонение.
За настоящую привязку, по крайней мере, пытаются бороться.
Она делает сильнее.
Учит разрывать стены.
Ана настолько влюблена в свою беременность, что совсем не переживает о потере привычных линий фигуры. Застыв у зеркала, она с интересом изучает изменения в себе и так пристально вглядывается в свое отражение, будто может видеть нашего сына сквозь защитные слои собственного тела.
Я пристрастился подглядывать за ней. По утрам или вечерам, ожидая этого удивительного взгляда и наслаждаясь каждым мгновением.
Ана не пытается скрывать исчезнувшую талию или выпирающий вперед живот фасонами одежды. Более того, она тянула и тянула с датой свадьбы, искала причины, почему торжество должно состояться позже, еще и еще на пару недель. Потом еще на одну. Так что пришлось воспользоваться серьезным аргументом – раздувшимся как гелиевый баллон животом Джини, в котором копошатся две беспокойные девочки, пока на лице Куна растет выражение растерянности и отчаянного страха. Он не знает, что делать с таким быстро растущим счастьем.
Жена брата и Ана плохо начали, но туалеты – не лучшее место для знакомств, даже если это уборные пятизвездочного отеля в Санкт-Морице. Теперь все напряженные и раздраженные взгляды в сторону Тайны остались позади. Мои родственники и друзья поняли, что она – часть меня. Я – это я, пока мы вместе. И приняли.
А Ана? Она не спешит распахивать всем душу. Прежде всего там место для меня и нашего сына. Но я уверен, что со временем ее семьей станут и Ван Дорны, и некоторые представители Вальдштейнов. (Одна из них, с настойчивостью бойца Крав Маги, уже добилась некоторых успехов). Для остальных это тоже обязательно случится. Позже. Когда-нибудь после нашей свадьбы. Которую Тайна так долго оттягивала, чтобы…
– Все видели, какая я большая, и мучились вопросом, как у бегемота получилось отхватить себе такого завидного жениха.
Да. Именно так. Ане хотелось, чтобы всем был виден ее живот. Или чтобы наш сын стал заметным участником торжества.
Он, кажется, согласен с ней. Я прикладываю руки к животу Тайны, чтобы почувствовать легкие удары пяток, локтей, коленей в мои ладони. Сын прячется внутри, но его нетерпение слишком заметно – он торопится стать частью всех миров, чтобы научиться разрывать их стены. Я целую давно исчезнувшее углубление на животе любимой и шепчу, чтобы сын был осторожен и ласков с этой стеной. Сын прикладывает с другой стороны ухо и слушает.
Слушается. Потому что беременность Аны проходит легко.
Первые месяцы после возвращения из Долины мы жили в моей квартире в Зандворте, но совсем не по-голландски закрывали плотными шторами витражное окно, чтобы не делиться своим счастьем даже со Вселенной. Нам важно было побыть вдвоем. И говорить. Или молчать. Потому что, чтобы понимать друг друга – порой не надо слов.
Перед свадьбой я увез Тайну на две недели в Брюссель, и мы вместе читали истории на стенах его домов и придумывали свои собственные каждую ночь. И каждый день...
«Как кролики, Бэй... мы с тобой просто тванские кролики!» – смеялась Ана и смотрела на меня так, что я мог думать только о ее губах на своем теле и снова желать того момента когда мы станем одним целым и для нас будут рождаться далекие звезды.
В Брюсселе мы встретились с Гордоном и Кики, которые не могли приехать на торжество, потому что Кики снова ложилась в клинику.
Ана начала кусать губы еще во время разговора. Все было хорошо, даже слишком. У меня тоже плакало от тоски сердце, когда я смотрел на них. На то, как Кики тянулась из своей темноты к свету, который зажигал для нее Стенли. Детектив с совершенно не романтичной внешностью развешивал и развешивал вдоль темной дороги светильники, чтобы его любимая не сбилась с пути.
Как же она плакала потом, моя Тайна, прижимаясь ко мне всем телом и прячась подмышку. (Там пахнет для нее домом. И это тоже безграничное счастье – понимать, что являешься для любимого человека домом!)
Она плакала под моей рукой, едва не искупав меня в соленом душе.
– Такая красивая. Такая... Даже ослепленный Кайрой Мирн увидел это. Я сделаю. Бэй, – Ана затихла... на целых несколько минут. – У меня осталось немного чернил.
– Ана, Кики не имеет никакого отношения к Скользящим, Вальдштейнам, Долине, дару. Ты же говорила, что знаки не могут наделить тем, чего нет.
– А у них есть, – Ана села на кровати и смотрела на меня. Встрепанная, с распухшими губами, покрасневшими глазами. Самый красивый губастый бегемотик во всех мирах. – Ты же сам видел. Есть. Он ее держит. Чудом, но держит, а она тянется. Бэй. Значит, у меня получится.
Я смотрел на нее и понимал: в нарушение всех законов и правил у нее – получится.
Шляпник услышит.
Потому что...
Кардинал исчез еще перед нашим возвращением. Пропал со своего любимого холма в парке рядом с замком, пока Рай отвернулся. Осталась одна коляска, со сбившимся под колеса пледом.
Даже вопросов задавать Ане не нужно было.
– Он расстался с коляской, – равнодушно обронила она, пока на ее лице разгоралась победоносная улыбка.
Ну что ж. Анджи в Долине. Не верится, что такого, как он, размажет между мирами. Как сложится жизнь Кардинала под небом с тремя лунами? Может быть, это его наказание. Может – второй шанс.
Мы не ведем разговоров о неслучившемся, у прошлого не бывает «если». Рисунок наших судеб сложился так, что мы с Аной вместе, и вместе рисуем наше общее будущее. Что случилось с гобеленом, Долиной, Наследниками – правильно, знает только мужик, увлекающийся плетением макраме.
– Ты снова станешь детективом и будешь надолго уезжать в погоне за преступниками и преступлениями? – с замиранием спрашивает меня Ана.
– Ты – моя самая дальняя дорога. И рядом с тобой звучит зов того, кому я нужен. Я не буду больше искать преступников, но стану следить за тем, чтобы никто не вспомнил о троице успешных грабителей. А еще начну предсказывать погоду. У меня это получается надежнее, чем у синоптиков. Или печь хлеб. А если нам совсем не будет хватать денег, мы поедем в Монте-Карло, и я сорву джек-пот.
– Лас Вегас. Мы поедем с тобой в Лас Вегас, Бэй. Ты обещал мне.
Тайне почему-то нравятся эти сумасшедшие места – Дубай, Монако, Вегас.
– Что тебя туда влечет? Там все пропитано тщеславием, деньгами и высокомерием.
– А еще мечтой.
– Чем?
– На пристани водного такси в Нью-Йорке, откуда можно поехать к статуе Свободы…
– Ты была даже там?
– Очень интересно, между прочим! – Ана стукнула меня по носу, а потом приложила палец к губам, чтобы замолчал и слушал. Я тут же начал прикусывать и целовать ей пальцы. – Так вот, там написано – «Все начинается с мечты». А где еще так явно видно, что чьи-то сумасшедшие идеи становятся реальностью, как не в местах, возникших или живущих против всех правил?
Права она, моя Скользящая Тайна.
Зараженные чьей-то верой, обычные люди создают чудеса. Сорокашестиметровые статуи стоят посреди моря. В песках растут сады и течет вода в каналах, люди катаются на лыжах и останавливаются в отелях в виде парусов, венецианских дворцов, аттракционов и египетских пирамид. Спорят с законами физики артисты цирка Дю Соляйл, и пытаются поймать за хвост птицу удачу все желающие.
***
Я поймал за драный хвост павлина соседа Гашика. Птица ответила мне возмущенным душераздирающим криком, но перо было необходимо для свадебного подарка невесте.
После долгих выборов, сомнений и уговоров, свадьба была… на Майорке. Для Адроверов Татия – или Ана – должна была остаться в прошлом. Зато высокие стены имения Гашика надежно защищали от любопытных глаз.
Стоило приехать, как «Лисоньку пустили в огород». И даже предложили ей работу. Еще показывая мне свою коллекцию в первый раз, Гашик признавался, что больше всего его привлекают истории, связанные с камнями. Ане кристаллы сами рассказывают свои секреты. Поэтому эти двое слишком часто уединялись в Пещере сокровищ, а меня от ревности спасала только камера внутреннего наблюдения. Я видел, как Ана прислушивается и улыбается одной ей различимым голосам, и напоминал себе: есть города, которых множество, и дороги, чтобы вместе скользить на мотоцикле. Настало время не спешить за Тайной по всем мирам, а оставлять на ее теле свои собственные тайны и рассказывать ей удивительные истории.
А потом была свадьба...
Сколько ни предлагал Давид свое имение, мы выбрали другое место. Небольшой отель в горах на дороге между Сольером и Вальдемосой.
Оливковые деревья кривили ветви в своем безобразно-прекрасном танце, заросли розмарина подмешивали аромат специй к запаху лаванды, моря, олеандра, и бугенвиллея…
Я почти никого не видел и почти ничего не запомнил. Важной была только рука Аны в моей руке. Мы парили вдвоем на невидимых крыльях в горах Майорки, наслаждаясь ветром, свободой и друг другом.
