– Кажется, я пересмотрел детективных фильмов и никак не решусь разговаривать с вами без мысли о прослушивании.
Бэй рассмеялся.
– Тогда мне стоит приехать. От Брюсселя до Вены всего десять часов пути.
Дорога никогда не утомляла Кобейна.
Информация, которую собрал Франц Ноббе, касалась нескольких сотрудников Нидершерли, в том числе невропатолога, наблюдавшего Кики. Получалось, что в клинике герцога работало много специалистов, отмеченных в медицинском мире слухами или неприятными подозрениями. От нарушений в хранении и пропаже наркотических средств до чрезмерного увлечения нетрадиционными методиками лечения. Два года назад невропатолога, еще не работающего в тот момент в Нидершерли, обвиняли в нарушениях протокола эвтаназии и слишком легком назначении пациентам серьезных препаратов.
– Всем этим делам и слухам не было дано хода, они не подтверждены документально, в одном случае даже сделано официальное опровержение. Но я счел нужным сообщить вам об этом, а вы уж сами решайте, что делать с информацией дальше. Среди персонала есть два специалиста, которые давно занимаются только альтернативными методами лечения, недоказанными и официально непринятыми для использования. За последние несколько лет с их именами были связаны случаи чудесных выздоровлений и очень плохих результатов. Тех самых, когда обычная медицина могла бы дать пациентам шанс на выздоровление. Что касается Кики, к сожалению, подобная реакция психики, как развитие шизофрении в ответ на наркотическую зависимость или на лечение от нее, встречается нередко. Чаще у молодых людей, но также и в более старшем возрасте. В случае с Лианой Флин я бы отметил лишь один факт. У нее была аллергическая реакция на определенный препарат. Можно считать врачебной ошибкой, что это не учитывалось при лечении, и да, небольшое количество этого лекарства в тяжелом состоянии пациентки могло спровоцировать остановку сердца. Но сейчас мы с вами находимся в области субъективных догадок и пустых предположений.
Поблагодарив врача и выспавшись в гостинице, на следующий день Бэй снова наведался в музей цирка, чтобы попытаться узнать побольше о Селене, танцовщице на трапеции, но безрезультатно. Правда, еще раз посмотрел на афишу о ее выступлении в цирке Буша.
И направился в Брюссель.
Чтобы через день обычным утром снова сорваться в дорогу.
Не было звонков, писем, сообщений, ничего не было.
Но, подойдя к окну во время завтрака, Кобейн почувствовал, как сжалось на мгновение сердце и накатило необъяснимое понимание, что ему нужно оказаться совсем в другом месте. Что он уже опаздывает на необъявленную встречу.
Ругаясь и злясь, но отказываясь следовать логике или здравому смыслу, Бэй стремительно собрался и выехал в сторону дома.
Погода была не зимняя даже в Бельгии, а по мере приближения к побережью становилось еще теплее, а значит, сыро и неуютно. Накрапывал вездесущий голландский дождь. Тучи провисали все ниже, так что захотелось пригнуться под их тяжестью. В Зандворде хозяйничал порывистый ветер, разогнавший людей по домам. Пляж исчез под напором сильных волн, как взмыленные лошади покрытых желтой пеной. Заброшенная хозяином квартира казалась пустой и холодной.
Первым делом Бэй заварил кофе, чтобы наполнить пространство ароматом, выкрутил до двадцати трех градусов датчик отопления и зажег несколько свечей. Еще было светло, просто тускло и серо, и свечи наполнили комнату шорохом огня, запахом воска, ожили в углу брелки, перемигиваясь таинственными бликами.
К свечам Кобейна приучила мама. В доме родителей их всегда было много – на журнальных столиках, у камина, на подоконниках… огромные, как тумбы, на полу, обязательно на столе – даже за обычным, повседневным ужином. В детстве братья лепили из горячего воска незатейливые фигурки или катали из них шарики, чтобы обстреливать друг друга, пока не видят родители.
Закончив со свечами, Бэй заглянул в холодильник, проверил содержимое шкафов и пришел к неутешительному выводу, что кроме очередной пиццы в морозилке и нескольких видов тостов, у него в доме ничего съедобного нет. Он собрался в магазин и вдруг понял, что не сможет уйти из квартиры. Нелогичное ожидание, терзающее его внутренности, не позволит отойти далеко от здания.
Пусть будет смешно завтра, пусть он назовет себя утром тванским идиотом и успокоится, но сегодня он не был способен справиться с воплем интуиции, что к нему едет, идет, приближается девушка с серыми глазами.
Звонок прозвенел церковным набатом.
Бэй не стал смотреть в глазок домофона и остался ждать у входной двери, прислонившись горячим лбом к шершавой стене. Несколько минут, переворачивающих представления о самом себе, показались ему вечностью. Какое спокойствие и контроль эмоций? Удары сердца, тяжелые, оглушающие, отзывающиеся во всех частях тела – до кончиков пальцев. Он боялся, что может не услышать звонка из-за тяжелого гула в голове и, теряя терпение, рывком распахнул дверь, чтобы найти на пороге девушку, какой он увидел ее впервые в Германии. В кожаной куртке, короткой свободной юбке и в невысоких сапогах. Она вздрогнула от неожиданности и вскинула голову, выпрямляясь, с вызовом глядя ему прямо в глаза. На ее лице растерянность, почти испуг, сменился отчаянной решимостью.
Между ними не прозвучало еще ни слова, только звуки напряженного дыхания наполняли звенящую тишину встречи.
Взгляд серых глаз оторвался от лица Бэя и потянулся ему за спину, к витражному окну, за которым тяжелое небо слилось с бушующим морем. Когда девушка снова посмотрела на Кобейна, зрачки ее глаз заполнили почти всю радужку, превращая их бездны.
Рваный вдох. Его? Ее? Тело Кобейна скрутило волной возбуждения до спазма натянутых мышц, словно его включило невидимым тумблером, безжалостно и грубо, сминая все чувства.
Девушка сделала шаг в сторону и медленно направилась к окну. Женская рука уверенно потянулась к молнии куртки. Звук упавшей на пол кожанки показался выстрелом из пистолета. Оглушающим.
Бэй забыл, что можно ровно дышать, теряя способность мыслить и провожая гостью тяжелым взглядом. Внутри него остались только незамутненные словами чувства. Звуки, образы, запахи складывались в изящную фигуру, идущую к окну и ронявшую одежду себе под ноги. Скользнула на пол юбка, упал резко сдернутый через голову свитер. Застыла на паркете светлая лужица белья. Изящный наклон, и в сторону отлетели сапоги. Девушка выпрямилась, качнула головой, лениво расправляя плечи, откинула руками волосы на одну сторону, оголяя тонкую, беззащитную шею, чтобы открыть кольца красной татуировки. Она знала, как действует на Бэя этот жест. Эта поза, поймавшая его в сети неизведанных чувств с первого взгляда! Расправив руки и прижав ладони к стеклу, девушка замерла молчаливым призывом, которого Бэй не мог ослушаться.
Он никогда не испытывал ничего подобного. От желания темнело в глазах, но, включаясь в безжалостную игру, Бэй продлевал сладкую муку. Рывками снимал с себя одежду, наслаждаясь видом красивого тела на фоне окна. Стекла не было видно и казалось, что девушка летит в кипящем тучами и волнами серо-коричневом небе. Плавные линии тела и кошачья грация изогнутой шеи казались совершенными на фоне штормового мира за стеклом.
Мозг Кобейна лихорадочно снимал кадр за кадром.
И накрыло понимание, что в его квартире никогда не будет других женщин, у этого окна, в мерцающем свете свечей. Только одна. Эта, ожидавшая его приближения и уверенная, что Бэй подойдет. Дрожавшая от волнения и желания. Вид открытой шеи сводил с ума и будил древние инстинкты. Но добровольное подчинение означало не только принятие власти другого живого существа, но и доверие, поэтому желание обладать боролось с потребностью защитить.
Подойдя очень близко, Кобейн жадно втянул воздух, различая горечь олеандра, и наконец коснулся пересохшими губами тонкой шеи. Девушка всхлипнула, и он ответил ей глубоким выдохом, похожим на рычание. Бэй очертил руками узкие плечи, спустился к острым локтям, чувствуя, как бежит по женскому телу волна дрожи, сливается с волной его собственного возбуждения. И накрыл собой спину девушки, переплетаясь пальцами, чувствуя спасительный холод стекла, пока внутри него бушевал огонь.
Его глухой стон слился с ее тихим рыданием. Глухой стон слился с тихим рыданием.
Кобейн не подозревал, что бывают вершины наслаждения, которым не придумано слов на человеческих языках. Как можно описать состояние, когда ты одно целое с миром, потерявшим все определения? Не существовало ни дня, ни ночи, ни неба, ни моря, ни песка – одна бушующая стихия, поглотившая и объединившая двух людей.
Не было ничего прекраснее и естественнее, чем заниматься любовью перед витражным окном, познавая бесконечность мира и самих себя.
Танец разгоряченных тел продолжился на широкой кровати. Не было слов, только бессвязный шепот и стоны. Звериное рычание Бэя, когда ему казалось, что он разорвется новогодним фейерверком. Горячие женские слезы от невероятного напряжения и долгожданного освобождения. Удивительная нежность рук, от которой Бэй то плавился, как свеча, то все мышцы его тела скручивало от напряжения в какой-то гневной потребности обладать. Сумасшествие продолжалось и продолжалось, без насыщения, оставляя желание чувствовать близко, ярко, до боли. Не позволяя оторваться друг от друга, даже когда догорели свечи и квартира погрузилась в темноту.
Включатель искали, не разнимая объятий и снеся по дороге стул.
Когда Бэй направился к шкафу на кухне – ему хотелось предложить что-нибудь поесть после нескольких часов безумного танца – сильные тонкие руки коснулись его спины, горячие губы – шеи, и о еде было забыто.
Когда девушка поднялась и как кошка скользнула на кухню, чтобы достать из холодильника воду, Кобейн тенью последовал за ней, чтобы задохнуться от возбуждения, как только несколько капель скатилось по опухшим губам и упало на небольшую, упругую грудь.
Еще вечность или мгновение спустя – время потеряло определение – он нес девушку на руках, чтобы вместе зажигать свечи рядом с ловцами дорог. Но стоило ему поставить свою ношу на пол и выпрямиться, как она с тихим стоном запрыгнула ему на плечи, сплетая руки на его широкой спине, крепко сцепив ноги на талии. На блестящих от пота телах отражались мягкие блики огня и сверкали металлическим дождем брелки из сотен мест.
Кружила голову громкая песня дорог.
Это было сумасшествие. Лихорадка чувств.
Бездна в серых глазах и сладкий яд на губах.
Неистовое желание, густо переплетенное с нежностью.
Разговор, в котором слова – это ласки и движения.
Бесконечный… Словно дана только одна ночь.
Как счастье или наказание.
Под утро сил у Бэя осталось лишь, чтобы едва прикасаться к женскому лицу, скользить рукой по стройному телу, рисуя на нем линии и круги, как кольца странной татуировки.
Девушка была истощена его и своей страстью и лежала с закрытыми глазами, едва заметными движениями откликаясь на ласки. С грацией кошки и силой львицы. Правда, сейчас сытая львица уже давно отключилась и только уставшая, довольная, ленивая кошка наслаждалась прикосновениями. Таяла от нехитрой ласки, а у Кобейна щемило сердце от нежности и тоски.
– Бэй, – тихо проговорил он, изучая самое прекрасное женское лицо, от которого он не мог оторвать взгляд.
– А как же Тван? – едва шевеля от усталости губами, прошептала она, сонно улыбаясь.
Это были первые слова, прозвучавшие между ними, и Бэй поразился тому, как приятно ласкает его слух тихий голос с небольшим акцентом.
В девушке не было ничего, что бы ему не нравилось.
– Это ругательство, я же тебе говорил, – тихо рассмеялся он. – А меня зовут... подожди, – Кобейн запутался, с чего начать и как рассказать историю своих прозвищ, используя как можно меньше слов, и решил не пытаться объяснять.
– У меня много имен, но я привык, когда меня зовут Бэй. А тебя?
Она потянулась за его рукой, только что скользнувшей рядом с опухшими губами и, не открывая глаз, едва касаясь, стала целовать подушечки пальцев. Словно благодарила его руки за подаренное наслаждение. От этой мысли и легких прикосновений по телу Бэя понеслись электрические разряды.
На грани боли.
– У меня только одно имя, и знать его тебе не надо. Так будет лучше.
Откуда-то нашлись силы вскочить и, схватив девушку за плечи, жестко, немилостиво тряхнуть, не контролируя внезапной ярости, больше похожей на отчаяние.
– Кому лучше! Кому?
Она не ожидала подобной атаки и не сопротивлялась, только широко распахнула глаза, показавшиеся Кобейну такими огромными, что в них можно было потеряться, как в океане.
– Отпусти, – прошептала, – ты делаешь мне больно.
– Извини, извини, – Бэй испугался ее робкого взгляда. Расслабил захват рук, прижал девушку к себе, как ребенка, и стал успокаивать, мягко гладя по спине.
– Я не хотел причинить боль. Я хочу знать, кто ты.
Она качала головой в его объятиях. Упрямо и лениво, удаляясь, несмотря на то, что была так близко. И Кобейн скрипел зубами от бессилия, понимая, что не может заставить ее сменить условия далеко зашедшей игры.
Но разве Великолепный Бэй когда-нибудь сдавался?
Он найдет подходящий момент – когда она расслабится. Или отдохнет. Он не выпустит из своей квартиры и объятий, пока не узнает больше. А пока нужно успокоить упрямицу прикосновениями и теплым дыханием в висок. Сделать вид, что смирился.
Долго не потребовалось. Она доверяла ему, показывая это всем своим уставшим телом и взглядом, в котором отступила непонятная боль и осталось лишь томное наслаждение и немножечко тоски. А потом серые с зелеными крапинками глаза закрылись. Когда девушка уже почти заснула, беззаботно и доверчиво устроившись в кольце его рук, Бэй ласково прошептал ей прямо на ухо, удивляясь мягкости собственного голоса:
– Тогда я буду звать тебя Шенми.
– Что это значит? – вопрос донесся издалека, почти из сна.
– Тайна... на китайском.
Она спала, а Кобейн изо всех сил боролся с усталостью, превращавшей веки в чугунные заслонки. Он боялся провалиться в глубину, чтобы, вынырнув обратно, не найти Тайну рядом с собой, и плавился от затопившей его нежности, наслаждаясь теплом и приятной тяжестью женского тела в руках. Девушка в его объятиях будила в нем слишком сильные чувства. Хотелось спрятать ее от всего мира. Почему-то вспомнилась коробка с елочными украшениями, о которой рассказывала Карина. Хрупкие, стеклянные игрушки, бережно закутанные в толстые слои бумаги. И не появилось ни одного укола совести, пока пальцы осторожно касались нежной кожи, пока воспоминание связывало драгоценность в его руках с драгоценными воспоминаниями Карениной. То, что происходило между Бэем и Тайной, не имело ничего общего с миром за окном, в котором он был частным детективом Ван Дорном. С друзьями, огромным кланом влиятельных снобов, чемпионкой мира по фигурному катанию. В полумраке квартиры, уставший и пропитавшийся ароматами олеандра и буйной ночи, Кобейн был другим. Еще не познанным самим собой. Чувствующим настолько остро и ярко, что все, существовавшее за пределами мира на двоих, в лучах зарождавшегося дня казалось выцветшей фотографией.
Но как он ни сопротивлялся, сон – глубокий и без сновидений – завладел им, и когда Бэй открыл глаза, то понял, что остался один.
Бэй рассмеялся.
– Тогда мне стоит приехать. От Брюсселя до Вены всего десять часов пути.
Дорога никогда не утомляла Кобейна.
Информация, которую собрал Франц Ноббе, касалась нескольких сотрудников Нидершерли, в том числе невропатолога, наблюдавшего Кики. Получалось, что в клинике герцога работало много специалистов, отмеченных в медицинском мире слухами или неприятными подозрениями. От нарушений в хранении и пропаже наркотических средств до чрезмерного увлечения нетрадиционными методиками лечения. Два года назад невропатолога, еще не работающего в тот момент в Нидершерли, обвиняли в нарушениях протокола эвтаназии и слишком легком назначении пациентам серьезных препаратов.
– Всем этим делам и слухам не было дано хода, они не подтверждены документально, в одном случае даже сделано официальное опровержение. Но я счел нужным сообщить вам об этом, а вы уж сами решайте, что делать с информацией дальше. Среди персонала есть два специалиста, которые давно занимаются только альтернативными методами лечения, недоказанными и официально непринятыми для использования. За последние несколько лет с их именами были связаны случаи чудесных выздоровлений и очень плохих результатов. Тех самых, когда обычная медицина могла бы дать пациентам шанс на выздоровление. Что касается Кики, к сожалению, подобная реакция психики, как развитие шизофрении в ответ на наркотическую зависимость или на лечение от нее, встречается нередко. Чаще у молодых людей, но также и в более старшем возрасте. В случае с Лианой Флин я бы отметил лишь один факт. У нее была аллергическая реакция на определенный препарат. Можно считать врачебной ошибкой, что это не учитывалось при лечении, и да, небольшое количество этого лекарства в тяжелом состоянии пациентки могло спровоцировать остановку сердца. Но сейчас мы с вами находимся в области субъективных догадок и пустых предположений.
Поблагодарив врача и выспавшись в гостинице, на следующий день Бэй снова наведался в музей цирка, чтобы попытаться узнать побольше о Селене, танцовщице на трапеции, но безрезультатно. Правда, еще раз посмотрел на афишу о ее выступлении в цирке Буша.
И направился в Брюссель.
Чтобы через день обычным утром снова сорваться в дорогу.
Глава 9
Не было звонков, писем, сообщений, ничего не было.
Но, подойдя к окну во время завтрака, Кобейн почувствовал, как сжалось на мгновение сердце и накатило необъяснимое понимание, что ему нужно оказаться совсем в другом месте. Что он уже опаздывает на необъявленную встречу.
Ругаясь и злясь, но отказываясь следовать логике или здравому смыслу, Бэй стремительно собрался и выехал в сторону дома.
Погода была не зимняя даже в Бельгии, а по мере приближения к побережью становилось еще теплее, а значит, сыро и неуютно. Накрапывал вездесущий голландский дождь. Тучи провисали все ниже, так что захотелось пригнуться под их тяжестью. В Зандворде хозяйничал порывистый ветер, разогнавший людей по домам. Пляж исчез под напором сильных волн, как взмыленные лошади покрытых желтой пеной. Заброшенная хозяином квартира казалась пустой и холодной.
Первым делом Бэй заварил кофе, чтобы наполнить пространство ароматом, выкрутил до двадцати трех градусов датчик отопления и зажег несколько свечей. Еще было светло, просто тускло и серо, и свечи наполнили комнату шорохом огня, запахом воска, ожили в углу брелки, перемигиваясь таинственными бликами.
К свечам Кобейна приучила мама. В доме родителей их всегда было много – на журнальных столиках, у камина, на подоконниках… огромные, как тумбы, на полу, обязательно на столе – даже за обычным, повседневным ужином. В детстве братья лепили из горячего воска незатейливые фигурки или катали из них шарики, чтобы обстреливать друг друга, пока не видят родители.
Закончив со свечами, Бэй заглянул в холодильник, проверил содержимое шкафов и пришел к неутешительному выводу, что кроме очередной пиццы в морозилке и нескольких видов тостов, у него в доме ничего съедобного нет. Он собрался в магазин и вдруг понял, что не сможет уйти из квартиры. Нелогичное ожидание, терзающее его внутренности, не позволит отойти далеко от здания.
Пусть будет смешно завтра, пусть он назовет себя утром тванским идиотом и успокоится, но сегодня он не был способен справиться с воплем интуиции, что к нему едет, идет, приближается девушка с серыми глазами.
Звонок прозвенел церковным набатом.
Бэй не стал смотреть в глазок домофона и остался ждать у входной двери, прислонившись горячим лбом к шершавой стене. Несколько минут, переворачивающих представления о самом себе, показались ему вечностью. Какое спокойствие и контроль эмоций? Удары сердца, тяжелые, оглушающие, отзывающиеся во всех частях тела – до кончиков пальцев. Он боялся, что может не услышать звонка из-за тяжелого гула в голове и, теряя терпение, рывком распахнул дверь, чтобы найти на пороге девушку, какой он увидел ее впервые в Германии. В кожаной куртке, короткой свободной юбке и в невысоких сапогах. Она вздрогнула от неожиданности и вскинула голову, выпрямляясь, с вызовом глядя ему прямо в глаза. На ее лице растерянность, почти испуг, сменился отчаянной решимостью.
Между ними не прозвучало еще ни слова, только звуки напряженного дыхания наполняли звенящую тишину встречи.
Взгляд серых глаз оторвался от лица Бэя и потянулся ему за спину, к витражному окну, за которым тяжелое небо слилось с бушующим морем. Когда девушка снова посмотрела на Кобейна, зрачки ее глаз заполнили почти всю радужку, превращая их бездны.
Рваный вдох. Его? Ее? Тело Кобейна скрутило волной возбуждения до спазма натянутых мышц, словно его включило невидимым тумблером, безжалостно и грубо, сминая все чувства.
Девушка сделала шаг в сторону и медленно направилась к окну. Женская рука уверенно потянулась к молнии куртки. Звук упавшей на пол кожанки показался выстрелом из пистолета. Оглушающим.
Бэй забыл, что можно ровно дышать, теряя способность мыслить и провожая гостью тяжелым взглядом. Внутри него остались только незамутненные словами чувства. Звуки, образы, запахи складывались в изящную фигуру, идущую к окну и ронявшую одежду себе под ноги. Скользнула на пол юбка, упал резко сдернутый через голову свитер. Застыла на паркете светлая лужица белья. Изящный наклон, и в сторону отлетели сапоги. Девушка выпрямилась, качнула головой, лениво расправляя плечи, откинула руками волосы на одну сторону, оголяя тонкую, беззащитную шею, чтобы открыть кольца красной татуировки. Она знала, как действует на Бэя этот жест. Эта поза, поймавшая его в сети неизведанных чувств с первого взгляда! Расправив руки и прижав ладони к стеклу, девушка замерла молчаливым призывом, которого Бэй не мог ослушаться.
Он никогда не испытывал ничего подобного. От желания темнело в глазах, но, включаясь в безжалостную игру, Бэй продлевал сладкую муку. Рывками снимал с себя одежду, наслаждаясь видом красивого тела на фоне окна. Стекла не было видно и казалось, что девушка летит в кипящем тучами и волнами серо-коричневом небе. Плавные линии тела и кошачья грация изогнутой шеи казались совершенными на фоне штормового мира за стеклом.
Мозг Кобейна лихорадочно снимал кадр за кадром.
И накрыло понимание, что в его квартире никогда не будет других женщин, у этого окна, в мерцающем свете свечей. Только одна. Эта, ожидавшая его приближения и уверенная, что Бэй подойдет. Дрожавшая от волнения и желания. Вид открытой шеи сводил с ума и будил древние инстинкты. Но добровольное подчинение означало не только принятие власти другого живого существа, но и доверие, поэтому желание обладать боролось с потребностью защитить.
Подойдя очень близко, Кобейн жадно втянул воздух, различая горечь олеандра, и наконец коснулся пересохшими губами тонкой шеи. Девушка всхлипнула, и он ответил ей глубоким выдохом, похожим на рычание. Бэй очертил руками узкие плечи, спустился к острым локтям, чувствуя, как бежит по женскому телу волна дрожи, сливается с волной его собственного возбуждения. И накрыл собой спину девушки, переплетаясь пальцами, чувствуя спасительный холод стекла, пока внутри него бушевал огонь.
Его глухой стон слился с ее тихим рыданием. Глухой стон слился с тихим рыданием.
Кобейн не подозревал, что бывают вершины наслаждения, которым не придумано слов на человеческих языках. Как можно описать состояние, когда ты одно целое с миром, потерявшим все определения? Не существовало ни дня, ни ночи, ни неба, ни моря, ни песка – одна бушующая стихия, поглотившая и объединившая двух людей.
Не было ничего прекраснее и естественнее, чем заниматься любовью перед витражным окном, познавая бесконечность мира и самих себя.
Танец разгоряченных тел продолжился на широкой кровати. Не было слов, только бессвязный шепот и стоны. Звериное рычание Бэя, когда ему казалось, что он разорвется новогодним фейерверком. Горячие женские слезы от невероятного напряжения и долгожданного освобождения. Удивительная нежность рук, от которой Бэй то плавился, как свеча, то все мышцы его тела скручивало от напряжения в какой-то гневной потребности обладать. Сумасшествие продолжалось и продолжалось, без насыщения, оставляя желание чувствовать близко, ярко, до боли. Не позволяя оторваться друг от друга, даже когда догорели свечи и квартира погрузилась в темноту.
Включатель искали, не разнимая объятий и снеся по дороге стул.
Когда Бэй направился к шкафу на кухне – ему хотелось предложить что-нибудь поесть после нескольких часов безумного танца – сильные тонкие руки коснулись его спины, горячие губы – шеи, и о еде было забыто.
Когда девушка поднялась и как кошка скользнула на кухню, чтобы достать из холодильника воду, Кобейн тенью последовал за ней, чтобы задохнуться от возбуждения, как только несколько капель скатилось по опухшим губам и упало на небольшую, упругую грудь.
Еще вечность или мгновение спустя – время потеряло определение – он нес девушку на руках, чтобы вместе зажигать свечи рядом с ловцами дорог. Но стоило ему поставить свою ношу на пол и выпрямиться, как она с тихим стоном запрыгнула ему на плечи, сплетая руки на его широкой спине, крепко сцепив ноги на талии. На блестящих от пота телах отражались мягкие блики огня и сверкали металлическим дождем брелки из сотен мест.
Кружила голову громкая песня дорог.
Это было сумасшествие. Лихорадка чувств.
Бездна в серых глазах и сладкий яд на губах.
Неистовое желание, густо переплетенное с нежностью.
Разговор, в котором слова – это ласки и движения.
Бесконечный… Словно дана только одна ночь.
Как счастье или наказание.
Под утро сил у Бэя осталось лишь, чтобы едва прикасаться к женскому лицу, скользить рукой по стройному телу, рисуя на нем линии и круги, как кольца странной татуировки.
Девушка была истощена его и своей страстью и лежала с закрытыми глазами, едва заметными движениями откликаясь на ласки. С грацией кошки и силой львицы. Правда, сейчас сытая львица уже давно отключилась и только уставшая, довольная, ленивая кошка наслаждалась прикосновениями. Таяла от нехитрой ласки, а у Кобейна щемило сердце от нежности и тоски.
– Бэй, – тихо проговорил он, изучая самое прекрасное женское лицо, от которого он не мог оторвать взгляд.
– А как же Тван? – едва шевеля от усталости губами, прошептала она, сонно улыбаясь.
Это были первые слова, прозвучавшие между ними, и Бэй поразился тому, как приятно ласкает его слух тихий голос с небольшим акцентом.
В девушке не было ничего, что бы ему не нравилось.
– Это ругательство, я же тебе говорил, – тихо рассмеялся он. – А меня зовут... подожди, – Кобейн запутался, с чего начать и как рассказать историю своих прозвищ, используя как можно меньше слов, и решил не пытаться объяснять.
– У меня много имен, но я привык, когда меня зовут Бэй. А тебя?
Она потянулась за его рукой, только что скользнувшей рядом с опухшими губами и, не открывая глаз, едва касаясь, стала целовать подушечки пальцев. Словно благодарила его руки за подаренное наслаждение. От этой мысли и легких прикосновений по телу Бэя понеслись электрические разряды.
На грани боли.
– У меня только одно имя, и знать его тебе не надо. Так будет лучше.
Откуда-то нашлись силы вскочить и, схватив девушку за плечи, жестко, немилостиво тряхнуть, не контролируя внезапной ярости, больше похожей на отчаяние.
– Кому лучше! Кому?
Она не ожидала подобной атаки и не сопротивлялась, только широко распахнула глаза, показавшиеся Кобейну такими огромными, что в них можно было потеряться, как в океане.
– Отпусти, – прошептала, – ты делаешь мне больно.
– Извини, извини, – Бэй испугался ее робкого взгляда. Расслабил захват рук, прижал девушку к себе, как ребенка, и стал успокаивать, мягко гладя по спине.
– Я не хотел причинить боль. Я хочу знать, кто ты.
Она качала головой в его объятиях. Упрямо и лениво, удаляясь, несмотря на то, что была так близко. И Кобейн скрипел зубами от бессилия, понимая, что не может заставить ее сменить условия далеко зашедшей игры.
Но разве Великолепный Бэй когда-нибудь сдавался?
Он найдет подходящий момент – когда она расслабится. Или отдохнет. Он не выпустит из своей квартиры и объятий, пока не узнает больше. А пока нужно успокоить упрямицу прикосновениями и теплым дыханием в висок. Сделать вид, что смирился.
Долго не потребовалось. Она доверяла ему, показывая это всем своим уставшим телом и взглядом, в котором отступила непонятная боль и осталось лишь томное наслаждение и немножечко тоски. А потом серые с зелеными крапинками глаза закрылись. Когда девушка уже почти заснула, беззаботно и доверчиво устроившись в кольце его рук, Бэй ласково прошептал ей прямо на ухо, удивляясь мягкости собственного голоса:
– Тогда я буду звать тебя Шенми.
– Что это значит? – вопрос донесся издалека, почти из сна.
– Тайна... на китайском.
Она спала, а Кобейн изо всех сил боролся с усталостью, превращавшей веки в чугунные заслонки. Он боялся провалиться в глубину, чтобы, вынырнув обратно, не найти Тайну рядом с собой, и плавился от затопившей его нежности, наслаждаясь теплом и приятной тяжестью женского тела в руках. Девушка в его объятиях будила в нем слишком сильные чувства. Хотелось спрятать ее от всего мира. Почему-то вспомнилась коробка с елочными украшениями, о которой рассказывала Карина. Хрупкие, стеклянные игрушки, бережно закутанные в толстые слои бумаги. И не появилось ни одного укола совести, пока пальцы осторожно касались нежной кожи, пока воспоминание связывало драгоценность в его руках с драгоценными воспоминаниями Карениной. То, что происходило между Бэем и Тайной, не имело ничего общего с миром за окном, в котором он был частным детективом Ван Дорном. С друзьями, огромным кланом влиятельных снобов, чемпионкой мира по фигурному катанию. В полумраке квартиры, уставший и пропитавшийся ароматами олеандра и буйной ночи, Кобейн был другим. Еще не познанным самим собой. Чувствующим настолько остро и ярко, что все, существовавшее за пределами мира на двоих, в лучах зарождавшегося дня казалось выцветшей фотографией.
Но как он ни сопротивлялся, сон – глубокий и без сновидений – завладел им, и когда Бэй открыл глаза, то понял, что остался один.
