– Гашик покачал головой. – Безобразная красная татуировка, серьга в ухе – вы открываетесь мне с незнакомой стороны, Кобейн. Вот я и подумал, может, новый внешний образ больше соответствует родовому имени?
Бэй усмехнулся, прикрывая глаза.
– Утренняя пилюля сарказма? Что не так с татуировкой?
– Вы едва не получили из-за нее заражение крови. Сколько антибиотиков было влито в ваш организм! Неосмотрительно так рисковать здоровьем.
– Зато результат неожиданно приятный, да, Давид? Я не вернул тот камень, который должен был, но этот тоже имеет много нулей на ценнике.
– Признаюсь, это было очень неожиданно и впечатляюще. Достойно шпионского романа, – довольно усмехнулся Гашик, и продекламировал, словно читал по памяти из книги: – Рубиновое сердце вывалилось на руки хозяина из дрожащих ладоней полуживого детектива. – Давид потянулся к небольшому столику, заставленному медицинскими принадлежностями, и налил из большой бутылки воды в два стакана, протянул один из них больному гостю. – Я пока не сообщал о находке полиции. – Он внимательно рассматривал жадно пьющего воду Кобейна. – Решил, подождать пока вы придете в себя. И признаюсь, после последнего сообщения я надеялся на другой камень, так что хочу получить разъяснения.
– Зато я не рассчитывал на камень, – усмехнулся Бэй и прикрыл глаза. Даже приглушенный шторами солнечный свет оставался для его глаз болезненно-ярким.
– Также я пока никому не сообщал о том, что последние пять дней детектив Ван Дорн находился у меня под пристальным наблюдением врачей и под капельницами всевозможных лекарственных препаратов.
– Спасибо, – тихо поблагодарил Бэй, – это было очень кстати.
Значит, его путешествие из бредовых видений в сознание и обратно продолжалось пять дней.
– В этой комнате очень сильно пахнет олеандрами, – пожаловался он.
– Конечно, под окном цветет огромный куст. Обычно гости хорошо спят в этой комнате. Если вам не нравится аромат, выкорчевать куст не обещаю, но закрыть окна и включить кондиционер могу.
– Да, пожалуйста, – Бэй так еще и не придумал, какую историю рассказывать Гашику, что плести полиции, и как вообще объяснять находку рубина. Гордон намылит для него не менее пяти веревок. Сам того не желая, Ван Дорн обскакал англичанина и не ждал теперь от него поздравлений. – Давид, вы не будете против, если я задержусь на несколько дней и воспользуюсь вашим компьютером?
Чем яснее становилась голова, тем темнее становилось на душе. Внезапная болезнь оказалась спасением, иначе сразу после исчезновения Аны Бэй задохнулся бы от боли. Выброшенный на берег реальности, он должен найти ответы на множество вопросов и разобраться с множеством вещей. Но было и так понятно, что Ван Дорн завяз в плохой истории – с серыми кошачьими глазами. Теперь требовалось собрать все нити вместе, чтобы понять, насколько глубоко он утонул.
– Мой дом в вашем распоряжении. Я даже готов еще подождать объяснений. Но недолго. Даже моего терпеливого характера не хватит на длительное обуздание любопытства.
* * *
Городок Аре на склоне невысокой шведкой горы лениво смотрел окнами светлых домиков с широкими крышами на замерзшее озеро и лес за ним. Суета, свойственная местам зимнего туризма присутствовала, но была какая-то более размеренная и ненавязчивая. Кобейн катался на пузатых склонах Аре с одной из своих девушек в последний год перед Университетом. Девушка была иммигранткой из Ирана, черноокой, черноволосой, с большими чувственными губами – похоже, Бэя всегда привлекали чувственные губы – и совершенно не умела кататься на лыжах. Пологие склоны Аре посоветовал Кайт, изучивший их во времена своего детства – у его матери были родственники в Швеции. В памяти Бэя остались гонки по замерзшему озеру на снегомобилях, замерзший водопад, езда на собачьих упряжках и толстогубые лоси. Их огромные круглые глаза с длинными коровьими ресницами смотрели на него настороженно и любопытно. Огромные звери могли показаться милыми, если бы не их запах, преследовавший Кобейна долгие дни. Что сыграло злую шутку с его воображением – толстые губы или запах, Бэй уже не помнил, но после возвращения из Аре он расстался с научившейся сносно кататься на лыжах подружкой. Она стала напоминать ему неправильного темношерстного лося. И некоторое время после этого у девушек Бэя даже были обычные или тонкие губы.
Значит, пока он задыхался от лосиного запаха, Ана могла находиться совсем близко?
Ходить по тем же улицам, кататься на тех же склонах?
Последующие дни Кобейна разделились на перемещения между гостевым домиком, библиотекой Гашика, в которой стоял компьютер, и кабинетом хозяина рядом с пещерой сокровищ, где хорошо думалось в строгой обстановке, напоминающей английский дом, а не средиземноморскую финку. С разрешения хозяина Бэй сидел иногда даже в самой пещере, когда хотелось освободиться от мыслей. Комната была настолько переполнена энергетикой далеких углов мира, что в ней легко было оставлять тревоги.
Все это время хозяин многогектарного поместья продолжал разыгрывать из себя крестьянина. Нарядившись в неброскую одежду и водрузив на лысеющую голову широкополую соломенную шляпу, он рассекал по своим владениям на тракторе.
– Я все-таки потомок Моисея, а значит, жаркий климат у меня в крови. И тяга к сельскому хозяйству, доставшаяся от советского прошлого, но на средиземноморский лад. Собирать урожай миндальных орехов намного приятнее, чем картошки, – объяснял Давид свои предпочтения за редкими совместными чаепитиями.
В остальное время Бэй старался оставаться в одиночестве, умело избегая компании. К счастью это было нетрудно, семейство Гашика никогда не отличалось навязчивостью. Их жизнь текла своим чередом, словно не было загостившегося частного детектива. Даже сам Давид не приставал с расспросами и терпеливо ждал, когда Кобейн начнет разговор, только сообщил через пару дней после того, как Бэй встал на ноги и начал передвигаться между строениями, что к концу месяца будет вынужден уехать.
Описать свое состояние Бэй не смог бы, даже если бы от него кто-то потребовал это сделать. Ему казалось, что он очнулся от одного больного бреда, чтобы оказаться в другом. С нормальными красками и привычными декорациями, но тем не менее сильно отличавшимся от душевного здоровья. Из чувств осталась только тупая боль в груди и ноющее ощущение черного бездонного колодца, в который он проваливался, теряя эмоции. Рабочие привычки заставляли открывать компьютер, включать поисковые программы, читать письма и делать звонки, но стоило прикрыть глаза, как запускалось бесконечное кино с яркими картинами недавнего прошлого, и во всех была Тайна, аромат олеандра и – в виде декорации – остров, на котором он окончательно потерял себя.
Чтобы успокоить родных, Кобейн отослал несколько сообщений, объясняя свое отсутствие работой, и поменял карту. В его мыслях было место только для одного дела.
Наконец, пригодились списки имен, которые он составлял уже больше года. Бэй примерял множественные комбинации из тех, что повторялись. Неограниченная человеческая фантазия не так свободна, как кажется, и, потеряв ограничения, стремится к повторениям. Поэтому он и сравнивал имена с аукционов, продаж драгоценных изделий, неформальных спортивных соревнований, списки из детских домов недалеко от Аре. Вычислял, где с большой долей вероятности появлялись сероглазая Тайна и Цепной Пес. Выяснил, что под именем Аны Сокол на Майорку приехала совсем другая девушка, Татия Корвел, которая недолгое время находилась в том же приюте, что и Ана. Сама Сокол давно вышла замуж, жила в Аре и работала парикмахером. Как все творцы причесок и стрижек, она оказалась разговорчивой и сносно владела английским. От настоящей Аны Бэй узнал о приступах паники и навязчивых видениях Татии и выяснил, что из детского дома сероглазая Татия попала в лечебницу для душевнобольных с широким набором диагнозов – клептомания, раздвоение личности и синдром Бонетта, который означал, что у больного было много видений, часто сказочно-красочных, иногда правдоподобных, которые для пациента становились реальностью.
Бэй долго рассматривал фотографии девушки из личного дела больницы – ребенок, выглядывающий на мир из глубины прищуренных глаз и из-под спасительной шторки густой челки. Такая похожая на себя и совсем другая. И более поздняя фотография уже подростка, на которой девушка казалась на удивление спокойной и «нормальной».
Кобейн искал внутри себя отвращение, злость, но пока находил только жалость и желание закрыть девушку от жесткого мира. Татия? Теперь он пробовал на вкус и на звук это имя и не чувствовал его. Разве оно подходит его Тайне? Но факты упрямая вещь. Девушка была знаменита своей изворотливостью, прекрасными физическими данными и умудрялась неоднократно сбегать из лечебницы. Последний ее побег был совершен полтора года назад, и с тех пор Татия находилась в розыске. Может, она обладала особой формой сумасшествия, заразной для окружающих? Или передающейся половым путем? Потому что Бэй явно сходил с ума и лишился здравомыслия с того самого момента, как впервые дотронулся до девушки на фестивале в Голландии. Может, даже раньше, едва почувствовал аромат ее тела на стоянке в Германии? За именем Татии тянулся целый шлейф мелких преступлений в подростковом возрасте. Она была арестована несколько раз в разных городах Скандинавии, но чаще всего сбегала еще до суда или до больницы.
Фоторобот работал теперь с заданным лицом, делая его старше, но сохраняя черты и линии. Бэй начал с Адровера и совсем не удивился положительному ответу. Повинуясь зову интуиции, Кобейн запросил данные о подозреваемых в краже на презентации в Нью-Йорке. Всего несколько дней спустя Ана познакомилась на аукционе в Канаде с Фишером из высшего эшелона клана Вальдштейнов. Когда из Большого яблока пришли фотороботы и описания без особых примет, то линии густых бровей и рта оставляли мало пространства для сомнений. Еще убедительнее был портрет Цепного Пса.
– Черт, черт, черт... – Бэй вылетел на улицу и пошел по первой же дорожке сада под безжалостным солнцем, чувствуя, как оно сжигает его снаружи и внутри, выжимая эмоции в рассохшуюся землю вместе с каплями пота. Бесцельное движение вывело Кобейна к хозяину владений. Давид вырос перед ним огромной грушей, даже айвой, судя по цвету одежды. Гашик все еще пребывал в образе фермера, а не миллионера.
– …году... – до слуха Кобейна дошло лишь последнее слово, хотя губы Давида двигались какое-то время, и хозяин разводил руками, показывая в сторону ближайших деревьев.
Оторопевший, ошалевший или обезумевший – каким был вид Бэя, что Давид покачал головой и спокойно повторил еще раз?
– Время собирать стручки с дерева Ивана Крестителя, его еще зовут хлебом Иоанна. Богатый урожай в этом году.
Кобейн проследил за руками Давида и бросил быстрый взгляд на деревья с мелкими круглыми листьями и длинными плоскими стручками шоколадного цвета. Под некоторыми стволами возвышались кучи из разломанных плодов, такой же коричневой массой был заполнен прицеп трактора, стоявшего невдалеке.
– Зачем? – обронил Бэй, с трудом возвращаясь из ниоткуда, потому что в его голове не было мыслей, только пустота.
– Ну... у этих стручков тысяча и одно применение... – протянул Давид. – Из них делают местный спиртовой напиток – пало, редкостная гадость. Это прекрасный корм животным, муку мелют, раньше ее использовали для бедных в голодные годы, сейчас – лишь в дань моде, в парфюмерной промышленности... чем-то помочь, Кобейн?
– Что?
Взгляд у Гашика был внимательный и немного напряженный, на этот раз взгляд не фермера, а бизнесмена.
– Уже прошло семь дней с тех пор, как вы свалились мне под ноги с украденным рубином.
– Я знаю, кто воры, но пока не могу гарантировать их поимки и возвращения второго камня. – Кобейн взял, наконец, себя в руки и вернулся к тому настроению, с которым полчаса назад копался в уликах и предположениях. – Мне нужна ваша помощь, Давид. В Лондоне во время аукциона, на котором я присутствовал, был украден сын индийского бизнесмена. Мистера Ракшивази. Вы с ним знакомы?
Он решился на разговор, откладывать который не имело смысла.
– Не так чтобы близко, но да, я немного знаком с ним.
– Преступники, взявшие в заложники его сына, требовали большую сумму денег, но удачная полицейская операция освободила ребенка и не позволила Ракшивази лишиться части состояния.
– Я слышал об этом. К счастью, мальчик не пострадал и отделался только испугом.
– Это официальная версия, – Бэй жадно глотнул раскаленного дневного воздуха, обжигающего как глоток коньяка, – Ракшивази случайно не испытывает похожей любви к камням, как и вы?
– Случайно испытывает, – подтвердил догадки Кобейна Гашик, – у него тоже есть уникальная коллекция камней. Ракшивази планировал присутствовать на аукционе, если бы не происшествие с сыном. У нас с ним нет дружеских отношений, потому что прежде всего мы конкуренты – и в бизнесе, и в коллекционировании. Несколько раз мы даже портили друг другу планы. А его отсутствие, например, позволило мне без проблем приобрести жадеит на том аукционе. Но могу заверить, что между нами достаточно взаимного уважения.
Бэй смотрел на высокий забор, возвышавшийся за деревьями, разговор проходил в одном из дальних углов владений. Глухую высокую стену требовалось поставить ему в душу, в грудь, чтобы оградить рассуждения холодного рассудка от чувств и закрыть высоким частоколом беспокойное сердце, отбивающее в этот момент тревожный ритм.
– Давид, вам нужно встретиться с господином Ракшивази и поговорить о происшествии в Лондоне. Узнать, такой ли удачной была на самом деле полицейская операция? Слишком легко скрылись преступники, словно были готовы отказаться от денег. А мне нужно попасть в Аре, Швецию.
Гашик растерял последние следы фермерства, его рыхлая грушевидная фигура стала вдруг пусть не менее рыхлой, но более собранной, что ли, наполнилась энергией. Колючий взгляд коснулся лица Бэя в районе обросшего щетиной подбородка, и Гашик подал сигнал в сторону, откуда почти сразу же послышался шелест шин по мелкому гравию, и перед говорившими остановился Джип.
– Тогда не будем откладывать. Я свяжусь с секретарем Ракшивази. Если встреча подтвердится, завтра полетим частным самолетом. Сначала высажу вас в Швеции. До вечера времени хватит? А сам отправлюсь в Лондон. Нужно будет договориться о приеме самолета на аэродромах. Подвести к домику?
Бэй кивнул и молча сел на заднее сидение машины.
Через полчаса он стоял, раздетый по пояс, в ванной комнате у длинного зеркала и рассматривал свое отражение. Перед ним застыл незнакомец. Все такое же литое, мускулистое тело с широким разлетом плеч, смуглая, блестевшая от воды кожа – Бэй почти не вытерся после душа. Но лицо и глаза чужого человека. До приезда на Майорку Кобейн не успел сходить в парикмахерскую, теперь, две недели спустя, темные локоны волос отрасли настолько, что еще немного, и их можно будет собрать в маленький толстый хвост на затылке. Щетина давно превратилась в подобие короткой бороды, слившейся с усами. Бэй отметил, что волосы на лице были ровного темного цвета, а не как у Кайта, у которого в усы лезла неизвестно откуда бравшаяся рыжина, и борода Кобейна росла, как у гордого горца или араба – только отращивай.
Бэй усмехнулся, прикрывая глаза.
– Утренняя пилюля сарказма? Что не так с татуировкой?
– Вы едва не получили из-за нее заражение крови. Сколько антибиотиков было влито в ваш организм! Неосмотрительно так рисковать здоровьем.
– Зато результат неожиданно приятный, да, Давид? Я не вернул тот камень, который должен был, но этот тоже имеет много нулей на ценнике.
– Признаюсь, это было очень неожиданно и впечатляюще. Достойно шпионского романа, – довольно усмехнулся Гашик, и продекламировал, словно читал по памяти из книги: – Рубиновое сердце вывалилось на руки хозяина из дрожащих ладоней полуживого детектива. – Давид потянулся к небольшому столику, заставленному медицинскими принадлежностями, и налил из большой бутылки воды в два стакана, протянул один из них больному гостю. – Я пока не сообщал о находке полиции. – Он внимательно рассматривал жадно пьющего воду Кобейна. – Решил, подождать пока вы придете в себя. И признаюсь, после последнего сообщения я надеялся на другой камень, так что хочу получить разъяснения.
– Зато я не рассчитывал на камень, – усмехнулся Бэй и прикрыл глаза. Даже приглушенный шторами солнечный свет оставался для его глаз болезненно-ярким.
– Также я пока никому не сообщал о том, что последние пять дней детектив Ван Дорн находился у меня под пристальным наблюдением врачей и под капельницами всевозможных лекарственных препаратов.
– Спасибо, – тихо поблагодарил Бэй, – это было очень кстати.
Значит, его путешествие из бредовых видений в сознание и обратно продолжалось пять дней.
– В этой комнате очень сильно пахнет олеандрами, – пожаловался он.
– Конечно, под окном цветет огромный куст. Обычно гости хорошо спят в этой комнате. Если вам не нравится аромат, выкорчевать куст не обещаю, но закрыть окна и включить кондиционер могу.
– Да, пожалуйста, – Бэй так еще и не придумал, какую историю рассказывать Гашику, что плести полиции, и как вообще объяснять находку рубина. Гордон намылит для него не менее пяти веревок. Сам того не желая, Ван Дорн обскакал англичанина и не ждал теперь от него поздравлений. – Давид, вы не будете против, если я задержусь на несколько дней и воспользуюсь вашим компьютером?
Чем яснее становилась голова, тем темнее становилось на душе. Внезапная болезнь оказалась спасением, иначе сразу после исчезновения Аны Бэй задохнулся бы от боли. Выброшенный на берег реальности, он должен найти ответы на множество вопросов и разобраться с множеством вещей. Но было и так понятно, что Ван Дорн завяз в плохой истории – с серыми кошачьими глазами. Теперь требовалось собрать все нити вместе, чтобы понять, насколько глубоко он утонул.
– Мой дом в вашем распоряжении. Я даже готов еще подождать объяснений. Но недолго. Даже моего терпеливого характера не хватит на длительное обуздание любопытства.
* * *
Городок Аре на склоне невысокой шведкой горы лениво смотрел окнами светлых домиков с широкими крышами на замерзшее озеро и лес за ним. Суета, свойственная местам зимнего туризма присутствовала, но была какая-то более размеренная и ненавязчивая. Кобейн катался на пузатых склонах Аре с одной из своих девушек в последний год перед Университетом. Девушка была иммигранткой из Ирана, черноокой, черноволосой, с большими чувственными губами – похоже, Бэя всегда привлекали чувственные губы – и совершенно не умела кататься на лыжах. Пологие склоны Аре посоветовал Кайт, изучивший их во времена своего детства – у его матери были родственники в Швеции. В памяти Бэя остались гонки по замерзшему озеру на снегомобилях, замерзший водопад, езда на собачьих упряжках и толстогубые лоси. Их огромные круглые глаза с длинными коровьими ресницами смотрели на него настороженно и любопытно. Огромные звери могли показаться милыми, если бы не их запах, преследовавший Кобейна долгие дни. Что сыграло злую шутку с его воображением – толстые губы или запах, Бэй уже не помнил, но после возвращения из Аре он расстался с научившейся сносно кататься на лыжах подружкой. Она стала напоминать ему неправильного темношерстного лося. И некоторое время после этого у девушек Бэя даже были обычные или тонкие губы.
Значит, пока он задыхался от лосиного запаха, Ана могла находиться совсем близко?
Ходить по тем же улицам, кататься на тех же склонах?
Последующие дни Кобейна разделились на перемещения между гостевым домиком, библиотекой Гашика, в которой стоял компьютер, и кабинетом хозяина рядом с пещерой сокровищ, где хорошо думалось в строгой обстановке, напоминающей английский дом, а не средиземноморскую финку. С разрешения хозяина Бэй сидел иногда даже в самой пещере, когда хотелось освободиться от мыслей. Комната была настолько переполнена энергетикой далеких углов мира, что в ней легко было оставлять тревоги.
Все это время хозяин многогектарного поместья продолжал разыгрывать из себя крестьянина. Нарядившись в неброскую одежду и водрузив на лысеющую голову широкополую соломенную шляпу, он рассекал по своим владениям на тракторе.
– Я все-таки потомок Моисея, а значит, жаркий климат у меня в крови. И тяга к сельскому хозяйству, доставшаяся от советского прошлого, но на средиземноморский лад. Собирать урожай миндальных орехов намного приятнее, чем картошки, – объяснял Давид свои предпочтения за редкими совместными чаепитиями.
В остальное время Бэй старался оставаться в одиночестве, умело избегая компании. К счастью это было нетрудно, семейство Гашика никогда не отличалось навязчивостью. Их жизнь текла своим чередом, словно не было загостившегося частного детектива. Даже сам Давид не приставал с расспросами и терпеливо ждал, когда Кобейн начнет разговор, только сообщил через пару дней после того, как Бэй встал на ноги и начал передвигаться между строениями, что к концу месяца будет вынужден уехать.
Описать свое состояние Бэй не смог бы, даже если бы от него кто-то потребовал это сделать. Ему казалось, что он очнулся от одного больного бреда, чтобы оказаться в другом. С нормальными красками и привычными декорациями, но тем не менее сильно отличавшимся от душевного здоровья. Из чувств осталась только тупая боль в груди и ноющее ощущение черного бездонного колодца, в который он проваливался, теряя эмоции. Рабочие привычки заставляли открывать компьютер, включать поисковые программы, читать письма и делать звонки, но стоило прикрыть глаза, как запускалось бесконечное кино с яркими картинами недавнего прошлого, и во всех была Тайна, аромат олеандра и – в виде декорации – остров, на котором он окончательно потерял себя.
Чтобы успокоить родных, Кобейн отослал несколько сообщений, объясняя свое отсутствие работой, и поменял карту. В его мыслях было место только для одного дела.
Наконец, пригодились списки имен, которые он составлял уже больше года. Бэй примерял множественные комбинации из тех, что повторялись. Неограниченная человеческая фантазия не так свободна, как кажется, и, потеряв ограничения, стремится к повторениям. Поэтому он и сравнивал имена с аукционов, продаж драгоценных изделий, неформальных спортивных соревнований, списки из детских домов недалеко от Аре. Вычислял, где с большой долей вероятности появлялись сероглазая Тайна и Цепной Пес. Выяснил, что под именем Аны Сокол на Майорку приехала совсем другая девушка, Татия Корвел, которая недолгое время находилась в том же приюте, что и Ана. Сама Сокол давно вышла замуж, жила в Аре и работала парикмахером. Как все творцы причесок и стрижек, она оказалась разговорчивой и сносно владела английским. От настоящей Аны Бэй узнал о приступах паники и навязчивых видениях Татии и выяснил, что из детского дома сероглазая Татия попала в лечебницу для душевнобольных с широким набором диагнозов – клептомания, раздвоение личности и синдром Бонетта, который означал, что у больного было много видений, часто сказочно-красочных, иногда правдоподобных, которые для пациента становились реальностью.
Бэй долго рассматривал фотографии девушки из личного дела больницы – ребенок, выглядывающий на мир из глубины прищуренных глаз и из-под спасительной шторки густой челки. Такая похожая на себя и совсем другая. И более поздняя фотография уже подростка, на которой девушка казалась на удивление спокойной и «нормальной».
Кобейн искал внутри себя отвращение, злость, но пока находил только жалость и желание закрыть девушку от жесткого мира. Татия? Теперь он пробовал на вкус и на звук это имя и не чувствовал его. Разве оно подходит его Тайне? Но факты упрямая вещь. Девушка была знаменита своей изворотливостью, прекрасными физическими данными и умудрялась неоднократно сбегать из лечебницы. Последний ее побег был совершен полтора года назад, и с тех пор Татия находилась в розыске. Может, она обладала особой формой сумасшествия, заразной для окружающих? Или передающейся половым путем? Потому что Бэй явно сходил с ума и лишился здравомыслия с того самого момента, как впервые дотронулся до девушки на фестивале в Голландии. Может, даже раньше, едва почувствовал аромат ее тела на стоянке в Германии? За именем Татии тянулся целый шлейф мелких преступлений в подростковом возрасте. Она была арестована несколько раз в разных городах Скандинавии, но чаще всего сбегала еще до суда или до больницы.
Фоторобот работал теперь с заданным лицом, делая его старше, но сохраняя черты и линии. Бэй начал с Адровера и совсем не удивился положительному ответу. Повинуясь зову интуиции, Кобейн запросил данные о подозреваемых в краже на презентации в Нью-Йорке. Всего несколько дней спустя Ана познакомилась на аукционе в Канаде с Фишером из высшего эшелона клана Вальдштейнов. Когда из Большого яблока пришли фотороботы и описания без особых примет, то линии густых бровей и рта оставляли мало пространства для сомнений. Еще убедительнее был портрет Цепного Пса.
– Черт, черт, черт... – Бэй вылетел на улицу и пошел по первой же дорожке сада под безжалостным солнцем, чувствуя, как оно сжигает его снаружи и внутри, выжимая эмоции в рассохшуюся землю вместе с каплями пота. Бесцельное движение вывело Кобейна к хозяину владений. Давид вырос перед ним огромной грушей, даже айвой, судя по цвету одежды. Гашик все еще пребывал в образе фермера, а не миллионера.
– …году... – до слуха Кобейна дошло лишь последнее слово, хотя губы Давида двигались какое-то время, и хозяин разводил руками, показывая в сторону ближайших деревьев.
Оторопевший, ошалевший или обезумевший – каким был вид Бэя, что Давид покачал головой и спокойно повторил еще раз?
– Время собирать стручки с дерева Ивана Крестителя, его еще зовут хлебом Иоанна. Богатый урожай в этом году.
Кобейн проследил за руками Давида и бросил быстрый взгляд на деревья с мелкими круглыми листьями и длинными плоскими стручками шоколадного цвета. Под некоторыми стволами возвышались кучи из разломанных плодов, такой же коричневой массой был заполнен прицеп трактора, стоявшего невдалеке.
– Зачем? – обронил Бэй, с трудом возвращаясь из ниоткуда, потому что в его голове не было мыслей, только пустота.
– Ну... у этих стручков тысяча и одно применение... – протянул Давид. – Из них делают местный спиртовой напиток – пало, редкостная гадость. Это прекрасный корм животным, муку мелют, раньше ее использовали для бедных в голодные годы, сейчас – лишь в дань моде, в парфюмерной промышленности... чем-то помочь, Кобейн?
– Что?
Взгляд у Гашика был внимательный и немного напряженный, на этот раз взгляд не фермера, а бизнесмена.
– Уже прошло семь дней с тех пор, как вы свалились мне под ноги с украденным рубином.
– Я знаю, кто воры, но пока не могу гарантировать их поимки и возвращения второго камня. – Кобейн взял, наконец, себя в руки и вернулся к тому настроению, с которым полчаса назад копался в уликах и предположениях. – Мне нужна ваша помощь, Давид. В Лондоне во время аукциона, на котором я присутствовал, был украден сын индийского бизнесмена. Мистера Ракшивази. Вы с ним знакомы?
Он решился на разговор, откладывать который не имело смысла.
– Не так чтобы близко, но да, я немного знаком с ним.
– Преступники, взявшие в заложники его сына, требовали большую сумму денег, но удачная полицейская операция освободила ребенка и не позволила Ракшивази лишиться части состояния.
– Я слышал об этом. К счастью, мальчик не пострадал и отделался только испугом.
– Это официальная версия, – Бэй жадно глотнул раскаленного дневного воздуха, обжигающего как глоток коньяка, – Ракшивази случайно не испытывает похожей любви к камням, как и вы?
– Случайно испытывает, – подтвердил догадки Кобейна Гашик, – у него тоже есть уникальная коллекция камней. Ракшивази планировал присутствовать на аукционе, если бы не происшествие с сыном. У нас с ним нет дружеских отношений, потому что прежде всего мы конкуренты – и в бизнесе, и в коллекционировании. Несколько раз мы даже портили друг другу планы. А его отсутствие, например, позволило мне без проблем приобрести жадеит на том аукционе. Но могу заверить, что между нами достаточно взаимного уважения.
Бэй смотрел на высокий забор, возвышавшийся за деревьями, разговор проходил в одном из дальних углов владений. Глухую высокую стену требовалось поставить ему в душу, в грудь, чтобы оградить рассуждения холодного рассудка от чувств и закрыть высоким частоколом беспокойное сердце, отбивающее в этот момент тревожный ритм.
– Давид, вам нужно встретиться с господином Ракшивази и поговорить о происшествии в Лондоне. Узнать, такой ли удачной была на самом деле полицейская операция? Слишком легко скрылись преступники, словно были готовы отказаться от денег. А мне нужно попасть в Аре, Швецию.
Гашик растерял последние следы фермерства, его рыхлая грушевидная фигура стала вдруг пусть не менее рыхлой, но более собранной, что ли, наполнилась энергией. Колючий взгляд коснулся лица Бэя в районе обросшего щетиной подбородка, и Гашик подал сигнал в сторону, откуда почти сразу же послышался шелест шин по мелкому гравию, и перед говорившими остановился Джип.
– Тогда не будем откладывать. Я свяжусь с секретарем Ракшивази. Если встреча подтвердится, завтра полетим частным самолетом. Сначала высажу вас в Швеции. До вечера времени хватит? А сам отправлюсь в Лондон. Нужно будет договориться о приеме самолета на аэродромах. Подвести к домику?
Бэй кивнул и молча сел на заднее сидение машины.
Через полчаса он стоял, раздетый по пояс, в ванной комнате у длинного зеркала и рассматривал свое отражение. Перед ним застыл незнакомец. Все такое же литое, мускулистое тело с широким разлетом плеч, смуглая, блестевшая от воды кожа – Бэй почти не вытерся после душа. Но лицо и глаза чужого человека. До приезда на Майорку Кобейн не успел сходить в парикмахерскую, теперь, две недели спустя, темные локоны волос отрасли настолько, что еще немного, и их можно будет собрать в маленький толстый хвост на затылке. Щетина давно превратилась в подобие короткой бороды, слившейся с усами. Бэй отметил, что волосы на лице были ровного темного цвета, а не как у Кайта, у которого в усы лезла неизвестно откуда бравшаяся рыжина, и борода Кобейна росла, как у гордого горца или араба – только отращивай.
