Как если бы ему куда-то хотелось деваться! Может, именно настойчивое желание Аны бесконечно касаться его и поток ее обещаний и беспокоили больше всего, словно девушка пыталась обмануть и обмануться.
Впрочем, очередной сумасшедший план требовал немедленного исполнения.
Около пяти часов вечера мотоцикл остановился у пятизвездочного отеля, расположенного выше города, с ошеломляющими видами на огромную чашу залива и зажигающую огни Пальму. К парадному входу подъезжали дорогие машины, выпуская женщин в коктейльных платьях и мужчин в белоснежных рубашках. Таблички с надписями говорили о приеме, устроенном банком Сантандер совместно со страховой компанией.
Ана заговорщически подмигнула Бэю и повела его к лестнице на второй этаж, к туалетам, сунула по дороге в руки один из двух темных пакетов, которые достала из багажника мотоцикла. Багажника с множеством сюрпризов. Кобейн решил заглянуть в него еще раз этим вечером. Заодно и в кладовку со спортивным инвентарем. И решить по поводу наручников.
– Переодевайся, сегодня вечером мы гуляем, – бросила ничего не подозревающая о его планах Ана, направляясь в женский туалет.
– Ты же не хочешь сказать, что купания в чужом саду...
– Было мало, – закончила она, – теперь мы будем пить шампанское и есть канапе на чужом приеме. У нас как раз есть около сорока минут, чтобы рубашка на тебе немного разгладилась, – она послала ему воздушный поцелуй и исчезла за дверью.
Почему он согласен на все, что предлагает эта ненормальная женщина? Что стало с гордым представителем клана Вальдштейнов – рациональным, кичившимся способностью здраво мыслить в любой ситуации? А главное, Бэю все это нравилось.
Из зеркала на него смотрел незнакомец с потемневшими от возбуждения глазами и красными пятнами на скулах, словно Кобейн выпил или накурился травки. Ана и была для него дурманной травой. Он открыл кран и умылся холодной водой, успокаивая волнение.
Бэй часто бывал на приемах и знал, что чем больше группа приглашенных гостей, тем легче затесаться между ними случайным людям, и торжество в гостинице идеально подходило для цели Аны повеселиться за чужой счет. Он снова посмотрел на себя в зеркало, остановившись взглядом на сережке в ухе, и сразу подумал о Цепном Псе. Кто он, мужчина с белыми волосами, разделенными посередине черной полосой, и почему ведет себя так, словно имеет на Ану полное право? Но не он, а Бэй стал ее первым мужчиной и оставался единственным. Все, что было между ним и Аной, было слишком личным и созданным вместе.
Паника, что Аны не окажется за дверью, смела прочь все мысли, и Кобейн выскочил в коридор, чтобы найти девушку рассматривающей незамысловатые картины на стенах. Она повернулась к нему, и Бэй в который раз был ослеплен, очарован, приворожен, понимая, что в его сердце больше не осталось места, еще не занятого этой Тайной.
– У каждой женщины должно быть маленькое черное платье? – проговорил он, пожирая ее глазами. Разве можно быть такой желанной?
– И высокие каблуки, – добавила она, поднимая по очереди ноги, демонстрируя обувь, и вдруг сказала дрогнувшим голосом: – Ты красивый, Тван! Какой же ты красивый в этой белой рубашке!
От низкого бархатного голоса бросило в жар, и Бэя накрыла внезапная волна ревности.
– Чья она? – слишком резко выдохнул он. – Откуда у тебя мужская рубашка?
Рубашка не могла принадлежать Цепному Псу, иначе оказалась бы слишком узка Кобейну. Тогда чья? Третьего байкера?
– Она прилагается к маленькому черному платью и каблукам, – рассмеялась Ана, уворачиваясь от жадных рук Бэя. Смеялась, а ее глаза были шальными и блестели.
Сумасшедшие. Они оба были сумасшедшими и сводили друг друга с ума.
– Чья? – Бэй поймал девушку и притянул к себе грубо, властно, почти лишая возможности двигаться.
– Успокойся, Тван, – она осторожно дотронулась пальцами до его лица. – Ты надел ее первым.
И посмотрела так, что он поверил.
«Не отпущу, – думал Бэй, следуя за Аной по коридору отеля. – Надену вечером наручники и никуда не отпущу!» – рычал он ей в спину, не произнеся ни звука.
Мысль о наручниках принесла успокоение тревоге, не покидавшей весь день. Кобейн принял решение. Сначала нужно не дать Тайне исчезнуть, а потом он придумает, как справиться с теми проблемами, которые она настойчиво скрывает.
Но он опоздал со своим решением – на день, полдня, несколько часов, и момент, которого опасался, все равно случился неожиданно.
Вот Бэй любовался Аной, вот повернулся на звук знакомого голоса, увидев недалеко от себя Давида с семьей. Гашик улыбался, не скрывая удивления от неожиданной встречи. Рядом с ним возвышалась его жена в длинном изумрудном платье. Вышли вперед поздороваться тщательно причесанные, одетые в аккуратные костюмчики дети. А сердце Кобейна полоснул ножом безотчетный страх. Удар был такой сильный и стремительный, что на секунду потемнело в глазах. Забыв о Гашиках, Бэй развернулся и не увидел рядом с собой Аны. Он искал ее среди гостей, отгоняя воспоминание о Тайне, удалявшейся под дождем Голландии, скользившей среди пестрой толпы Лондона, понимая, что на этот раз он тоже опоздал. Не было даже силуэта, исчезающего за чужими спинами.
– Неожиданная встреча, Кобейн, – раздался голос Давида.
Бэй не ответил. Он бросился в одну, потом другую сторону зала, побежал в сторону выхода. Острую боль в сердце и чугунную тяжесть в душе нужно было вынести из закрытых стен, на улицу, чтобы наполнить воздухом легкие. Кобейн метался между коридорами, выходами в сад, побежал к парковке. Надежда все больше становилась похожа на павлина в саду у Гашика, – потерявшую белизну оперенья птицу, что пытается открыть свой куцый хвост и исполнить прекрасную песню, но издает лишь хриплое карканье.
Мотоцикла на стоянке не было.
Несмотря на отступившую жару, Бэю не хватало воздуха. Даже на вершине Килиманджаро дышалось легче, чем пока он ловил такси и ехал на ферму Марии. Почему Ана исчезла именно сейчас? Увидела Гашика? Или того, кто стоял за спинами семейства Давида? Разговорчивого Адровера, что прилетал для встречи с Кобейном в Мюнхен и говорил о светловолосой девушке, давно живущей на острове? Настолько привлекательной, что ей хотелось открыть все тайны, лишь бы удержать подольше рядом с собой.
Кусочки затейливого пазла сами собой складывались в обрывки картины, оставалось только перестать строить из себя идиота. Ана и ее Цепной Пес связаны с ограблением Давида. И вряд ли это было первое и последнее преступление, и куда дальше могут завести нити подозрений и улик?
Такси увозило Бэя в черную майоркинскую ночь, и вокруг него была пустота, к которой он прислушивался и принюхивался, как опытная сыскная ищейка, пытаясь почувствовать призрачный голос интуиции, что Ана еще где-то в пределах досягаемости. Но ответом ему было молчание.
Выйдя на звук подъехавшей к дому машины, Мария поняла вопрос прежде, чем Бэй задал его по-испански, вызвав удивление, быстро сменившееся покачиванием головой.
– Исчезла? – и, получив ответ в глазах Бэя, женщина пожала плечами. – Она часто исчезает внезапно. Но всегда возвращается. Правда, не говорит, когда.
Стоило расспросить женщину обо всем, что она знает о сероглазой Тайне, но этим вечером Кобейну было слишком больно. Настолько, что он потерял возможность говорить. Стрекот цикад разрывал голову на части, и даже звон колокольцев из темноты тяжелым набатом отдавался в груди. Может, так болит душа?
Он зашел в комнату, в которой еще утром был вместе с Аной, где кровать еще хранила отпечаток и запахи их тел. Упав на смятые простыни, вдохнув аромат олеандра и свой собственный, Кобейн провалился в глубокий сон.
Как в черную пропасть.
Когда Бэй очнулся, за окном началось утро следующего дня. Только сейчас он заметил на столике рядом с кроватью маленький бархатный мешочек. Сердце забилось в горле, пока он сел на кровати, неловко потянулся к мешочку, едва не уронив его на пол, доставая его содержимое. Увидев оставленный для него подарок, Бэй удивился. Он ошибся в предположении, какой камень окажется внутри. На его ладони лежала подвеска с красным рубином.
Когда Ана оставила ее? Осторожно вернулась в комнату, пока он спал? Или еще прошлым утром, перед тем, как увезти Бэя на встречу с высотой? Если утром, то исчезновение не было случайным. Но планы в Пальме звучали искренне, в них пряталось отчаяние и желание обмануться, но не как у того, кто врет, а как у того, кто теряет надежду.
Почувствовав непривычную слабость и дрожь в руках, Бэй дотронулся до лба, кажется, он снова был болен. Тошнило, кружилась голова, пересохли губы, и ныло, болело все внутри, словно тело заполнилось пульсирующей лавой. Он заставил себя принять душ, одеться и отправился искать Марию.
Хозяйка фермы нашлась в огороде, пропалывающая грядки с перцем. Она встретила Бэя озабоченным взглядом, но не стала таить ответов на вопросы. Нет, девушка не возвращалась вчера вечером или ночью, и Мария привыкла к ее внезапным исчезновениям и появлениям, поэтому для Аны всегда готова комната, а в сарае хранится множество ее вещей. Когда-то девушка приезжала лишь на несколько недель во время каникул, но последние годы она платит за проживание за целый год, и нет, Мария не знает, чем она занимается, и как зарабатывает на жизнь. А как познакомились...
Хозяйка предложила Кобейну пройти на пачио и выпить в тени огромного фикуса по чашечке кофе.
Тринадцать лет назад Мария с мужем и детьми стали помогать девочке Ане из детского дома в Аре. Она была из семьи беженцев из Югославии, но потеряла обоих родителей уже в Швеции. Что с ними случилось, Мария не знала. Финансовым опекуном незнакомой девочки майоркинская семья стала совершенно случайно, через гостей, которые останавливались у них летом и рассказали об акции поддержки беженцев. Адроверы год как начали принимать туристов и хотели сделать доброе дело, в знак благодарности небесам, что надоумили их избежать банкротства, превратив ферму в отель. Несколько лет Адроверы пересылали деньги на счет Детского дома на имя Аны Сокол и обменивались редкими письмами с учителем и самой девочкой. Когда Ане исполнилось четырнадцать лет, она впервые приехала на Майорку во время каникул и сразу покорила сердца финансовых опекунов. С тех пор она стала для них пусть не дочерью, но близким человеком. Хуан даже настаивал на полной процедуре удочерения, чтобы девушка осталась с ними навсегда, училась на острове, работала тоже где-нибудь рядом, но Ана отказалась и не пустила их в свою жизнь.
– Она сразу была взрослой, – призналась Мария, – и вела себя порой так, словно это не мы помогаем ей, а наоборот, она нам дает советы и помогает.
Нет, Ана всегда приезжала одна и никогда ни словом не обмолвилась о каком-нибудь парне. Бэй – первый, кого она привела в их дом. На вопросы об учебе девушка отвечала, что изучает социальные науки и языки. У нее и правда был талант к языкам, так легко освоить местное наречие! Почти без акцента! О работе в последние годы Ана говорила, что та связана с журналистикой, именно поэтому девушка постоянно в дороге. Когда разговор зашел о прошлом лете, Мария не могла назвать точных дат и с уверенностью сказать, о каких днях шла речь, но очень вероятно, что девушка была на острове в момент ограбления Гашика.
К концу разговора Бэй едва сидел за столом, его мутило от всех запахов, и раскалывалась на тысячи частей голова. Преодолевая хворь, он осмотрел сарай Аны. Мария позволила. То, что девушка впервые приехала не одна и не скрывала близких отношений с Кобейном, наделило его почти неограниченными полномочиями. В сарае хранился внушительный набор спортивного инвентаря, в комнате в сундуке под кроватью лежала одежда, в том числе, красное платье, которое он видел на аукционе в Лондоне. В ящике стола нашелся старый авиабилет на имя Аны Сокол. Но никаких личных вещей, кроме двух свистулек на столике у кровати, к которым добавилось «чудо-юдо» со стеклянной фабрики, Бэй не нашел.
Он вызвал такси и поехал со своим скромным рюкзаком к Гашику. Его состояние ухудшалось с каждой минутой. Кобейн еще помнил, как дожидался у въезда во владения Давида, пока охранник свяжется с хозяином, и как на Хаммере его отвезли к дальней части сада, к миндальным деревьям, под которыми лежали сети, очень похожие на рыбацкие.
Бэй вышел из машины на нетвердых, словно после тяжелой пьянки, ногах и застыл перед Давидом, одетым в неприметную одежду и с широкополой шляпой на голове. Потом было кровавое пятно рубина на пухлой руке Гашика.
Изумленный взгляд на широком, блестевшем от пота лице, стал последним, что запомнил Бэй перед тем, как в его мире наступила внезапная ночь, и он повалился на высохшую от солнца землю.
Сознание возвращалось урывками, выбрасывая Кобейна из мира грез и больного бреда в комнату со светлым потолком и стойким запахом олеандров, от которого хотелось провалиться обратно в темноту. Правда, темнота не всегда оказывалась спасением, потому что часто наполнялась видениями. Гибкое, блестящее от пота тело Аны и вкус ее поцелуев, налитые кровью глаза Цепного Пса и его руки, тянущиеся к горлу Бэя, отвесная красная стена с зелеными прожилками, лица Кардинала, Зоси, Кайта, Карины с теплым шоколадным взглядом и – приторный вкус ванили. Кобейн боролся со своими видениями, искал выход из лабиринта бредовых картин, чтобы, ослепнув от яркого потолка и задохнувшись олеандром, с радостью принять новое забытье.
Сколько времени он провел в этой карусели, прежде чем вынырнул из сновидений и остался в комнате гостевого домика, Бэй не знал. Но настал момент, когда пришлось встретиться взглядом с незнакомым мужчиной лет пятидесяти, который, увидев, что больной пришел в себя, тут же позвонил по телефону и сообщил кому-то о случившемся. Знакомая комната, где Бэй когда-то останавливался с Волжской, на этот раз напоминала больничную палату из-за стоек для капельниц и стойкого запаха лекарств, мешавшегося с ароматом цветов. Судьба играла запахами и образами, чтобы терзать Кобейна воспоминаниями о двух женщинах.
Через несколько минут дверь открылась, пропуская посетителей, одним из которых был Гашик. Вместо приветствия он кивнул на своего спутника.
– Доктор Антонио Феррер, он вас сначала осмотрит, а если разрешит, мы поговорим, – и Давид отошел в сторону, опустился в кресло и утонул в своем телефоне, быстро печатая сообщения.
Кобейн чувствовал сильную слабость, но не испытывал боли, если только в сердце, но не ту, что лечилась врачами. Жар или, наоборот, мучивший его в бреду арктический холод он больше не испытывал. К такому же выводу пришел и врач после короткого осмотра. Собрав свои вещи и сделав знак караулившему Бэя мужчине, он оставил хозяина дома и его гостя вдвоем.
Гашик тут же поменял кресло в стороне на стул поближе к кровати Кобейна.
– Ну здравствуйте, частный сыщик Бэй. Анджи Вернон Кристоф Ван Дорн.
– Я настолько сильно провинился, что меня наказывают собственными именами? – голос Бэя был слабым, но вполне внятным.
– Тем, что едва не умер. Хорошо, что обошлось без переливания крови. Очень необдуманно делать татуировку в нелицензированном салоне. В любом случае стоит сообщить организациям, чтобы проверили горе-специалистов, что разукрасили вам спину.
Впрочем, очередной сумасшедший план требовал немедленного исполнения.
Около пяти часов вечера мотоцикл остановился у пятизвездочного отеля, расположенного выше города, с ошеломляющими видами на огромную чашу залива и зажигающую огни Пальму. К парадному входу подъезжали дорогие машины, выпуская женщин в коктейльных платьях и мужчин в белоснежных рубашках. Таблички с надписями говорили о приеме, устроенном банком Сантандер совместно со страховой компанией.
Ана заговорщически подмигнула Бэю и повела его к лестнице на второй этаж, к туалетам, сунула по дороге в руки один из двух темных пакетов, которые достала из багажника мотоцикла. Багажника с множеством сюрпризов. Кобейн решил заглянуть в него еще раз этим вечером. Заодно и в кладовку со спортивным инвентарем. И решить по поводу наручников.
– Переодевайся, сегодня вечером мы гуляем, – бросила ничего не подозревающая о его планах Ана, направляясь в женский туалет.
– Ты же не хочешь сказать, что купания в чужом саду...
– Было мало, – закончила она, – теперь мы будем пить шампанское и есть канапе на чужом приеме. У нас как раз есть около сорока минут, чтобы рубашка на тебе немного разгладилась, – она послала ему воздушный поцелуй и исчезла за дверью.
Почему он согласен на все, что предлагает эта ненормальная женщина? Что стало с гордым представителем клана Вальдштейнов – рациональным, кичившимся способностью здраво мыслить в любой ситуации? А главное, Бэю все это нравилось.
Из зеркала на него смотрел незнакомец с потемневшими от возбуждения глазами и красными пятнами на скулах, словно Кобейн выпил или накурился травки. Ана и была для него дурманной травой. Он открыл кран и умылся холодной водой, успокаивая волнение.
Бэй часто бывал на приемах и знал, что чем больше группа приглашенных гостей, тем легче затесаться между ними случайным людям, и торжество в гостинице идеально подходило для цели Аны повеселиться за чужой счет. Он снова посмотрел на себя в зеркало, остановившись взглядом на сережке в ухе, и сразу подумал о Цепном Псе. Кто он, мужчина с белыми волосами, разделенными посередине черной полосой, и почему ведет себя так, словно имеет на Ану полное право? Но не он, а Бэй стал ее первым мужчиной и оставался единственным. Все, что было между ним и Аной, было слишком личным и созданным вместе.
Паника, что Аны не окажется за дверью, смела прочь все мысли, и Кобейн выскочил в коридор, чтобы найти девушку рассматривающей незамысловатые картины на стенах. Она повернулась к нему, и Бэй в который раз был ослеплен, очарован, приворожен, понимая, что в его сердце больше не осталось места, еще не занятого этой Тайной.
– У каждой женщины должно быть маленькое черное платье? – проговорил он, пожирая ее глазами. Разве можно быть такой желанной?
– И высокие каблуки, – добавила она, поднимая по очереди ноги, демонстрируя обувь, и вдруг сказала дрогнувшим голосом: – Ты красивый, Тван! Какой же ты красивый в этой белой рубашке!
От низкого бархатного голоса бросило в жар, и Бэя накрыла внезапная волна ревности.
– Чья она? – слишком резко выдохнул он. – Откуда у тебя мужская рубашка?
Рубашка не могла принадлежать Цепному Псу, иначе оказалась бы слишком узка Кобейну. Тогда чья? Третьего байкера?
– Она прилагается к маленькому черному платью и каблукам, – рассмеялась Ана, уворачиваясь от жадных рук Бэя. Смеялась, а ее глаза были шальными и блестели.
Сумасшедшие. Они оба были сумасшедшими и сводили друг друга с ума.
– Чья? – Бэй поймал девушку и притянул к себе грубо, властно, почти лишая возможности двигаться.
– Успокойся, Тван, – она осторожно дотронулась пальцами до его лица. – Ты надел ее первым.
И посмотрела так, что он поверил.
«Не отпущу, – думал Бэй, следуя за Аной по коридору отеля. – Надену вечером наручники и никуда не отпущу!» – рычал он ей в спину, не произнеся ни звука.
Мысль о наручниках принесла успокоение тревоге, не покидавшей весь день. Кобейн принял решение. Сначала нужно не дать Тайне исчезнуть, а потом он придумает, как справиться с теми проблемами, которые она настойчиво скрывает.
Но он опоздал со своим решением – на день, полдня, несколько часов, и момент, которого опасался, все равно случился неожиданно.
Вот Бэй любовался Аной, вот повернулся на звук знакомого голоса, увидев недалеко от себя Давида с семьей. Гашик улыбался, не скрывая удивления от неожиданной встречи. Рядом с ним возвышалась его жена в длинном изумрудном платье. Вышли вперед поздороваться тщательно причесанные, одетые в аккуратные костюмчики дети. А сердце Кобейна полоснул ножом безотчетный страх. Удар был такой сильный и стремительный, что на секунду потемнело в глазах. Забыв о Гашиках, Бэй развернулся и не увидел рядом с собой Аны. Он искал ее среди гостей, отгоняя воспоминание о Тайне, удалявшейся под дождем Голландии, скользившей среди пестрой толпы Лондона, понимая, что на этот раз он тоже опоздал. Не было даже силуэта, исчезающего за чужими спинами.
– Неожиданная встреча, Кобейн, – раздался голос Давида.
Бэй не ответил. Он бросился в одну, потом другую сторону зала, побежал в сторону выхода. Острую боль в сердце и чугунную тяжесть в душе нужно было вынести из закрытых стен, на улицу, чтобы наполнить воздухом легкие. Кобейн метался между коридорами, выходами в сад, побежал к парковке. Надежда все больше становилась похожа на павлина в саду у Гашика, – потерявшую белизну оперенья птицу, что пытается открыть свой куцый хвост и исполнить прекрасную песню, но издает лишь хриплое карканье.
Мотоцикла на стоянке не было.
Несмотря на отступившую жару, Бэю не хватало воздуха. Даже на вершине Килиманджаро дышалось легче, чем пока он ловил такси и ехал на ферму Марии. Почему Ана исчезла именно сейчас? Увидела Гашика? Или того, кто стоял за спинами семейства Давида? Разговорчивого Адровера, что прилетал для встречи с Кобейном в Мюнхен и говорил о светловолосой девушке, давно живущей на острове? Настолько привлекательной, что ей хотелось открыть все тайны, лишь бы удержать подольше рядом с собой.
Кусочки затейливого пазла сами собой складывались в обрывки картины, оставалось только перестать строить из себя идиота. Ана и ее Цепной Пес связаны с ограблением Давида. И вряд ли это было первое и последнее преступление, и куда дальше могут завести нити подозрений и улик?
Такси увозило Бэя в черную майоркинскую ночь, и вокруг него была пустота, к которой он прислушивался и принюхивался, как опытная сыскная ищейка, пытаясь почувствовать призрачный голос интуиции, что Ана еще где-то в пределах досягаемости. Но ответом ему было молчание.
Выйдя на звук подъехавшей к дому машины, Мария поняла вопрос прежде, чем Бэй задал его по-испански, вызвав удивление, быстро сменившееся покачиванием головой.
– Исчезла? – и, получив ответ в глазах Бэя, женщина пожала плечами. – Она часто исчезает внезапно. Но всегда возвращается. Правда, не говорит, когда.
Стоило расспросить женщину обо всем, что она знает о сероглазой Тайне, но этим вечером Кобейну было слишком больно. Настолько, что он потерял возможность говорить. Стрекот цикад разрывал голову на части, и даже звон колокольцев из темноты тяжелым набатом отдавался в груди. Может, так болит душа?
Он зашел в комнату, в которой еще утром был вместе с Аной, где кровать еще хранила отпечаток и запахи их тел. Упав на смятые простыни, вдохнув аромат олеандра и свой собственный, Кобейн провалился в глубокий сон.
Как в черную пропасть.
Глава 13.
Когда Бэй очнулся, за окном началось утро следующего дня. Только сейчас он заметил на столике рядом с кроватью маленький бархатный мешочек. Сердце забилось в горле, пока он сел на кровати, неловко потянулся к мешочку, едва не уронив его на пол, доставая его содержимое. Увидев оставленный для него подарок, Бэй удивился. Он ошибся в предположении, какой камень окажется внутри. На его ладони лежала подвеска с красным рубином.
Когда Ана оставила ее? Осторожно вернулась в комнату, пока он спал? Или еще прошлым утром, перед тем, как увезти Бэя на встречу с высотой? Если утром, то исчезновение не было случайным. Но планы в Пальме звучали искренне, в них пряталось отчаяние и желание обмануться, но не как у того, кто врет, а как у того, кто теряет надежду.
Почувствовав непривычную слабость и дрожь в руках, Бэй дотронулся до лба, кажется, он снова был болен. Тошнило, кружилась голова, пересохли губы, и ныло, болело все внутри, словно тело заполнилось пульсирующей лавой. Он заставил себя принять душ, одеться и отправился искать Марию.
Хозяйка фермы нашлась в огороде, пропалывающая грядки с перцем. Она встретила Бэя озабоченным взглядом, но не стала таить ответов на вопросы. Нет, девушка не возвращалась вчера вечером или ночью, и Мария привыкла к ее внезапным исчезновениям и появлениям, поэтому для Аны всегда готова комната, а в сарае хранится множество ее вещей. Когда-то девушка приезжала лишь на несколько недель во время каникул, но последние годы она платит за проживание за целый год, и нет, Мария не знает, чем она занимается, и как зарабатывает на жизнь. А как познакомились...
Хозяйка предложила Кобейну пройти на пачио и выпить в тени огромного фикуса по чашечке кофе.
Тринадцать лет назад Мария с мужем и детьми стали помогать девочке Ане из детского дома в Аре. Она была из семьи беженцев из Югославии, но потеряла обоих родителей уже в Швеции. Что с ними случилось, Мария не знала. Финансовым опекуном незнакомой девочки майоркинская семья стала совершенно случайно, через гостей, которые останавливались у них летом и рассказали об акции поддержки беженцев. Адроверы год как начали принимать туристов и хотели сделать доброе дело, в знак благодарности небесам, что надоумили их избежать банкротства, превратив ферму в отель. Несколько лет Адроверы пересылали деньги на счет Детского дома на имя Аны Сокол и обменивались редкими письмами с учителем и самой девочкой. Когда Ане исполнилось четырнадцать лет, она впервые приехала на Майорку во время каникул и сразу покорила сердца финансовых опекунов. С тех пор она стала для них пусть не дочерью, но близким человеком. Хуан даже настаивал на полной процедуре удочерения, чтобы девушка осталась с ними навсегда, училась на острове, работала тоже где-нибудь рядом, но Ана отказалась и не пустила их в свою жизнь.
– Она сразу была взрослой, – призналась Мария, – и вела себя порой так, словно это не мы помогаем ей, а наоборот, она нам дает советы и помогает.
Нет, Ана всегда приезжала одна и никогда ни словом не обмолвилась о каком-нибудь парне. Бэй – первый, кого она привела в их дом. На вопросы об учебе девушка отвечала, что изучает социальные науки и языки. У нее и правда был талант к языкам, так легко освоить местное наречие! Почти без акцента! О работе в последние годы Ана говорила, что та связана с журналистикой, именно поэтому девушка постоянно в дороге. Когда разговор зашел о прошлом лете, Мария не могла назвать точных дат и с уверенностью сказать, о каких днях шла речь, но очень вероятно, что девушка была на острове в момент ограбления Гашика.
К концу разговора Бэй едва сидел за столом, его мутило от всех запахов, и раскалывалась на тысячи частей голова. Преодолевая хворь, он осмотрел сарай Аны. Мария позволила. То, что девушка впервые приехала не одна и не скрывала близких отношений с Кобейном, наделило его почти неограниченными полномочиями. В сарае хранился внушительный набор спортивного инвентаря, в комнате в сундуке под кроватью лежала одежда, в том числе, красное платье, которое он видел на аукционе в Лондоне. В ящике стола нашелся старый авиабилет на имя Аны Сокол. Но никаких личных вещей, кроме двух свистулек на столике у кровати, к которым добавилось «чудо-юдо» со стеклянной фабрики, Бэй не нашел.
Он вызвал такси и поехал со своим скромным рюкзаком к Гашику. Его состояние ухудшалось с каждой минутой. Кобейн еще помнил, как дожидался у въезда во владения Давида, пока охранник свяжется с хозяином, и как на Хаммере его отвезли к дальней части сада, к миндальным деревьям, под которыми лежали сети, очень похожие на рыбацкие.
Бэй вышел из машины на нетвердых, словно после тяжелой пьянки, ногах и застыл перед Давидом, одетым в неприметную одежду и с широкополой шляпой на голове. Потом было кровавое пятно рубина на пухлой руке Гашика.
Изумленный взгляд на широком, блестевшем от пота лице, стал последним, что запомнил Бэй перед тем, как в его мире наступила внезапная ночь, и он повалился на высохшую от солнца землю.
Сознание возвращалось урывками, выбрасывая Кобейна из мира грез и больного бреда в комнату со светлым потолком и стойким запахом олеандров, от которого хотелось провалиться обратно в темноту. Правда, темнота не всегда оказывалась спасением, потому что часто наполнялась видениями. Гибкое, блестящее от пота тело Аны и вкус ее поцелуев, налитые кровью глаза Цепного Пса и его руки, тянущиеся к горлу Бэя, отвесная красная стена с зелеными прожилками, лица Кардинала, Зоси, Кайта, Карины с теплым шоколадным взглядом и – приторный вкус ванили. Кобейн боролся со своими видениями, искал выход из лабиринта бредовых картин, чтобы, ослепнув от яркого потолка и задохнувшись олеандром, с радостью принять новое забытье.
Сколько времени он провел в этой карусели, прежде чем вынырнул из сновидений и остался в комнате гостевого домика, Бэй не знал. Но настал момент, когда пришлось встретиться взглядом с незнакомым мужчиной лет пятидесяти, который, увидев, что больной пришел в себя, тут же позвонил по телефону и сообщил кому-то о случившемся. Знакомая комната, где Бэй когда-то останавливался с Волжской, на этот раз напоминала больничную палату из-за стоек для капельниц и стойкого запаха лекарств, мешавшегося с ароматом цветов. Судьба играла запахами и образами, чтобы терзать Кобейна воспоминаниями о двух женщинах.
Через несколько минут дверь открылась, пропуская посетителей, одним из которых был Гашик. Вместо приветствия он кивнул на своего спутника.
– Доктор Антонио Феррер, он вас сначала осмотрит, а если разрешит, мы поговорим, – и Давид отошел в сторону, опустился в кресло и утонул в своем телефоне, быстро печатая сообщения.
Кобейн чувствовал сильную слабость, но не испытывал боли, если только в сердце, но не ту, что лечилась врачами. Жар или, наоборот, мучивший его в бреду арктический холод он больше не испытывал. К такому же выводу пришел и врач после короткого осмотра. Собрав свои вещи и сделав знак караулившему Бэя мужчине, он оставил хозяина дома и его гостя вдвоем.
Гашик тут же поменял кресло в стороне на стул поближе к кровати Кобейна.
– Ну здравствуйте, частный сыщик Бэй. Анджи Вернон Кристоф Ван Дорн.
– Я настолько сильно провинился, что меня наказывают собственными именами? – голос Бэя был слабым, но вполне внятным.
– Тем, что едва не умер. Хорошо, что обошлось без переливания крови. Очень необдуманно делать татуировку в нелицензированном салоне. В любом случае стоит сообщить организациям, чтобы проверили горе-специалистов, что разукрасили вам спину.
