этот врач был еще молод, или, вернее сказать, отчаянно молодился – слишком молодежный стиль в одежде, закрашенная седина в волосах, аккуратный маникюр на ногтях, отсутствие волос на руках и на груди, выглядывающей из расстегнутой сверху рубашки. Когда врач говорил о Тайне, в его глазах появлялся похотливый огонь, и он рассматривал Бэя так, словно хотел найти на нем следы прикосновений девушки. Его ноздри едва заметно раздувались, словно он принюхивался. И разговор слишком часто сводился к притягательности Татии. К ее способности воздействовать на мужчин так, что они теряли голову и были готовы помочь ей во всем. Как иначе она каждый раз умудрялась бежать даже из отделения повышенного надзора?
Карэн Ривз. Бэй запомнил это имя.
Оборвав встречу, когда Кобейн понял, что больше не в состоянии сдерживать себя, он вышел на улицу и долго глотал свежий воздух. Ветер принес с озера запахи кувшинок и с другого берега – хвойного леса.
Бэй прислушался к себе и вдруг понял, что совершенно ничего не ощущает. По-видимому, от переизбытка информации и эмоций у него случилась потеря чувствительности. Ведь говорят же, что после определенного порога боли мозг начинает вырабатывать анестезирующие гормоны. Бэй даже не чувствовал ставшей привычной тяжести в сердце.
Водитель, заказанный Гашеком, уже ждал на ближайшей парковке, чтобы отвезти в аэропорт. Сааб впечатлял своим удобством, рассчитанным всего на четырех пассажиров. Вместо привычных рядов кресла располагались напротив друг друга у небольшого стола. В пределах досягаемости находился бар с хорошим набором напитков разной крепости. После взлета охранник Гашика поставил на стол два подноса с закусками, распаковав их от прозрачной пленки, и ушел на переднее место, которое располагалось рядом с кабиной пилотов, за звуковой ширмой.
Гашик выглядел немного уставшим и был явно голоден, потому что тут же схватил бутерброд с красной икрой.
– А как же советский батон с маслом и сахаром?
Гашик наградил Бэя внимательным взглядом.
– Выглядите вы ужасно, но если способны шутить, то все не так плохо.
– Вполне верный диагноз, доктор Гашик, – усмехнулся Кобейн.
По-хозяйски Давид достал из мини-бара бутылку коньяка и два широкопузых бокала, налил в оба янтарной жидкости.
– Тост за то, что этот день подходит к концу, – Давид сделал глоток, наслаждаясь вкусом напитка. – Некоторые дни не должны тянуться бесконечно долго.
Подтверждая слова своего клиента, Кобейн кивнул и выпил сразу пол бокала. Обжог гортань, задохнулся, с трудом удержав кашель, обрадовался неприятным ощущениям во рту.
Давид спокойно наблюдал за тем, как детектив бесцеремонно отнесся к дорогому напитку, но ничего не сказал, вернувшись к начатому бутерброду.
– Грандидьерит, – проговорил он, дожевав второй кусок белого хлеба смазанного маслом и щедрой горкой черной икры. – У Ракшивази в коллекции был грандидьерит. Правда, без таинственной истории, приобретенный несколько лет назад у другого коллекционера. Из уникальности следует отметить то, что это один из официально подтвержденных по качеству камней. Цвет, как и положено, сине-изумрудный. Свойства к изменению оттенка и насыщенности камень тоже проявлял, но не в той мере, как мой.
Кобейн молчал, прислушиваясь к самому себе. Слова Давида не вызвали никакой реакции, ни одного нового укола, удара, приступа дрожи. Ничего. Чувствительность или не возвращалась, или у него не осталось больше чувств. Выключило. Вырубило от большого напряжения.
– Грандидьерит, Бэй. – Давид подлил коньяк в бокал Кобейна и глотнул из своего. – Только вот о моем никто не мог знать. – Столкнувшись с взглядом Бэя, Гашик отвернулся. – Ну хорошо, о моем камне почти никто не мог знать. Не пора ли вам что-то объяснить мне?
Кобейн прикрыл глаза и выпил, на это раз проявляя должное уважение напитку. Выдох, глоток, несколько секунд без дыхания, потом еще один выдох, опустошающий легкие, и наконец – вдох, наполняющий живительным воздухом, подхватившим богатый аромат коньяка.
– Я просто очень везучий сукин сын, – проговорил он, еще не открывая глаз. – Похитители нашли меня, а не я их.
– С тем, чтобы отдать один из украденных камней? – недоверчиво переспросил Гашик.
Бэй кивнул и посмотрел на Давида.
– Чтобы отдать один из камней. И наследить так, что их можно теперь найти, – помолчав недолго, он продолжил: – Я не смогу подобраться к преступникам без полиции. А значит, мое дальнейшее участие перестает быть необходимым. Решайте сам, Давид, насколько я не справился с вашим делом. Но рассчитываю на небольшое вознаграждение наличными за рубин. Завтра я подготовлю всю информацию для полиции и спецслужб, занимавшихся делом Ракшивази, не упоминая грандидьерит. Сам участвовать в дальнейшем расследовании и ловле преступников не буду, – спокойно и четко закончил и замолчал, отвернувшись к окну.
Если Гашик и хотел что-то сказать, то передумал. В салоне самолета установилась относительная тишина. Давид пил, ел, иногда шумно дышал, пользовался носовым платком. Бэй прислонился к прохладному иллюминатору и провалился в глубокий сон.
К концу следующего дня файлы для полиции и Нормана Келли были готовы.
Информация из Лондона стала последним грузом, сдвинувшим баланс принятия решения. Она не стала неожиданностью, но безжалостно разорвала последние нити надежды. Бэй не чувствовал горечи в душе, не испытывал отвращения к самому себе, как день назад, поэтому спешил все сделать, пока не вернулись чувства. Перед глазами крутились кадры из видео, которым пользовались похитители, и испуганные глаза привязанного к стулу ребенка.
Были границы, переступив которые, невозможно вернуться или заслужить прощения. Иные двери захлопываются навсегда.
Еще в Аре Бэй понял, что его не зовут больше тайны – скользящие тени на камерах в пещере Давид-бабы. Его не интересует, каким образом был вскрыт сейф, как могла троица преступников раз за разом уходить от полиции, не оставляя следов. Пусть с тайнами разбираются Гордон и Келли.
Нарушая все свои принципы, частный детектив Ван Дорн досрочно прервал свое участие в расследовании.
Подумаешь, одним принципом больше! Он столько их уже нарушил из-за девушки с серыми глазами и красной татуировкой на спине.
Дороги молчали. Но нужно было выбрать направление для движения.
Прохладно распрощавшись с Гашиком, который считал себя преданным и не скрывал этого, Бэй направился с небольшим рюкзаком в аэропорт, чтобы проститься с Майоркой, и желательно – навсегда.
Первый же рейс, на который он смог купить билет, был в Ниццу.
Переночевав во французском аэропорту, Кобейн отправился на следующее утро в автомагазин и купил себе мотоцикл, красавицу Хонду, так похожую на машину его юности. Стоило коснуться прохладного металлического бока, как появилось чувство встречи со старым знакомым. Оставалось только позаботиться о тех, кто может волноваться. Бэй достал телефон и в последний раз с привычного аппарата написал несколько сообщений.
Родителям и Кардиналу, сообщив о длительном отпуске после сложного дела.
Кайту – о том, что расстался с Кариной, и это навсегда.
Карине одно слово – «Прости».
Зосе – «Рваное сердце. Отправляюсь в дорогу, чтобы выжить».
Потом, сломав симку, Бэй оставил телефон на витрине магазина и вышел на улицу к ожидавшему его мотоциклу. И поехал.
Просто вперед.
Три недели спустя...
– Это даже не ложь, поэтому вся ваша хваленая интуиция и не способна почувствовать обман. Вера в придуманную реальность слишком искренняя.
Улыбка на губах, улыбка в серых с крапинками глазах. Щемящая нежность прикосновений.
Под черным колесом мотоцикла пылила дорога, извивалась вдоль полей. Не золотых, как во сне, а потемневших после уборки урожая, но таких же крутобоких и равнодушных, отдавшихся на милость солнца и ветра. Ранним утром машин на дороге было мало, иногда встречались шумные тракторы, небольшие комбайны, грузовики с прицепами. Лето заканчивалось ежегодным священнодействием – уборкой урожая. Живородящий цикл года завершался и впереди ждал зимний сон, необходимый отдых, чтобы набраться сил. Как маленькая смерть.
И кто обещал земле и суетившимся на ней людям, что будет продолжение?
Привычная уверенность в завтрашнем дне основывается на том, что после тысячи ночей были тысячи рассветов, и что даже после затяжной зимы наступала весна. Но разве прошлый опыт является гарантией будущего? Несмотря на это, человек настолько привык верить в нерушимость своих наблюдений, что осмеливается строить жизнь в соответствии с предположениями и мечтами. До тех пор, пока непостижимое и незапланированное не стирает все представления о будущем. Цунами уносит тысячи жизней и разрушает сотни домов, землетрясение ломает города, как карточные домики, погребая людей под превратившимся в пыль и мусор бетоном. Даже без природных катаклизмов одна болезнь или авария способна нанести непоправимый удар отдельно взятой судьбе.
Или встреча с сероглазой Тайной, растопившая привычный мир, как сахарный домик, оголит душу, оставляя множество вопросов в беспокойной голове и абсолютное нежелание их задавать и искать на них ответы. В прошлом был Великолепный Бэй, красивый, холеный, избалованный Судьбой и собственными успехами, высокомерный и самовлюбленный. Наверное, даже не без причин.
Юг Европы на стареньком мотоцикле рассекал совсем другой человек. Новенькую Хонду он обменял на байкеровской тусовке на старенькую, надежную и с номерами, которые невозможно было связать с его именем. Подобие покоя давала только дорога – своей бесконечностью и непредсказуемостью. Именно в отсутствии обещаний была ее надежность.
Бэй спешил от одного места к другому без планов и направлений, даже не сверяясь с картами. Заставлял себя смотреть по сторонам и не думать.
Сначала было легко, потому что он покидал дом Гашика в состоянии, похожем на добровольную амнезию. Но с каждым днем память начинала подсовывать обрывки воспоминаний. Короткие видения или куски из разговоров. Словно его мозг, перестав подчиняться приказам сердца, продолжал искать ответы и объяснения, почему Кобейн, оставив за спиной привычный мир, гнал мотоцикл, прячась от самого себя и от боли, поселившейся внутри него.
– Мы всего лишь управляемые гормонами машины. Комбинации из атомов углерода, кислорода, азота и водорода заставляют нас испытывать чувство голода или жажды, управляют нашим страхом, пробуждают физическое влечение и даже симпатии, заставляют испытывать удовольствие или неприятие. Делают нас рабами своих привычек и, может быть, даже стоят у истоков такого чувства, как любовь. Что есть болезнь, Кобейн? Прежде всего, это нарушение гормонального баланса организма, а значит, того, как мы воспринимаем мир и самих себя.
Гениальность – это тоже отклонение от нормы или среднестатистических показателей. Будь то уникальные способности к наукам или исключительная физическая форма, которую ты описываешь...
Чтобы избавиться от мыслей и сопротивляться воспоминаниям, Бэй практиковал новую форму затяжной медитации, и у него даже иногда получалось. Не думать, вернее, только самую малость мыслить, малость, необходимую для того, чтобы передвигаться вперед, где-то ночевать, находить и потреблять пищу. И использовать как можно меньше слов. Окружающий его мир не нуждался в них. Он пел песни голосами птиц, ветра и волн, рассказывал истории цветом, светом и ароматами. И все истории были без прошлого и будущего. Бэй смотрел, слушал и чертил рассказы о себе колесами мотоцикла. Его устраивал такой диалог с Вселенной.
Только ночи не подчинялись железной воле. Непослушный мозг подсовывал в сны видения, всегда сероглазые, и начинал транслировать вопросы, как азбуку морзе.
Зачем? Как? Почему?
Временно исчезнуть из мировой сети с помощью наличных оказалось несложно. После покупки билета на самолет в Ниццу, Кобейн избегал мест, требующих документов и регистрации, а также больших дорог и крупных населенных пунктов. Нашлась сотня возможностей заработать – на фермах разнорабочим или грузчиком в каком-нибудь порту. На улицах. С некоторых пор Кобейн неплохо танцевал капуэру. Вопрос, где остановиться на ночлег, решался еще легче – существовало так много дешевых мест для туристов с низким бюджетом, а теплые ночи оставляли возможность для сна под открытым небом. Чаще всего Бэй выбирал спальный мешок и твердую землю, потому что яркие звезды подмигивали ему, манили тайнами далеких цивилизаций, и в такие ночи он иногда обходился без сновидений и моральных пыток.
Для Великолепного Бэя долг перед обществом оказался важнее долга перед самим собой и собственными чувствами. Покидая владения Гашика, он был уверен в том, что поступил правильно, записав себя в жертвы обстоятельств и Сероглазой Тайны. Девушки, непостижимой даже для знатоков человеческих мозгов и душ. Он примирился с мыслью, что с ним Ана была искренней, насколько позволял набор ее необычных состояний и болезней, но запрещал себе думать о том, какой она могла быть с другими людьми и в других обстоятельствах.
К сожалению, действие анестезии заканчивалось и стали возвращаться чувства. Первым стала обида, порой закипавшая и превращавшаяся в почти ненависть. От нее Бэй гнал мотоцикл по дорогам, не останавливаясь, не разбирая названий пролетавших мимо поселков и деревень. Но чем дальше он ехал, тем меньше оставалось обиды, и она уступала место тоске. Оказалось, что память есть не только у глаз и ушей, но у рук, губ, языка, кожи. Все его тело и органы чувств требовали прикосновений, аромата олеандра, горячего шепота, нежности изящных рук, жара необузданного желания. Настало время уезжать от тоски. Потом стали появляться сомнения. Беспокойные мысли, что Бэй упустил что-то, поспешил с выводами. Решениями. Что он совершил ошибку. И тогда прятаться от неприятия и к обществу, и к самому себе стало совсем трудно. Поэтому все меньше оставалось от баловня Судьбы из клана Вальдштейнов, появлялся обросший, хмурый Тван.
Проезжая по центральным улицам небольших городков, он ловил в витринах и витражных окнах отражение незнакомца и ухмылялся, думая, узнали бы его при случайной встрече родственники или друзья? С хвостом, серьгой в ухе, короткой бородой и усами, скрывавшими пол-лица и темной загоревшей кожей, на которой еще сильнее выделялись глаза.
В смысле привлекательности Кобейн ничего не потерял, даже, похоже, приобрел, потому что, и прежде не обделенный женским вниманием, он никогда еще не чувствовал его настолько сильно. Образ бандита или романтика дорог пользовался популярностью среди женщин. Кобейна преследовали, звали взглядами, улыбками, осторожными или откровенными призывами. Еще никогда не было так легко пуститься во все тяжкие. Бэй даже подумывал, может ли это принести обезболивающий или терапевтический эффект, но каждый раз останавливался. Даже не на полпути, а раньше, когда понимал, что случайная избранница обладала серыми глазами и светлыми волосами или была похожа на темношерстного лося. Очнувшийся Кобейн спешил покинуть город, деревню, группу случайных знакомых и раствориться в дороге, изучая бессловесный язык мироздания.
Он преуспел в новом знании, потому что был уверен, что его органы чувств становятся более чуткими, раздвигая границы восприятия.
Карэн Ривз. Бэй запомнил это имя.
Оборвав встречу, когда Кобейн понял, что больше не в состоянии сдерживать себя, он вышел на улицу и долго глотал свежий воздух. Ветер принес с озера запахи кувшинок и с другого берега – хвойного леса.
Бэй прислушался к себе и вдруг понял, что совершенно ничего не ощущает. По-видимому, от переизбытка информации и эмоций у него случилась потеря чувствительности. Ведь говорят же, что после определенного порога боли мозг начинает вырабатывать анестезирующие гормоны. Бэй даже не чувствовал ставшей привычной тяжести в сердце.
Водитель, заказанный Гашеком, уже ждал на ближайшей парковке, чтобы отвезти в аэропорт. Сааб впечатлял своим удобством, рассчитанным всего на четырех пассажиров. Вместо привычных рядов кресла располагались напротив друг друга у небольшого стола. В пределах досягаемости находился бар с хорошим набором напитков разной крепости. После взлета охранник Гашика поставил на стол два подноса с закусками, распаковав их от прозрачной пленки, и ушел на переднее место, которое располагалось рядом с кабиной пилотов, за звуковой ширмой.
Гашик выглядел немного уставшим и был явно голоден, потому что тут же схватил бутерброд с красной икрой.
– А как же советский батон с маслом и сахаром?
Гашик наградил Бэя внимательным взглядом.
– Выглядите вы ужасно, но если способны шутить, то все не так плохо.
– Вполне верный диагноз, доктор Гашик, – усмехнулся Кобейн.
По-хозяйски Давид достал из мини-бара бутылку коньяка и два широкопузых бокала, налил в оба янтарной жидкости.
– Тост за то, что этот день подходит к концу, – Давид сделал глоток, наслаждаясь вкусом напитка. – Некоторые дни не должны тянуться бесконечно долго.
Подтверждая слова своего клиента, Кобейн кивнул и выпил сразу пол бокала. Обжог гортань, задохнулся, с трудом удержав кашель, обрадовался неприятным ощущениям во рту.
Давид спокойно наблюдал за тем, как детектив бесцеремонно отнесся к дорогому напитку, но ничего не сказал, вернувшись к начатому бутерброду.
– Грандидьерит, – проговорил он, дожевав второй кусок белого хлеба смазанного маслом и щедрой горкой черной икры. – У Ракшивази в коллекции был грандидьерит. Правда, без таинственной истории, приобретенный несколько лет назад у другого коллекционера. Из уникальности следует отметить то, что это один из официально подтвержденных по качеству камней. Цвет, как и положено, сине-изумрудный. Свойства к изменению оттенка и насыщенности камень тоже проявлял, но не в той мере, как мой.
Кобейн молчал, прислушиваясь к самому себе. Слова Давида не вызвали никакой реакции, ни одного нового укола, удара, приступа дрожи. Ничего. Чувствительность или не возвращалась, или у него не осталось больше чувств. Выключило. Вырубило от большого напряжения.
– Грандидьерит, Бэй. – Давид подлил коньяк в бокал Кобейна и глотнул из своего. – Только вот о моем никто не мог знать. – Столкнувшись с взглядом Бэя, Гашик отвернулся. – Ну хорошо, о моем камне почти никто не мог знать. Не пора ли вам что-то объяснить мне?
Кобейн прикрыл глаза и выпил, на это раз проявляя должное уважение напитку. Выдох, глоток, несколько секунд без дыхания, потом еще один выдох, опустошающий легкие, и наконец – вдох, наполняющий живительным воздухом, подхватившим богатый аромат коньяка.
– Я просто очень везучий сукин сын, – проговорил он, еще не открывая глаз. – Похитители нашли меня, а не я их.
– С тем, чтобы отдать один из украденных камней? – недоверчиво переспросил Гашик.
Бэй кивнул и посмотрел на Давида.
– Чтобы отдать один из камней. И наследить так, что их можно теперь найти, – помолчав недолго, он продолжил: – Я не смогу подобраться к преступникам без полиции. А значит, мое дальнейшее участие перестает быть необходимым. Решайте сам, Давид, насколько я не справился с вашим делом. Но рассчитываю на небольшое вознаграждение наличными за рубин. Завтра я подготовлю всю информацию для полиции и спецслужб, занимавшихся делом Ракшивази, не упоминая грандидьерит. Сам участвовать в дальнейшем расследовании и ловле преступников не буду, – спокойно и четко закончил и замолчал, отвернувшись к окну.
Если Гашик и хотел что-то сказать, то передумал. В салоне самолета установилась относительная тишина. Давид пил, ел, иногда шумно дышал, пользовался носовым платком. Бэй прислонился к прохладному иллюминатору и провалился в глубокий сон.
К концу следующего дня файлы для полиции и Нормана Келли были готовы.
Информация из Лондона стала последним грузом, сдвинувшим баланс принятия решения. Она не стала неожиданностью, но безжалостно разорвала последние нити надежды. Бэй не чувствовал горечи в душе, не испытывал отвращения к самому себе, как день назад, поэтому спешил все сделать, пока не вернулись чувства. Перед глазами крутились кадры из видео, которым пользовались похитители, и испуганные глаза привязанного к стулу ребенка.
Были границы, переступив которые, невозможно вернуться или заслужить прощения. Иные двери захлопываются навсегда.
Еще в Аре Бэй понял, что его не зовут больше тайны – скользящие тени на камерах в пещере Давид-бабы. Его не интересует, каким образом был вскрыт сейф, как могла троица преступников раз за разом уходить от полиции, не оставляя следов. Пусть с тайнами разбираются Гордон и Келли.
Нарушая все свои принципы, частный детектив Ван Дорн досрочно прервал свое участие в расследовании.
Подумаешь, одним принципом больше! Он столько их уже нарушил из-за девушки с серыми глазами и красной татуировкой на спине.
Дороги молчали. Но нужно было выбрать направление для движения.
Прохладно распрощавшись с Гашиком, который считал себя преданным и не скрывал этого, Бэй направился с небольшим рюкзаком в аэропорт, чтобы проститься с Майоркой, и желательно – навсегда.
Первый же рейс, на который он смог купить билет, был в Ниццу.
Переночевав во французском аэропорту, Кобейн отправился на следующее утро в автомагазин и купил себе мотоцикл, красавицу Хонду, так похожую на машину его юности. Стоило коснуться прохладного металлического бока, как появилось чувство встречи со старым знакомым. Оставалось только позаботиться о тех, кто может волноваться. Бэй достал телефон и в последний раз с привычного аппарата написал несколько сообщений.
Родителям и Кардиналу, сообщив о длительном отпуске после сложного дела.
Кайту – о том, что расстался с Кариной, и это навсегда.
Карине одно слово – «Прости».
Зосе – «Рваное сердце. Отправляюсь в дорогу, чтобы выжить».
Потом, сломав симку, Бэй оставил телефон на витрине магазина и вышел на улицу к ожидавшему его мотоциклу. И поехал.
Просто вперед.
Глава заключительная
Три недели спустя...
– Это даже не ложь, поэтому вся ваша хваленая интуиция и не способна почувствовать обман. Вера в придуманную реальность слишком искренняя.
Улыбка на губах, улыбка в серых с крапинками глазах. Щемящая нежность прикосновений.
Под черным колесом мотоцикла пылила дорога, извивалась вдоль полей. Не золотых, как во сне, а потемневших после уборки урожая, но таких же крутобоких и равнодушных, отдавшихся на милость солнца и ветра. Ранним утром машин на дороге было мало, иногда встречались шумные тракторы, небольшие комбайны, грузовики с прицепами. Лето заканчивалось ежегодным священнодействием – уборкой урожая. Живородящий цикл года завершался и впереди ждал зимний сон, необходимый отдых, чтобы набраться сил. Как маленькая смерть.
И кто обещал земле и суетившимся на ней людям, что будет продолжение?
Привычная уверенность в завтрашнем дне основывается на том, что после тысячи ночей были тысячи рассветов, и что даже после затяжной зимы наступала весна. Но разве прошлый опыт является гарантией будущего? Несмотря на это, человек настолько привык верить в нерушимость своих наблюдений, что осмеливается строить жизнь в соответствии с предположениями и мечтами. До тех пор, пока непостижимое и незапланированное не стирает все представления о будущем. Цунами уносит тысячи жизней и разрушает сотни домов, землетрясение ломает города, как карточные домики, погребая людей под превратившимся в пыль и мусор бетоном. Даже без природных катаклизмов одна болезнь или авария способна нанести непоправимый удар отдельно взятой судьбе.
Или встреча с сероглазой Тайной, растопившая привычный мир, как сахарный домик, оголит душу, оставляя множество вопросов в беспокойной голове и абсолютное нежелание их задавать и искать на них ответы. В прошлом был Великолепный Бэй, красивый, холеный, избалованный Судьбой и собственными успехами, высокомерный и самовлюбленный. Наверное, даже не без причин.
Юг Европы на стареньком мотоцикле рассекал совсем другой человек. Новенькую Хонду он обменял на байкеровской тусовке на старенькую, надежную и с номерами, которые невозможно было связать с его именем. Подобие покоя давала только дорога – своей бесконечностью и непредсказуемостью. Именно в отсутствии обещаний была ее надежность.
Бэй спешил от одного места к другому без планов и направлений, даже не сверяясь с картами. Заставлял себя смотреть по сторонам и не думать.
Сначала было легко, потому что он покидал дом Гашика в состоянии, похожем на добровольную амнезию. Но с каждым днем память начинала подсовывать обрывки воспоминаний. Короткие видения или куски из разговоров. Словно его мозг, перестав подчиняться приказам сердца, продолжал искать ответы и объяснения, почему Кобейн, оставив за спиной привычный мир, гнал мотоцикл, прячась от самого себя и от боли, поселившейся внутри него.
– Мы всего лишь управляемые гормонами машины. Комбинации из атомов углерода, кислорода, азота и водорода заставляют нас испытывать чувство голода или жажды, управляют нашим страхом, пробуждают физическое влечение и даже симпатии, заставляют испытывать удовольствие или неприятие. Делают нас рабами своих привычек и, может быть, даже стоят у истоков такого чувства, как любовь. Что есть болезнь, Кобейн? Прежде всего, это нарушение гормонального баланса организма, а значит, того, как мы воспринимаем мир и самих себя.
Гениальность – это тоже отклонение от нормы или среднестатистических показателей. Будь то уникальные способности к наукам или исключительная физическая форма, которую ты описываешь...
Чтобы избавиться от мыслей и сопротивляться воспоминаниям, Бэй практиковал новую форму затяжной медитации, и у него даже иногда получалось. Не думать, вернее, только самую малость мыслить, малость, необходимую для того, чтобы передвигаться вперед, где-то ночевать, находить и потреблять пищу. И использовать как можно меньше слов. Окружающий его мир не нуждался в них. Он пел песни голосами птиц, ветра и волн, рассказывал истории цветом, светом и ароматами. И все истории были без прошлого и будущего. Бэй смотрел, слушал и чертил рассказы о себе колесами мотоцикла. Его устраивал такой диалог с Вселенной.
Только ночи не подчинялись железной воле. Непослушный мозг подсовывал в сны видения, всегда сероглазые, и начинал транслировать вопросы, как азбуку морзе.
Зачем? Как? Почему?
Временно исчезнуть из мировой сети с помощью наличных оказалось несложно. После покупки билета на самолет в Ниццу, Кобейн избегал мест, требующих документов и регистрации, а также больших дорог и крупных населенных пунктов. Нашлась сотня возможностей заработать – на фермах разнорабочим или грузчиком в каком-нибудь порту. На улицах. С некоторых пор Кобейн неплохо танцевал капуэру. Вопрос, где остановиться на ночлег, решался еще легче – существовало так много дешевых мест для туристов с низким бюджетом, а теплые ночи оставляли возможность для сна под открытым небом. Чаще всего Бэй выбирал спальный мешок и твердую землю, потому что яркие звезды подмигивали ему, манили тайнами далеких цивилизаций, и в такие ночи он иногда обходился без сновидений и моральных пыток.
Для Великолепного Бэя долг перед обществом оказался важнее долга перед самим собой и собственными чувствами. Покидая владения Гашика, он был уверен в том, что поступил правильно, записав себя в жертвы обстоятельств и Сероглазой Тайны. Девушки, непостижимой даже для знатоков человеческих мозгов и душ. Он примирился с мыслью, что с ним Ана была искренней, насколько позволял набор ее необычных состояний и болезней, но запрещал себе думать о том, какой она могла быть с другими людьми и в других обстоятельствах.
К сожалению, действие анестезии заканчивалось и стали возвращаться чувства. Первым стала обида, порой закипавшая и превращавшаяся в почти ненависть. От нее Бэй гнал мотоцикл по дорогам, не останавливаясь, не разбирая названий пролетавших мимо поселков и деревень. Но чем дальше он ехал, тем меньше оставалось обиды, и она уступала место тоске. Оказалось, что память есть не только у глаз и ушей, но у рук, губ, языка, кожи. Все его тело и органы чувств требовали прикосновений, аромата олеандра, горячего шепота, нежности изящных рук, жара необузданного желания. Настало время уезжать от тоски. Потом стали появляться сомнения. Беспокойные мысли, что Бэй упустил что-то, поспешил с выводами. Решениями. Что он совершил ошибку. И тогда прятаться от неприятия и к обществу, и к самому себе стало совсем трудно. Поэтому все меньше оставалось от баловня Судьбы из клана Вальдштейнов, появлялся обросший, хмурый Тван.
Проезжая по центральным улицам небольших городков, он ловил в витринах и витражных окнах отражение незнакомца и ухмылялся, думая, узнали бы его при случайной встрече родственники или друзья? С хвостом, серьгой в ухе, короткой бородой и усами, скрывавшими пол-лица и темной загоревшей кожей, на которой еще сильнее выделялись глаза.
В смысле привлекательности Кобейн ничего не потерял, даже, похоже, приобрел, потому что, и прежде не обделенный женским вниманием, он никогда еще не чувствовал его настолько сильно. Образ бандита или романтика дорог пользовался популярностью среди женщин. Кобейна преследовали, звали взглядами, улыбками, осторожными или откровенными призывами. Еще никогда не было так легко пуститься во все тяжкие. Бэй даже подумывал, может ли это принести обезболивающий или терапевтический эффект, но каждый раз останавливался. Даже не на полпути, а раньше, когда понимал, что случайная избранница обладала серыми глазами и светлыми волосами или была похожа на темношерстного лося. Очнувшийся Кобейн спешил покинуть город, деревню, группу случайных знакомых и раствориться в дороге, изучая бессловесный язык мироздания.
Он преуспел в новом знании, потому что был уверен, что его органы чувств становятся более чуткими, раздвигая границы восприятия.
