АННОТАЦИЯ
Меня зовут Ангелина, иногда Ангел, гораздо чаще Энджи, и лишь для посвящённых я – Стрела. Умею делать три вещи на отлично: варить кофе, обгонять всех на аэромобиле и быть невидимой для Алексея Светлова – того самого парня, в которого безответно влюблена.
Он смотрит сквозь меня, как сквозь витрину кофейни. Для него я – просто «яркое пятно».
Но знаете что? Я устала быть фоном. Если татуировки и красный цвет волос мешают ему как следует меня разглядеть – ладно. Я приглушу краски. Всего на один вечер. Всего один шанс, чтобы он наконец заметил: я не элемент декора. Я – человек, девушка, возможно даже симпатичная и способная понравится именно ему.
ГЛАВА 1
До поступления в Космодемию я не верила в любовь с первого взгляда. Да и само романтическое чувство, сподвигающее мужчин и женщин на подвиги и жертвы, считала сказочкой, маркетинговым ходом ради продажи билетов на межзвёздные круизы и наборов «Романтический ужин при гравитации 0,3?g».
«Любовь – это химия, – размышляла я, взбивая молоко для очередного латте. – Гормоны, феромоны, эволюционная необходимость».
В Космодемии я помимо учёбы подрабатывала бариста в кофейне с тривиальным названием «Млечный путь». До сих пор сама себе завидую. Кофе я любила, но хороший попробовала только здесь – на орбитальной станции Нионика. Владелец кофейни Патрик заприметил меня, когда я ещё была посетителем. Не знаю, что ему во мне приглянулось: то ли мой трепливый язык, ловко рекламирующий местное меню, то ли живой интерес, что я проявляла к напиткам, то ли яркая внешность. Хотя последнее вряд ли. «Красота» моя – на любителя.
Волосы я красила с подросткового возраста. Родной цвет, как по мне, был слишком блеклым – светло-русым с пробивающейся отдельными прядями рыжиной. Совсем другое дело – насыщенно-красный, который я выбрала для себя раз и навсегда, как и причёску – каре средней длины. Макияж я тоже предпочитала яркий, вызывающий. Учителя вечно меня им попрекали, но в той школе, где я училась, их авторитет был весьма сомнительным. Да и какая разница, что они там думали? Я красила волосы в красный, рисовала стрелки до висков – и плевать мне было на их замечания. В конце концов, если бы они умели учить так же классно, как я делала макияж, может быть и прислушалась.
Но всё это полбеды. Вот что действительно напрягало педагогов так это появившиеся у меня в старших классах татуировки в виде узоров из острых углов и пересекающихся линий, напоминающих схему какого-то безумного устройства. Тату покрывали мои руки и ожерельем обхватывали шею, будто бы мне было мало болтающихся на ней цепочек разной длины и плетения.
Я вообще любила разнообразную бижутерию: браслеты – от тонких металлических нитей до массивных пластин с гравировкой, кольца – столько, сколько помещалось на пальцах, серьги – от крошечных гвоздиков до длинных, звенящих при каждом шаге подвесок.
Учителя пытались бороться: вызывали к директору, писали замечания в «дневник», намекали, что «с таким внешним видом ни в один приличный вуз не возьмут». Но я только добавляла новые детали к своему образу – то серьгу в форме шестерёнки, то браслет из переплетённых проводов, то очередную татуировку.
Эти линии на коже не были просто рисунком. Я придумывала их сама – чертила на листке, пересчитывала углы, выверяла симметрию. Каждый элемент имел значение.
Однажды старый учитель математики, устав от моих «декоративных излишеств», не выдержал:
– И что же означает вся эта… абстракция?
Я подняла руки, развернула ладони – узоры на запястьях сложились в зеркальный рисунок.
– Это формула, – ответила спокойно. – Формула того, как не стать такой занудой, как вы.
Он замер. Потом неожиданно рассмеялся.
– Остроумно. Но учти: формулы без понимания – просто каракули.
– А почему вы решили, что я их не понимаю?
Какое-то время мы смотрели друг другу в глаза и просто молчали, пока учитель первым не отвёл взгляд. С тех пор он больше не делал мне замечаний по поводу тату. К тому же по его предмету я была круглой отличницей.
В вуз меня всё-таки приняли – в один из самых престижных, на бюджет. «Не бюджет» мама бы не потянула. Ей ещё близнецов до совершеннолетия пять лет растить. Я потому и подрабатывала, чтобы освободить её от трат на моё содержание. Одной кофейни для этого оказалось недостаточно. Пришлось вернуться к старому занятию – участию в нелегальных гонках на аэромобилях в трущобах Зареченска, где многоэтажки стояли так плотно, что между ними едва протискивались даже компактные модели, а воздушные коридоры напоминали лабиринт из неоновых вывесок и проводов.
Здесь каждую неделю проходили подпольные гонки. Это был не просто спорт, а целая теневая экономика. Ставки делали все: от механиков до торговцев запчастями. А пилоты вроде меня зарабатывали не только на победах, но и на рекламе, «технических консультациях» для новичков и даже на перепродаже трофейных деталей. Правда, далеко не всегда мне было на чём гонять, и тогда я становилась стартером – той самой «девушкой с флагом» в микроскопических шортах и топике. Вот где мой яркий цвет волос и макияж всегда имели успех.
– Энджи, очнись!
Звонкий щелчок пальцами перед самым носом заставил меня вздрогнуть и сфокусировать взгляд на невесть откуда взявшейся подруге. Вот только что её тут не было и на тебе – нарисовалась, не сотрёшь.
– Чего спишь на ходу? Опять на Землю моталась? – продолжила сыпать претензиями Кира.
Я улыбнулась: не Кире, клиенту, который в отличие от неё терпеливо и, главное, молча ждал свой заказ.
– Ваш латте. Надеюсь, он взбодрит вас куда деликатнее, чем моя приятельница.
Седовласый мужчина в дорогом, но слегка помятом костюме принял чашку с едва заметной улыбкой. Его проницательный взгляд скользнул по Кире, которая воинственно скрестила руки на пышной груди.
– Судя по всему, ваша подруга практикует метод шоковой терапии, – произнёс он, сделав глоток.
Кира фыркнула:
– Ой, да ладно! Я просто не даю ей превратиться в ходячее зомби. Кто-то же должен следить, чтобы Ангел не клюнула носом в чужой эспрессо!
– Ангел? – с недоумением переспросил мужчина, покосившись на интерактивный бейджик, где сейчас сиял совсем другой короткий вариант моего имени. – Я думал, вас зовут Лина.
– «Ангел» исключительно для своих, – доверительно поведала Кира. – Да и согласитесь, с красными от недосыпа глазами на ангела она совсем не похожа. Скорее на демона.
Я фыркнула: Кира была в своём репертуаре – любит она перемывать мне косточки по делу и без.
– Но по уровню обслуживания вы настоящая волшебница, – гораздо шире, чем прежде, улыбнулся клиент, кивая на идеально взбитую пенку в чашке. – Благодарю.
В ответ я расцвела. С похвалой в нашей семье дела обстояли туго. Мама работала в две смены с единственным выходным в неделю. Максимум, на что её хватало, это дать мне ценные указания по поводу ведения домашнего хозяйства и присмотра за младшими братьями. Нет, она меня, конечно, благодарила, но гораздо чаще просила прощение и жаловалась на саму себя, какая она никчёмная мать. Порой меня это больше раздражало, чем вызывало сочувствие.
– Ну вот, – протянула подруга, глядя вслед отошедшему от стойки клиенту, – опять ты очаровываешь мужчин, а я выгляжу злодейкой.
– Что? Когда это? – рассмеялась ей в ответ, машинально поглаживая кофейный аппарат – старенький, вечно лагающий, но такой родной.
Его корпус из матового серого пластика был испещрён царапинами и пятнами от кофе. На дисплее мигало вечно недовольное лицо (стандартная эмоция «усталый бариста» в заводской прошивке), а из динамика доносилось периодическое: «Система перегружена. Рекомендую… э-э-э… выпить чаю».
– Опять ты за своё? – привычно буркнула я, легонько стуча кулаком по боковой панели. – Мы тут людям кофе подаём, а не советы по детоксикации.
Аппарат замигал тревожным красным:
«Ошибка 404: вдохновение не найдено. Требуется… требуется… больше сахара.
– Сахар у нас не для тебя, а для клиентов, – отрезала я, тыкая в сенсорную панель. – Давай, шевелись, железяка! У нас очередь!
– Ого, – присвистнула Кира, наблюдая за диалогом. – Ты с ним как с капризным ребёнком разговариваешь.
– Уж лучше бы это был капризный ребёнок. С детьми я умею договариваться.
Аппарат, будто обидевшись, выдал из динамика протяжное: «Диагностика… диагностика… Рекомендуется перезагрузка».
Я вздохнула и провела ладонью по корпусу, шепча:
– Ладно, старик, давай без фокусов. Всего-то три латте, один американо и двойной эспрессо для того парня в углу. И ни слова про чай, умоляю.
Кофемашина мигнула зелёным – впервые за утро без возражений – и загудела, втягивая зёрна.
– Видишь? – подмигнула я Кире. – Главное – найти подход. С людьми, с техникой… с надоедливыми подругами.
– Эй! – возмутилась та самая подруга. – Я к тебе с хорошими новостями, а ты!
– С какими? – мигом пробудила она мой интерес.
– Лекс вернулся.
Сердце пропустило удар.
– Что?.. – переспросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается в предвкушении встречи. – Точно?
– Ага. Вот только что его видела.
Я резко отвернулась к кофемашине. «Не вздумай краснеть, – приказала себе. – Не перед Кирой. Особенно не перед ней».
Аппарат, будто бы уловив смену моего настроения, вдруг выдал:
«Диагностика… уровень стресса оператора: критический. Рекомендуется: шоколад, отпуск, романтическое свидание».
– Заткнись, – прошипела я, тыча пальцем в кнопку помола.
Позади щебетала Кира, повествуя о том, как Лекс изменился за время отсутствия: загорел и стал ещё красивее.
Мои щёки всё-таки вспыхнули. Химия, гормоны, феромоны… Если бы…
Подруга внезапно замолчала.
Чего это она?
Я обернулась. Прямо передо мной стоял тот, из-за кого моё бедное сердце сейчас так бешено колотилось. Его стук, должно быть, слышал весь зал.
Лекс.
Живой. Настоящий.
В простой чёрной футболке, которая подчёркивала широкий разворот мужских плеч, с этими его вечно растрёпанными золотисто-русыми волосами, падавшими на лоб. И глаза… те самые – цвета горького шоколада.
– Привет, – сказал он спокойно. – Можешь сделать двойной эспрессо? Без сахара.
На этом всё. Его интерес ко мне пропал или, уж скорее, даже не начинался. Лекс перевёл взгляд на Киру. Ей он улыбнулся гораздо радушнее.
Подруга приосанилась, ещё больше выпятив внушительную грудь. Она была у неё своя, родная, как и лишние сантиметры в талии, по поводу которых Кира никогда не комплексовала – любила себя такой, какая есть, и, надо признать, успех у противоположного пола имела феноменальный.
– Конечно, Лекс! – пропела Кира, наклоняясь к стойке с видом заправского бариста. – Сейчас будет. И даже без сахара, как ты любишь.
Я едва удержалась от смешка:
– Кира, ты не работаешь здесь.
– Зато работает моя подруга, – подмигнула шалунья. – Сделай всё в лучшем виде, Ангел.
Взгляд Лекса снова скользнул по мне. На этот раз я успела уловить в нём лёгкое раздражение.
Что это? Что не так?
Внутри больно кольнуло. Не ревность – нет. Обида. Та самая, детская: я снова кому-то чем-то не угодила – внешним, видом, поведением, речью. Да какая разница! Никогда не скорбела по поводу чужого негативного к себе отношения. Может, дело в том, что Лекс мне нравился? Безумно нравился с первой нашей встречи…
От автора: жду ваших впечатлений¦
