Багровые пятна на стенах действительно пульсировали, медленно перетекая, как живые организмы.
– Идем, – Гвендолин подняла пистолет выше и осторожно двинулась дальше.
Кухня внезапно трансформировалась в темный коридор, извилистый, узкий, с затянутыми паутиной проходами. На потрескавшихся, грязных стенах висели награды, фотографии и... тени. Тени мертвых людей с лицами без глазниц. Они двигались, шептали что-то неразборчивое, тянули свои полупрозрачные костлявые руки к живым, отчаянно желая привлечь внимание.
– Срань господня! Что это за черт?! – Гидеон шарахнулся от одной из стен, чуть не сбив с ног Круса. – Кто все эти люди?
– Те, кого забыли, – тихо ответила Гвен, нахмурившись. – Недооцененные. Неуслышанные.
Она смотрела на тянущиеся к ним призрачные руки и понимала: каждое из этих существ когда-то было частью жизни Данте. Коллеги, знакомые, возможно, даже друзья – все те, кого он не замечал, не ценил, не видел по-настоящему. И теперь они вернулись. Чтобы напомнить о себе.
– Как же отчаянно им хочется внимания, – прошептала Гвен. – Хочется быть нужными.
Как же отчаянно им хочется внимания. Как невыносимо больно быть забытым. Гвен видела это в каждом движении прозрачных пальцев, в каждом беззвучном крике, застывшем на лицах без глаз. Они не хотели причинять вред, они хотели, чтобы их увидели. Чтобы их существование хоть что-то значило.
Одна из теней приблизилась почти вплотную. Ледяное дыхание коснулось щеки Гвен, но она не отшатнулась. Только посмотрела в пустые глазницы и в этом взгляде не было ни страха, ни отвращения. Только понимание. Тень замерла, словно раздумывая, а потом медленно отступила обратно в стену, растворяясь в трещинах.
– Это он о нас? – Крус зажег в руке ослепительно-белое пламя и резко взмахнул им, словно отгоняя назойливую муху. Тени шарахнулись от живого света, вжимаясь в стены, но не исчезли совсем, только замерли в тревожном ожидании. – Чушь какая-то! Что здесь происходит? У них тут что, целая армия призраков? Весь лимб, что ли, сходит с ума?
– Смерть – это только начало, – неожиданно тихо, но с такой ледяной уверенностью произнесла Гвен, что оба напарника синхронно замерли и уставились в ее сторону. – Смерть его матери стала не концом, а отправной точкой. Началом его бесконечного погружения в лабиринты отчаяния и внутреннего одиночества. Каждый новый уровень это виток спирали, уходящей все глубже.
Следующий коридор, в который они свернули, представлял собой настоящее поле боя, но поле боя детской наивности и счастья. Весь пол был сплошь завален разбитыми, сломанными игрушками. Здесь были и обезглавленные солдатики, и куклы с вывернутыми конечностями, и машинки без колес. Они не просто валялись под ногами, многие были подвешены под потолком на невидимых нитях и медленно, зловеще раскачивались, будто напоминая, что когда-то они были живыми, любимыми, а теперь стали лишь обломками надежд и молчаливыми свидетелями внутренней беззащитности, залитой кровью матери.
– Какой же это беспросветный, чудовищный кошмар, – Крус, обычно циничный и невозмутимый, сейчас говорил тихо, с каким-то новым, незнакомым для него самого оттенком усталости в голосе. – Это не просто воспоминание. Это пытка.
– В самом детстве он был недооценен, не замечен, не важен. Абсолютно, до крика в пустоту, никому не нужен, – Гвен говорила холодно, бесстрастно, будничным тоном, словно читала меню в дешевой закусочной. Но Крус, покосившись на нее, заметил то, что было скрыто от Гидеона. Он видел, как она смотрела на Данте в кафе. Тогда это была не игра, не маскировка. Ее глаза блестели совсем иначе. Гвендолин нравился этот мужчина, и сейчас, в этом аду из сломанных игрушек и застывшей боли, ее энергетика, обычно холодная и расчетливая, словно замерла. Но сквозь эту ледяную корку пробивалась теплая, алая, пульсирующая линия живого, глубокого чувства. И это пугало Круса больше, чем все здешние тени.
Тем временем новый коридор вывел их в офис. Сегодня он выглядел совершенно иначе, более жутко и сюрреалистично, чем в прошлый раз. С высоких потолков свисали белые занавески, на которых, как кляксы на промокашке, то пропадали, то снова проступали багровые пятна крови. Столы были перевернуты, стулья сломаны и покрыты толстым слоем рыжей ржавчины, будто здесь прошел не просто ураган, а целая вечность забвения. Сквозь грязные, заляпанные чем-то липким окна едва пробивался тусклый, безнадежный свет. Все здесь было мертвым, словно зона отчуждения, место, которое покинула сама жизнь.
И здесь их тоже ждали. Тени. Тени женщин в рваных, грязных свадебных платьях с пустыми глазницами, безутешно рыдающие в углах. Тени детей, молча и сосредоточенно игравших на полу сломанными игрушками, не обращая внимания на взрослых. Тени стариков, идущих под ручку, но их трясущиеся руки проходили сквозь друг друга, не находя опоры. Вся та жизнь, которая могла бы быть, но надежда умерла еще до того, как успела родиться.
– Я уже даже не знаю, что может быть хуже, – Гидеон обвел взглядом эту картину тотального распада. В его голосе, обычно деловитом и сухом, сейчас звучала неподдельная, щемящая грусть. – Это же не просто боль. Это моральная смерть. Он... уже мертв.
– Мне кажется, это ты совсем недавно призывал не хоронить его раньше времени, – угрюмо произнесла Гвендолин, но в голосе не было укора, только констатация факта. Она сама чувствовала, как здешняя атмосфера высасывает силы.
– Да, но у меня самого сейчас начнется клиническая депрессия, если мы не увидим хоть какого-то просвета в этой беспросветной бездне! – воскликнул проводник, и его пальцы непроизвольно забегали по невидимому интерфейсу, ища хоть какой-то сбой, хоть какую-то лазейку.
– Гидеон, просвет это мы, – Гвен опустила пистолет, но палец так и остался лежать на спусковом крючке, готовая в любой момент вскинуть оружие. – Мы здесь не просто так. Мы обязаны залить этот кошмар светом. Других вариантов у нас нет.
– У тебя уже есть идеи, как это сделать? – Крус с надеждой посмотрел на нее.
– Я уверен, что мы все знаем, что сейчас способно разогнать эту тьму, – Крус многозначительно остановился и осматривая место. – Это она. Гвен. Она единственная, кто смог заинтересовать его по-настоящему. Она, тот самый луч, что способен пробить этот мрак. Вопрос только в том, готова ли она сама им стать.
– А она у нас, к сожалению, не знает, как ведут себя нормальные человеческие девушки, когда влюбляются, и, естественно, совершенно не умеет строить отношения, – Гидеон усмехнулся, но в его усмешке сквозила не издевка, а скорее нежность к этой "ходячей боевой машине", которая так трогательно и беспомощно пыталась разобраться в своих новых чувствах.
– Проводник, ты, конечно, гениальный аналитик, но в вопросах человеческих душ ты пока еще... сущность ты неопытная. Ребенок, – покачал головой Крус, но в его голосе тоже звучала теплота.
– Аргументируй.
– Хватит! – повысила голос Гвендолин. Ее лицо вспыхнуло, и она резко отвернулась, делая вид, что изучает проход, потому что они вошли в очередную комнату. – Самое время обсудить мои недостатки! В любой момент сюда могут либо ворваться проекции, либо начнёт разрушаться купол, который ты, Крус, укрепил. Мы и так уже слишком долго здесь копаемся.
Посреди комнаты, на полу, стоял старый, обшарпанный венский стул, накрытый выцветшим, вязаным пледом с бахромой. Пыль и паутина окутывали всю комнату, включая этот одинокий стул. На самом стуле, на шаткой стопке книг, стояла лампа с потрескавшимся абажуром. Тусклый, едва теплящийся свет, похожий на последний вздох умирающего, отбрасывал длинные, дрожащие тени. Это были последние отголоски жизни, ее медленное, мучительное увядание. Именно так Данте видел свою старость: абсолютно одинокую, доживающую свой век в пустоте из невысказанных обвинений, без семьи, без близких, без единой живой души рядом. Только пыль, паутина и умирающий свет.
– Вот она, его самая страшная тайна, – подумала Гвен, и ее сердце, привыкшее к холоду и расчету, сжалось от острой, пронзительной боли. – Он боится не смерти. Он боится умереть вот так, никому не нужным.
– Всё! – воскликнул маг, всплеснув руками так, что между пальцев на секунду вспыхнули беспокойные синие искры. Очевидно, нервное напряжение и постоянное считывание энергетики Данте, этой какофонии боли и страха, доконали даже его. – Я так больше не могу! Его подсознание просто разрушает меня! Это не лимб, это какая-то психологическая душегубка!
– Хватит истерик, – рявкнула Гвен, но в ее голосе не было злости, только сталь. – Ты что, надеялся на работу с радугой и бабочками? Думал, мы будем по полям с единорогами бегать?
– Лимб действует и на тебя, Гвен, – скривился Крус, и в его глазах, обычно насмешливых, сейчас читалась неподдельная тревога. – Ты впитываешь его негатив. Я вижу. Нам нужно выбираться отсюда. Прямо сейчас.
– Возможно, – всё так же холодно ответила извлекательница.
Она открыла рот, чтобы сказать еще что-то, но из-за угла в комнату ворвались выстрелы. Оранжевые искры веером разлетелись по помещению, с визгом врезаясь в стены, выбивая куски штукатурки. Гвен мгновенно вскинула пистолет, тело среагировало быстрее мысли и дважды выстрелила в ответ. Один из пятерых нападавших рухнул на пол, даже не вскрикнув.
Крус взревел, в его ладонях вспыхнул ослепительный магический огонь, не синий, целительный, а ядовито-оранжевый, боевой. Он ударил широким веером, и троих проекций отбросило на пару метров, они врезались в стену и сползли по ней, оставляя темные подтеки.
Четвертый, воспользовавшись суматохой, бросился на Гидеона. Завязалась отчаянная драка. Проводник, хоть и не был бойцом, умел держать удар. Они молотили друг друга. Проекция действовала грубо, но настойчиво, целясь в лицо. Гидеон увернулся от прямого хука, присел и со всей силы врезал противнику кулаком в солнечное сплетение. Тот согнулся пополам, выдохнув воздух с противным сипом, и проводник, не мешкая, с силой опустил локоть ему на спину. Проекция рухнула лицом в пол и затихла.
Двое, что разлетелись от энергии Круса, уже поднимались, тряся головами, и снова бежали к ним. В глазах мага вспыхнул желтый огонь опасный, дикий. Он разозлился по-настоящему. Собрал в ладонях сгусток магической энергии светящийся, пульсирующий, обжигающе-красный и с силой метнул его в нападавших. Вспышка ослепила на секунду, запахло озоном и горелой плотью. Двое проекций просто превратились в пепел, который серым облачком осел на пол.
Из-за угла выбежали еще двое.
Гвен не дрогнула. Подняла пистолет, прицелилась, два коротких, сухих выстрела. Два тела осели на пол, даже не дернувшись.
– Уходим! – скомандовала она резко, властно, указывая стволом на неприметную дверь в углу. – Живо!
Крус и Гидеон, не мешкая, рванули к выходу. Гвендолин задержалась на секунду, выпустила контрольный выстрел в голову проекции, всё еще лежащей на полу, и только потом последовала за ними. Плащ взметнулся за ее спиной, развеваясь в разные стороны от ветра, ворвавшегося в разбитое окно.
Они вывалились в коридор, тяжело дыша, прижимаясь спинами к стенам. Тишина. Пока.
________________________________________
Крус сидел в кресле, сложив руки домиком и глядя в никуда остановившимся взглядом. Его ошеломило осознание того, как человек, внутри которого всё давно разрушено, вообще сумел дожить до этой аварии. Как? Ну как можно оставаться вменяемым, когда твоя душа словно выжженное поле, на котором уже много лет ничего не растет? Когда единственное, что еще теплится это мечты, но и они, те редкие островки света, постепенно угасают, как догорающие свечи.
Единственное, что не могло не вселять в него надежду, – это его чувство к Гвендолин, – думал Крус, машинально перебирая в пальцах нити магии, успокаивая взвинченную энергию. – Она и вправду может стать тем спасательным маяком, который даст ему стимул жить дальше.
Вот только... как и свет, в Гвендолин есть и тьма. И немало. Сейчас они создают для него целый мир: яркий, красочный, в котором все его мечты могут сбыться: ощущение важности и нужности, счастье, гармония, искренняя любовь. А потом, в один момент, вырвать сердце с корнем, заявив, что всё это было лишь театром. Спектаклем с одним зрителем.
Крус всегда боялся именно таких практик. Тех, что зависят от любви. С любой другой ситуацией можно играть, можно манипулировать, можно найти лазейку. Но не с этим набором проблем Данте. Не с человеком, у которого за плечами убийство матери, а в душе выжженная пустыня.
Может показаться, что они с Гидеоном всего лишь дети по сравнению с Учителем, – размышлял маг, глядя на свои руки. – Но за миром людей они наблюдают не первое столетие. Каждый маг и каждый проводник учатся разным специальностям, но тем не менее на их глазах вершится история мира. И они видели достаточно, чтобы знать: когда речь заходит о настоящих чувствах, все расчеты летят к чертям.
– Идем, – Гвендолин подняла пистолет выше и осторожно двинулась дальше.
Кухня внезапно трансформировалась в темный коридор, извилистый, узкий, с затянутыми паутиной проходами. На потрескавшихся, грязных стенах висели награды, фотографии и... тени. Тени мертвых людей с лицами без глазниц. Они двигались, шептали что-то неразборчивое, тянули свои полупрозрачные костлявые руки к живым, отчаянно желая привлечь внимание.
– Срань господня! Что это за черт?! – Гидеон шарахнулся от одной из стен, чуть не сбив с ног Круса. – Кто все эти люди?
– Те, кого забыли, – тихо ответила Гвен, нахмурившись. – Недооцененные. Неуслышанные.
Она смотрела на тянущиеся к ним призрачные руки и понимала: каждое из этих существ когда-то было частью жизни Данте. Коллеги, знакомые, возможно, даже друзья – все те, кого он не замечал, не ценил, не видел по-настоящему. И теперь они вернулись. Чтобы напомнить о себе.
– Как же отчаянно им хочется внимания, – прошептала Гвен. – Хочется быть нужными.
Как же отчаянно им хочется внимания. Как невыносимо больно быть забытым. Гвен видела это в каждом движении прозрачных пальцев, в каждом беззвучном крике, застывшем на лицах без глаз. Они не хотели причинять вред, они хотели, чтобы их увидели. Чтобы их существование хоть что-то значило.
Одна из теней приблизилась почти вплотную. Ледяное дыхание коснулось щеки Гвен, но она не отшатнулась. Только посмотрела в пустые глазницы и в этом взгляде не было ни страха, ни отвращения. Только понимание. Тень замерла, словно раздумывая, а потом медленно отступила обратно в стену, растворяясь в трещинах.
– Это он о нас? – Крус зажег в руке ослепительно-белое пламя и резко взмахнул им, словно отгоняя назойливую муху. Тени шарахнулись от живого света, вжимаясь в стены, но не исчезли совсем, только замерли в тревожном ожидании. – Чушь какая-то! Что здесь происходит? У них тут что, целая армия призраков? Весь лимб, что ли, сходит с ума?
– Смерть – это только начало, – неожиданно тихо, но с такой ледяной уверенностью произнесла Гвен, что оба напарника синхронно замерли и уставились в ее сторону. – Смерть его матери стала не концом, а отправной точкой. Началом его бесконечного погружения в лабиринты отчаяния и внутреннего одиночества. Каждый новый уровень это виток спирали, уходящей все глубже.
Следующий коридор, в который они свернули, представлял собой настоящее поле боя, но поле боя детской наивности и счастья. Весь пол был сплошь завален разбитыми, сломанными игрушками. Здесь были и обезглавленные солдатики, и куклы с вывернутыми конечностями, и машинки без колес. Они не просто валялись под ногами, многие были подвешены под потолком на невидимых нитях и медленно, зловеще раскачивались, будто напоминая, что когда-то они были живыми, любимыми, а теперь стали лишь обломками надежд и молчаливыми свидетелями внутренней беззащитности, залитой кровью матери.
– Какой же это беспросветный, чудовищный кошмар, – Крус, обычно циничный и невозмутимый, сейчас говорил тихо, с каким-то новым, незнакомым для него самого оттенком усталости в голосе. – Это не просто воспоминание. Это пытка.
– В самом детстве он был недооценен, не замечен, не важен. Абсолютно, до крика в пустоту, никому не нужен, – Гвен говорила холодно, бесстрастно, будничным тоном, словно читала меню в дешевой закусочной. Но Крус, покосившись на нее, заметил то, что было скрыто от Гидеона. Он видел, как она смотрела на Данте в кафе. Тогда это была не игра, не маскировка. Ее глаза блестели совсем иначе. Гвендолин нравился этот мужчина, и сейчас, в этом аду из сломанных игрушек и застывшей боли, ее энергетика, обычно холодная и расчетливая, словно замерла. Но сквозь эту ледяную корку пробивалась теплая, алая, пульсирующая линия живого, глубокого чувства. И это пугало Круса больше, чем все здешние тени.
Тем временем новый коридор вывел их в офис. Сегодня он выглядел совершенно иначе, более жутко и сюрреалистично, чем в прошлый раз. С высоких потолков свисали белые занавески, на которых, как кляксы на промокашке, то пропадали, то снова проступали багровые пятна крови. Столы были перевернуты, стулья сломаны и покрыты толстым слоем рыжей ржавчины, будто здесь прошел не просто ураган, а целая вечность забвения. Сквозь грязные, заляпанные чем-то липким окна едва пробивался тусклый, безнадежный свет. Все здесь было мертвым, словно зона отчуждения, место, которое покинула сама жизнь.
И здесь их тоже ждали. Тени. Тени женщин в рваных, грязных свадебных платьях с пустыми глазницами, безутешно рыдающие в углах. Тени детей, молча и сосредоточенно игравших на полу сломанными игрушками, не обращая внимания на взрослых. Тени стариков, идущих под ручку, но их трясущиеся руки проходили сквозь друг друга, не находя опоры. Вся та жизнь, которая могла бы быть, но надежда умерла еще до того, как успела родиться.
– Я уже даже не знаю, что может быть хуже, – Гидеон обвел взглядом эту картину тотального распада. В его голосе, обычно деловитом и сухом, сейчас звучала неподдельная, щемящая грусть. – Это же не просто боль. Это моральная смерть. Он... уже мертв.
– Мне кажется, это ты совсем недавно призывал не хоронить его раньше времени, – угрюмо произнесла Гвендолин, но в голосе не было укора, только констатация факта. Она сама чувствовала, как здешняя атмосфера высасывает силы.
– Да, но у меня самого сейчас начнется клиническая депрессия, если мы не увидим хоть какого-то просвета в этой беспросветной бездне! – воскликнул проводник, и его пальцы непроизвольно забегали по невидимому интерфейсу, ища хоть какой-то сбой, хоть какую-то лазейку.
– Гидеон, просвет это мы, – Гвен опустила пистолет, но палец так и остался лежать на спусковом крючке, готовая в любой момент вскинуть оружие. – Мы здесь не просто так. Мы обязаны залить этот кошмар светом. Других вариантов у нас нет.
– У тебя уже есть идеи, как это сделать? – Крус с надеждой посмотрел на нее.
– Я уверен, что мы все знаем, что сейчас способно разогнать эту тьму, – Крус многозначительно остановился и осматривая место. – Это она. Гвен. Она единственная, кто смог заинтересовать его по-настоящему. Она, тот самый луч, что способен пробить этот мрак. Вопрос только в том, готова ли она сама им стать.
– А она у нас, к сожалению, не знает, как ведут себя нормальные человеческие девушки, когда влюбляются, и, естественно, совершенно не умеет строить отношения, – Гидеон усмехнулся, но в его усмешке сквозила не издевка, а скорее нежность к этой "ходячей боевой машине", которая так трогательно и беспомощно пыталась разобраться в своих новых чувствах.
– Проводник, ты, конечно, гениальный аналитик, но в вопросах человеческих душ ты пока еще... сущность ты неопытная. Ребенок, – покачал головой Крус, но в его голосе тоже звучала теплота.
– Аргументируй.
– Хватит! – повысила голос Гвендолин. Ее лицо вспыхнуло, и она резко отвернулась, делая вид, что изучает проход, потому что они вошли в очередную комнату. – Самое время обсудить мои недостатки! В любой момент сюда могут либо ворваться проекции, либо начнёт разрушаться купол, который ты, Крус, укрепил. Мы и так уже слишком долго здесь копаемся.
Посреди комнаты, на полу, стоял старый, обшарпанный венский стул, накрытый выцветшим, вязаным пледом с бахромой. Пыль и паутина окутывали всю комнату, включая этот одинокий стул. На самом стуле, на шаткой стопке книг, стояла лампа с потрескавшимся абажуром. Тусклый, едва теплящийся свет, похожий на последний вздох умирающего, отбрасывал длинные, дрожащие тени. Это были последние отголоски жизни, ее медленное, мучительное увядание. Именно так Данте видел свою старость: абсолютно одинокую, доживающую свой век в пустоте из невысказанных обвинений, без семьи, без близких, без единой живой души рядом. Только пыль, паутина и умирающий свет.
– Вот она, его самая страшная тайна, – подумала Гвен, и ее сердце, привыкшее к холоду и расчету, сжалось от острой, пронзительной боли. – Он боится не смерти. Он боится умереть вот так, никому не нужным.
– Всё! – воскликнул маг, всплеснув руками так, что между пальцев на секунду вспыхнули беспокойные синие искры. Очевидно, нервное напряжение и постоянное считывание энергетики Данте, этой какофонии боли и страха, доконали даже его. – Я так больше не могу! Его подсознание просто разрушает меня! Это не лимб, это какая-то психологическая душегубка!
– Хватит истерик, – рявкнула Гвен, но в ее голосе не было злости, только сталь. – Ты что, надеялся на работу с радугой и бабочками? Думал, мы будем по полям с единорогами бегать?
– Лимб действует и на тебя, Гвен, – скривился Крус, и в его глазах, обычно насмешливых, сейчас читалась неподдельная тревога. – Ты впитываешь его негатив. Я вижу. Нам нужно выбираться отсюда. Прямо сейчас.
– Возможно, – всё так же холодно ответила извлекательница.
Она открыла рот, чтобы сказать еще что-то, но из-за угла в комнату ворвались выстрелы. Оранжевые искры веером разлетелись по помещению, с визгом врезаясь в стены, выбивая куски штукатурки. Гвен мгновенно вскинула пистолет, тело среагировало быстрее мысли и дважды выстрелила в ответ. Один из пятерых нападавших рухнул на пол, даже не вскрикнув.
Крус взревел, в его ладонях вспыхнул ослепительный магический огонь, не синий, целительный, а ядовито-оранжевый, боевой. Он ударил широким веером, и троих проекций отбросило на пару метров, они врезались в стену и сползли по ней, оставляя темные подтеки.
Четвертый, воспользовавшись суматохой, бросился на Гидеона. Завязалась отчаянная драка. Проводник, хоть и не был бойцом, умел держать удар. Они молотили друг друга. Проекция действовала грубо, но настойчиво, целясь в лицо. Гидеон увернулся от прямого хука, присел и со всей силы врезал противнику кулаком в солнечное сплетение. Тот согнулся пополам, выдохнув воздух с противным сипом, и проводник, не мешкая, с силой опустил локоть ему на спину. Проекция рухнула лицом в пол и затихла.
Двое, что разлетелись от энергии Круса, уже поднимались, тряся головами, и снова бежали к ним. В глазах мага вспыхнул желтый огонь опасный, дикий. Он разозлился по-настоящему. Собрал в ладонях сгусток магической энергии светящийся, пульсирующий, обжигающе-красный и с силой метнул его в нападавших. Вспышка ослепила на секунду, запахло озоном и горелой плотью. Двое проекций просто превратились в пепел, который серым облачком осел на пол.
Из-за угла выбежали еще двое.
Гвен не дрогнула. Подняла пистолет, прицелилась, два коротких, сухих выстрела. Два тела осели на пол, даже не дернувшись.
– Уходим! – скомандовала она резко, властно, указывая стволом на неприметную дверь в углу. – Живо!
Крус и Гидеон, не мешкая, рванули к выходу. Гвендолин задержалась на секунду, выпустила контрольный выстрел в голову проекции, всё еще лежащей на полу, и только потом последовала за ними. Плащ взметнулся за ее спиной, развеваясь в разные стороны от ветра, ворвавшегося в разбитое окно.
Они вывалились в коридор, тяжело дыша, прижимаясь спинами к стенам. Тишина. Пока.
________________________________________
Крус сидел в кресле, сложив руки домиком и глядя в никуда остановившимся взглядом. Его ошеломило осознание того, как человек, внутри которого всё давно разрушено, вообще сумел дожить до этой аварии. Как? Ну как можно оставаться вменяемым, когда твоя душа словно выжженное поле, на котором уже много лет ничего не растет? Когда единственное, что еще теплится это мечты, но и они, те редкие островки света, постепенно угасают, как догорающие свечи.
Единственное, что не могло не вселять в него надежду, – это его чувство к Гвендолин, – думал Крус, машинально перебирая в пальцах нити магии, успокаивая взвинченную энергию. – Она и вправду может стать тем спасательным маяком, который даст ему стимул жить дальше.
Вот только... как и свет, в Гвендолин есть и тьма. И немало. Сейчас они создают для него целый мир: яркий, красочный, в котором все его мечты могут сбыться: ощущение важности и нужности, счастье, гармония, искренняя любовь. А потом, в один момент, вырвать сердце с корнем, заявив, что всё это было лишь театром. Спектаклем с одним зрителем.
Крус всегда боялся именно таких практик. Тех, что зависят от любви. С любой другой ситуацией можно играть, можно манипулировать, можно найти лазейку. Но не с этим набором проблем Данте. Не с человеком, у которого за плечами убийство матери, а в душе выжженная пустыня.
Может показаться, что они с Гидеоном всего лишь дети по сравнению с Учителем, – размышлял маг, глядя на свои руки. – Но за миром людей они наблюдают не первое столетие. Каждый маг и каждый проводник учатся разным специальностям, но тем не менее на их глазах вершится история мира. И они видели достаточно, чтобы знать: когда речь заходит о настоящих чувствах, все расчеты летят к чертям.
