–– А что это такое, деда?
Николай Викторович долго смотрел на Тимура, а потом объяснил также, как объясняли тогда почти всем детям.
–– А это, Тимур, у них четыре буквы Гэ. Гитлер, Геббельс, Геринг, Гёслер...
Вспомнив об этом сейчас, Тимур подумал, что в окружении Гитлера вряд ли существовал какой-нибудь Гёслер, однако свастике это не мешало никак. Она была на том рукаве.
С большим трудом Гена и Максим вернулся во двор Оксаны Михайловны – врача, на дом к которому его привезли. Вечер к этому времени начинал брать свое. Латавшая их Оксана Михайловна протестовала, конечно, против того, чтобы они присутствовали на похоронах (с ее слов постельный режим был для них всем), однако поступить иначе было невозможно. Это были первые в его жизни похороны одногодок и, глядя на полностью восстановившегося Максима, Гена заметил, что чувствовал он себя также паршиво. На отдаленном черниговском кладбище, под отяжелевшими взглядами, в черную землю опускались гробы. Их было пятеро. Еще десятерых хоронили в друг других местах. Еще двоих, Юру и расстреляли где-то в Славянске и их тела не могли вернуть. На сайте «Правого Сектора», где, спустя время появились статьи о них, Гена с трудом узнал их – Дяковский Юрiй Iванович и Поправка Юрiй Юрiйович звучали слишком официально. Еще восьмеро остались в зоне. О судьбе их останков Гене думать не хотелось.
Когда говорят, что "хоронить было нечего", обычно врут. Там всегда что-нибудь да найдется, просто этого самого чего-нибудь мало катастрофически. Так было с Саней, от которого остались кусок мяса, часть руки и ткань, и в имени которого на кресте появилась внезапная "О" – Олександр. Ткань была толи одежная, толи мясная. Она настолько смешалась с грязью, что ее было не разобрать. Стас обгорел так, что казалось, хоронили вынутую из печи жердь. Естественно, гробы были закрытыми.
Мать Саши орала так, что Гена впервые за жизнь думал, что у него разорвется сердце. Распластавшись на крышке, она, казалось, хотела криком заполнить пустоту по ту сторону.
–– Сы-ы-ына!.. Верните мне сы-ы-ына-а-а!.. Ах-ах-ха, Господи!
На похоронах также присутствовал волк. Во всяком случае Гене так показалось. У него была людская одежда и борода, почти людские, сколотые зубы, но это был волк. Не человек. Он привел с собой каких-то людей, молодых, с автоматами. Они давали выстрелы при крике "Тричi!", в то время, пока растерянные люди смотрели то на них, то на гробы, а мать Саши тихо билась на крышке. Среди всего этого волк держал речь. Именно что держал. Стоя в старом сером пальто, задуваемый ветром, безумно старый, с искривившимся от злобы лицом он орал тихим голосом, не боясь ни быть не услышанным, ни быть не услышанным, ни сбиться.
–– Чернігівська земля бере в себе п'ятьох із нової когорти національних героїв. Вік рабства закінчився. Україна знову породила бійців, які готові зі зброєю в руках, струнко стати за її волю! Сьогодні, коли криваві, недобитий звір знову виповз із свого барлогу, замахнувся на волю народів, що вириваються з його клешнів!.. Сьогодні ми не будемо чекати, поки вона прийде на нашу землю у всеозброєнні. Ми бачимо на прикладі сторічної історії боротьби, що той, хто думає про волю, про перемогу, намагається не допускати війни на своїй землі. Він зобов'язаний зустрічати ворога на найдальших рубежах до України. Скрізь, де московські звірі будуть йти, наші хлопці зустрічатимуть їх усіма доступними засобами, закликаючи з собою та всі народи, струнко стати на захист кордонів. І, я хочу, від імені своїх братів сказати, що не далека та година, коли московський люд дізнається, що таке війна! Ці хлопці щойно з-під Слов'янська. Ми не хочемо, щоб Львів, Київ, наші міста розділили його долю. Ми краще з Москвою зробимо це. Те, що вони зробили сьогодні із цим щойно квітучим містом. Нехай краще там будуть руїни!.. І за це ми готові платити своїм життям. Для того, щоб раз і назавжди забути дорогу до цього барлогу. Щоб назавжди наш народ, інші народи були назавжди готові відбитися від них. Ми переможемо їх, перевернемо звіра догори черевом і вб'ємо туди нарешті осиновий кілок! Сідлаємо коней і роз'їжджаємось, сказавши перед виїздом: Прости нас, Господи! І врятуй. І ця жертва української нації, українського народу перемогла ворога і він відступив. Ворог відступає зараз від Слов'янська. Незабаром він буде остаточно розбитий. На цей раз ми Україну не віддамо. Цього разу Україна стане і назавжди, державно, гарантує інтереси нашого народу. Слава нації!
Ответ стрелявших тонул в стрельбе и женском плаче.
Вернувшись в дом Оксаны Михайловны Гена не стал есть. Вместо этого он пошел почистить зубы. Стоя перед раковиной, он вспомнил, что они также стояли в тот раз в палатке за пару дней от ЧЗО, что он точно также смотрел в зеркало на себя, точно также водил щеткой по эмали. Вот только друзей теперь рядом не было. Не было никого, кто стоял с ним тогда в палатке у умывальника, кроме Максима, который чистил зубы либо очень рано утром, либо прям поздно вечером. Все они остались там, под землей, обстрелянной из автоматов, вдыхая запах слез и пороха.
Неожиданно выплыв из этих мыслей, Гена увидел в зеркале свое отражение и заметил, что из-за челки у него потемнело лицо. Он чуть подался к зеркалу, и оно посветлело как раньше, но из-за этого теперь уже волосы поменяли цвет. Пещерно-пепельные, они бросали тень на мешки у глаз. Новый поворот головы вернул им краски, но под таким ракурсом лицо стало землистым и мрачным, как в первый раз. «Да плевать» –– Как-то отрешенно подумал Гена, снова вернувшись мысленно к ЧЗО. Он снова видел стрельбу и сталкеров, видел огонь, взметнувшийся до потолка, начавшие гореть лица, взрывную волну и мелькнувшее дерево. Как и в тот день в палатке паста начала подступать к уголкам губ, но в этот раз Гена не обращал на нее внимания, и постепенно, скопившись, она потекла с обеих сторон. Очнувшись и глянув на себя исподлобья, Гена усмехнулся этим вампирским клыкам.
Умывшись, он пошел к себе на кресло-кровать, где, под выдвинутой частью лежали его временные пожитки. Дочь Оксаны Михайловны Катя – девочка лет восьми, поднялась и освободила место, не переставая на ходу играть в «Doodle Jump».
–– Гена, поешь. –– Сказала ее мать, подошедшая с тарелкой. –– Тебе пора.
Гена взял тарелку с овсянкой и начал есть, не чувствуя вкуса. В это время с двора донесся звук подъезжавших машин. Какое-то время спустя в дверном проеме появился Кульгавый.
–– Пiйдэм.
Не сказав ничего, Гена встал и направился за ним следом, внутренне надеясь увидеть кого-нибудь из друзей. Живыми. Мертвых ему было достаточно. Так и оказалось – некоторые из живых стояли за забором около джипа и хонды (он увидел их, проходя возле окна). Руки у некоторых были перебинтованы. В том числе там были те двое, что говорили о "Рахове" на построении.
Выйдя из дома (уже смеркалось), Гена увидел позади тень и, решив, что это Максим, посторонился, пропуская его вперед. Тень убежала, Максим не появился – оказалось, что это была его собственная тень. Мотор у хонды заглушили недавно и двигатель все еще остывал. Обходящего ее у капота Гену обдало волной горячего воздуха.
–– ... А кто говорил, что будет легко?
Стоило ему подойти, парни умолкли.
–– Привет.
–– Привет.
Несмотря на простецкое приветствие, поздоровались они очень крепко. Джорджу Диллону и Датчу так и не снилось так.
–– Ты слышал?
–– Слышал, что?
–– Они в еще одном городе поднимаются.
–– Сепаратисты?
–– Да. Поедешь с нами?
Жим вопросительно посмотрел на Кульгавого. Он не ждал ответа, куда, он ждал другого ответа. И Кульгавый верно понял его.
–– Душить их будем.
–– Поеду.
–– Ему нельзя никуда ехать! –– Вмешалась только что подошедшая Оксана Михайловна. –– Он еще не совсем...
–– Иди в дом, женщина. –– Произнес Кульгавый. Оксана Михайловно зло посмотрела на него и ушла, не сводя взгляда с Гены. Гена на нее не посмотрел. Садясь в машину, он думал и спрашивал только о том, как обстояли дела у остальных выживших. Тому, что среди раненных нет инвалидов, Гена порадовался сильней, чем собственному поступлению на бюджет. Лишь покинув пригород, парень узнал, куда они едут. В тесном салоне, среди шума курток и разговоров ни о чем прозвучало слова "Одесса".
Они проехали Севериновку, проехали облицованный дранкой коттедж и зажигавшуюся от солнца с двух сторон воду. Уже идя улицами портового города, Гена спросил у Максима:
–– Слышишь, Максим?
–– А?
–– А кто был тот дед в пальто?
–– Который?
–– Ну тот, что на похоронах еще говорил.
–– Ты про Лупиноса?
–– Да хрен его знает, наверно.
–– Жим, ты чего? Он помер в двухтысячном. Мы видос с ним в машине смотрели...
Сильно удивившись, Гена потрогал голову. Голова пылала, как большая духовка.
Собравшись на средней ширины улице, он стали ждать прибытия остальных. Кульгавый обещал, что "приедет много наших" и не ошибся. К середине дня на улице и вправду скопилось много людей с флагами Украины, среди которых и свои. Гена различал их по черным маскам. Вернувшийся от Кульгавого Максим сам был в такой и предложил ему.
–– А то еще примем за сепаратюга. –– Ухмыльнулся он и Гена, ухмыльнувшись также, подумал, беря и себе маску: «Да какой к черту пастельный режим?! Море и свежий воздух – вот, что нам нужно!».
Минут через десять они вышли пошли к центру. Сепаратисты были уже здесь, сомневаться в этом не приходилось и Гена даже удивился тому, насколько легко отличил их от своих. «Неужели так было и раньше, а я всего этого не замечал?». Среди сепаратистов были пенсионеры. Это было подлостью с их стороны, потому что и в их толпе были пенсионеры и, Гена знал точно, их было больше, хотя, конечно, ему бы и в голову не пришло их считать. Также сепаратисты прикрывались детьми, которых старались выставить первыми и дать им плакатов и раздражало его еще сильней оттого, что они делали точно также, как и они, ведь в их толпе также были дети, но ведь, в отличии от противоположной толпы, их-то толпа была правильной! Потом они подрались. Потом еще и еще. После очередного боя, Кульгавый предложил ему какую-то нашивку. Потянув было руку, Гена одернул ладонь.
–– Это че? Свастика? Ты ебнутый что ли?
–– Ну, хочешь – вот. –– Слегка недовольным тоном произнес Кульгавый, протянув шеврон с надписью: «ДУК».
–– Что это?
–– Добровольческий украинский корпус. Ты ж добраволец?
–– Да. Вот эту давай.
Взяв нашивку, Гена одел новую куртку с липучкой, которую ему также выдали (очень удобную, надо сказать) и налепил шеврон на правую руку. Потом еще один такой же, на левую. А после – после они погнали сепаратистов. В их слабости было нечто ускользающе-упоительное. Гена чувствовал, как буквально с каждым ударом, с каждым пинком, с каждым с трудом преодоленным метром по этим серым булыжникам их силы тают, разбегаются, как жуки. С каждым отвоеванным шагом что-то росло у него за спиной. В момент, когда прозвучали первые выстрелы, когда рухнул один из сепаратистов и когда они стали загонять их в огромный, высокий и белый дом, Гена кожей почувствовал, как позади крепнет держава... А дальше были кровь и огонь. И какой-то придурок, который умудрился выскочить из окна и не разбиться, и которого по нелепой случайности не смогли перехватить. «Ну ничего» –– Подумал Гена. –– «Еще найдется».
Стоя в одном ряду с остальными, он и не заметил, как стал кричать, пожалуй, громче, других.
Именно это видео и смотрел Кайф. Именно от кадров из него по его телу прошли мурашки. И подобная реакция была не только у него. На другом конце Европы, в другой стране, человек, которого может еще не забыл читатель и который смотрел по борду майдан, также смотрел это видео. Для него оно стало для него своего рода толчком и на следующий он выпустил видео, с которого в его жизни началась новая страница. Страница, которая не завершена до сих пор. Анатолий Шарий был тем человеком.
В это же время, это же видео смотрели и в деревне новичков, с тем только условием, что комментировал его очевидец, который сбежал, выпрыгнув из окна. Так в ЧЗО появился сталкер, по прозвищу Погорелец.
В довершении происходящего это видео посмотрел еще один человек, человек давно известный читателю. Тот самый, который взорвал Чарльза Дэвиса, тот самый, который послал Мэтью к ЧАЭС и тот самый, который обещал Мэтью прижать к ногтю националистов. Он не верил в судьбу, но то видео, без сомнения было ее подарком – ему ничего не надо было придумывать. Когда на видео начались первые столкновения и двое мужчин стали перетягивать российский флаг, его глаза оживились. Когда в экране мелькнула первая бутылка, его рот растянулся, как волчья пасть.
–– Мое вы золото!..
Через несколько дней, в ответ за, как он выразился, "столь удачный перебор", неизвестными был расстрелян Кульгавый, более известный читателю, как Сашко Билый. Бессудные выстрелы в его сторону с одинаковым удовлетворением приняло как украинское, так и в новороссийское общество. И тех, и других можно понять. Однако тот, кто послал убийц, решал, в первую очередь, свои задачи.
Николай Викторович долго смотрел на Тимура, а потом объяснил также, как объясняли тогда почти всем детям.
–– А это, Тимур, у них четыре буквы Гэ. Гитлер, Геббельс, Геринг, Гёслер...
Вспомнив об этом сейчас, Тимур подумал, что в окружении Гитлера вряд ли существовал какой-нибудь Гёслер, однако свастике это не мешало никак. Она была на том рукаве.
***
С большим трудом Гена и Максим вернулся во двор Оксаны Михайловны – врача, на дом к которому его привезли. Вечер к этому времени начинал брать свое. Латавшая их Оксана Михайловна протестовала, конечно, против того, чтобы они присутствовали на похоронах (с ее слов постельный режим был для них всем), однако поступить иначе было невозможно. Это были первые в его жизни похороны одногодок и, глядя на полностью восстановившегося Максима, Гена заметил, что чувствовал он себя также паршиво. На отдаленном черниговском кладбище, под отяжелевшими взглядами, в черную землю опускались гробы. Их было пятеро. Еще десятерых хоронили в друг других местах. Еще двоих, Юру и расстреляли где-то в Славянске и их тела не могли вернуть. На сайте «Правого Сектора», где, спустя время появились статьи о них, Гена с трудом узнал их – Дяковский Юрiй Iванович и Поправка Юрiй Юрiйович звучали слишком официально. Еще восьмеро остались в зоне. О судьбе их останков Гене думать не хотелось.
Когда говорят, что "хоронить было нечего", обычно врут. Там всегда что-нибудь да найдется, просто этого самого чего-нибудь мало катастрофически. Так было с Саней, от которого остались кусок мяса, часть руки и ткань, и в имени которого на кресте появилась внезапная "О" – Олександр. Ткань была толи одежная, толи мясная. Она настолько смешалась с грязью, что ее было не разобрать. Стас обгорел так, что казалось, хоронили вынутую из печи жердь. Естественно, гробы были закрытыми.
Мать Саши орала так, что Гена впервые за жизнь думал, что у него разорвется сердце. Распластавшись на крышке, она, казалось, хотела криком заполнить пустоту по ту сторону.
–– Сы-ы-ына!.. Верните мне сы-ы-ына-а-а!.. Ах-ах-ха, Господи!
На похоронах также присутствовал волк. Во всяком случае Гене так показалось. У него была людская одежда и борода, почти людские, сколотые зубы, но это был волк. Не человек. Он привел с собой каких-то людей, молодых, с автоматами. Они давали выстрелы при крике "Тричi!", в то время, пока растерянные люди смотрели то на них, то на гробы, а мать Саши тихо билась на крышке. Среди всего этого волк держал речь. Именно что держал. Стоя в старом сером пальто, задуваемый ветром, безумно старый, с искривившимся от злобы лицом он орал тихим голосом, не боясь ни быть не услышанным, ни быть не услышанным, ни сбиться.
–– Чернігівська земля бере в себе п'ятьох із нової когорти національних героїв. Вік рабства закінчився. Україна знову породила бійців, які готові зі зброєю в руках, струнко стати за її волю! Сьогодні, коли криваві, недобитий звір знову виповз із свого барлогу, замахнувся на волю народів, що вириваються з його клешнів!.. Сьогодні ми не будемо чекати, поки вона прийде на нашу землю у всеозброєнні. Ми бачимо на прикладі сторічної історії боротьби, що той, хто думає про волю, про перемогу, намагається не допускати війни на своїй землі. Він зобов'язаний зустрічати ворога на найдальших рубежах до України. Скрізь, де московські звірі будуть йти, наші хлопці зустрічатимуть їх усіма доступними засобами, закликаючи з собою та всі народи, струнко стати на захист кордонів. І, я хочу, від імені своїх братів сказати, що не далека та година, коли московський люд дізнається, що таке війна! Ці хлопці щойно з-під Слов'янська. Ми не хочемо, щоб Львів, Київ, наші міста розділили його долю. Ми краще з Москвою зробимо це. Те, що вони зробили сьогодні із цим щойно квітучим містом. Нехай краще там будуть руїни!.. І за це ми готові платити своїм життям. Для того, щоб раз і назавжди забути дорогу до цього барлогу. Щоб назавжди наш народ, інші народи були назавжди готові відбитися від них. Ми переможемо їх, перевернемо звіра догори черевом і вб'ємо туди нарешті осиновий кілок! Сідлаємо коней і роз'їжджаємось, сказавши перед виїздом: Прости нас, Господи! І врятуй. І ця жертва української нації, українського народу перемогла ворога і він відступив. Ворог відступає зараз від Слов'янська. Незабаром він буде остаточно розбитий. На цей раз ми Україну не віддамо. Цього разу Україна стане і назавжди, державно, гарантує інтереси нашого народу. Слава нації!
Ответ стрелявших тонул в стрельбе и женском плаче.
Вернувшись в дом Оксаны Михайловны Гена не стал есть. Вместо этого он пошел почистить зубы. Стоя перед раковиной, он вспомнил, что они также стояли в тот раз в палатке за пару дней от ЧЗО, что он точно также смотрел в зеркало на себя, точно также водил щеткой по эмали. Вот только друзей теперь рядом не было. Не было никого, кто стоял с ним тогда в палатке у умывальника, кроме Максима, который чистил зубы либо очень рано утром, либо прям поздно вечером. Все они остались там, под землей, обстрелянной из автоматов, вдыхая запах слез и пороха.
Неожиданно выплыв из этих мыслей, Гена увидел в зеркале свое отражение и заметил, что из-за челки у него потемнело лицо. Он чуть подался к зеркалу, и оно посветлело как раньше, но из-за этого теперь уже волосы поменяли цвет. Пещерно-пепельные, они бросали тень на мешки у глаз. Новый поворот головы вернул им краски, но под таким ракурсом лицо стало землистым и мрачным, как в первый раз. «Да плевать» –– Как-то отрешенно подумал Гена, снова вернувшись мысленно к ЧЗО. Он снова видел стрельбу и сталкеров, видел огонь, взметнувшийся до потолка, начавшие гореть лица, взрывную волну и мелькнувшее дерево. Как и в тот день в палатке паста начала подступать к уголкам губ, но в этот раз Гена не обращал на нее внимания, и постепенно, скопившись, она потекла с обеих сторон. Очнувшись и глянув на себя исподлобья, Гена усмехнулся этим вампирским клыкам.
Умывшись, он пошел к себе на кресло-кровать, где, под выдвинутой частью лежали его временные пожитки. Дочь Оксаны Михайловны Катя – девочка лет восьми, поднялась и освободила место, не переставая на ходу играть в «Doodle Jump».
–– Гена, поешь. –– Сказала ее мать, подошедшая с тарелкой. –– Тебе пора.
Гена взял тарелку с овсянкой и начал есть, не чувствуя вкуса. В это время с двора донесся звук подъезжавших машин. Какое-то время спустя в дверном проеме появился Кульгавый.
–– Пiйдэм.
Не сказав ничего, Гена встал и направился за ним следом, внутренне надеясь увидеть кого-нибудь из друзей. Живыми. Мертвых ему было достаточно. Так и оказалось – некоторые из живых стояли за забором около джипа и хонды (он увидел их, проходя возле окна). Руки у некоторых были перебинтованы. В том числе там были те двое, что говорили о "Рахове" на построении.
Выйдя из дома (уже смеркалось), Гена увидел позади тень и, решив, что это Максим, посторонился, пропуская его вперед. Тень убежала, Максим не появился – оказалось, что это была его собственная тень. Мотор у хонды заглушили недавно и двигатель все еще остывал. Обходящего ее у капота Гену обдало волной горячего воздуха.
–– ... А кто говорил, что будет легко?
Стоило ему подойти, парни умолкли.
–– Привет.
–– Привет.
Несмотря на простецкое приветствие, поздоровались они очень крепко. Джорджу Диллону и Датчу так и не снилось так.
–– Ты слышал?
–– Слышал, что?
–– Они в еще одном городе поднимаются.
–– Сепаратисты?
–– Да. Поедешь с нами?
Жим вопросительно посмотрел на Кульгавого. Он не ждал ответа, куда, он ждал другого ответа. И Кульгавый верно понял его.
–– Душить их будем.
–– Поеду.
–– Ему нельзя никуда ехать! –– Вмешалась только что подошедшая Оксана Михайловна. –– Он еще не совсем...
–– Иди в дом, женщина. –– Произнес Кульгавый. Оксана Михайловно зло посмотрела на него и ушла, не сводя взгляда с Гены. Гена на нее не посмотрел. Садясь в машину, он думал и спрашивал только о том, как обстояли дела у остальных выживших. Тому, что среди раненных нет инвалидов, Гена порадовался сильней, чем собственному поступлению на бюджет. Лишь покинув пригород, парень узнал, куда они едут. В тесном салоне, среди шума курток и разговоров ни о чем прозвучало слова "Одесса".
Они проехали Севериновку, проехали облицованный дранкой коттедж и зажигавшуюся от солнца с двух сторон воду. Уже идя улицами портового города, Гена спросил у Максима:
–– Слышишь, Максим?
–– А?
–– А кто был тот дед в пальто?
–– Который?
–– Ну тот, что на похоронах еще говорил.
–– Ты про Лупиноса?
–– Да хрен его знает, наверно.
–– Жим, ты чего? Он помер в двухтысячном. Мы видос с ним в машине смотрели...
Сильно удивившись, Гена потрогал голову. Голова пылала, как большая духовка.
Собравшись на средней ширины улице, он стали ждать прибытия остальных. Кульгавый обещал, что "приедет много наших" и не ошибся. К середине дня на улице и вправду скопилось много людей с флагами Украины, среди которых и свои. Гена различал их по черным маскам. Вернувшийся от Кульгавого Максим сам был в такой и предложил ему.
–– А то еще примем за сепаратюга. –– Ухмыльнулся он и Гена, ухмыльнувшись также, подумал, беря и себе маску: «Да какой к черту пастельный режим?! Море и свежий воздух – вот, что нам нужно!».
Минут через десять они вышли пошли к центру. Сепаратисты были уже здесь, сомневаться в этом не приходилось и Гена даже удивился тому, насколько легко отличил их от своих. «Неужели так было и раньше, а я всего этого не замечал?». Среди сепаратистов были пенсионеры. Это было подлостью с их стороны, потому что и в их толпе были пенсионеры и, Гена знал точно, их было больше, хотя, конечно, ему бы и в голову не пришло их считать. Также сепаратисты прикрывались детьми, которых старались выставить первыми и дать им плакатов и раздражало его еще сильней оттого, что они делали точно также, как и они, ведь в их толпе также были дети, но ведь, в отличии от противоположной толпы, их-то толпа была правильной! Потом они подрались. Потом еще и еще. После очередного боя, Кульгавый предложил ему какую-то нашивку. Потянув было руку, Гена одернул ладонь.
–– Это че? Свастика? Ты ебнутый что ли?
–– Ну, хочешь – вот. –– Слегка недовольным тоном произнес Кульгавый, протянув шеврон с надписью: «ДУК».
–– Что это?
–– Добровольческий украинский корпус. Ты ж добраволец?
–– Да. Вот эту давай.
Взяв нашивку, Гена одел новую куртку с липучкой, которую ему также выдали (очень удобную, надо сказать) и налепил шеврон на правую руку. Потом еще один такой же, на левую. А после – после они погнали сепаратистов. В их слабости было нечто ускользающе-упоительное. Гена чувствовал, как буквально с каждым ударом, с каждым пинком, с каждым с трудом преодоленным метром по этим серым булыжникам их силы тают, разбегаются, как жуки. С каждым отвоеванным шагом что-то росло у него за спиной. В момент, когда прозвучали первые выстрелы, когда рухнул один из сепаратистов и когда они стали загонять их в огромный, высокий и белый дом, Гена кожей почувствовал, как позади крепнет держава... А дальше были кровь и огонь. И какой-то придурок, который умудрился выскочить из окна и не разбиться, и которого по нелепой случайности не смогли перехватить. «Ну ничего» –– Подумал Гена. –– «Еще найдется».
Стоя в одном ряду с остальными, он и не заметил, как стал кричать, пожалуй, громче, других.
Именно это видео и смотрел Кайф. Именно от кадров из него по его телу прошли мурашки. И подобная реакция была не только у него. На другом конце Европы, в другой стране, человек, которого может еще не забыл читатель и который смотрел по борду майдан, также смотрел это видео. Для него оно стало для него своего рода толчком и на следующий он выпустил видео, с которого в его жизни началась новая страница. Страница, которая не завершена до сих пор. Анатолий Шарий был тем человеком.
В это же время, это же видео смотрели и в деревне новичков, с тем только условием, что комментировал его очевидец, который сбежал, выпрыгнув из окна. Так в ЧЗО появился сталкер, по прозвищу Погорелец.
В довершении происходящего это видео посмотрел еще один человек, человек давно известный читателю. Тот самый, который взорвал Чарльза Дэвиса, тот самый, который послал Мэтью к ЧАЭС и тот самый, который обещал Мэтью прижать к ногтю националистов. Он не верил в судьбу, но то видео, без сомнения было ее подарком – ему ничего не надо было придумывать. Когда на видео начались первые столкновения и двое мужчин стали перетягивать российский флаг, его глаза оживились. Когда в экране мелькнула первая бутылка, его рот растянулся, как волчья пасть.
–– Мое вы золото!..
Через несколько дней, в ответ за, как он выразился, "столь удачный перебор", неизвестными был расстрелян Кульгавый, более известный читателю, как Сашко Билый. Бессудные выстрелы в его сторону с одинаковым удовлетворением приняло как украинское, так и в новороссийское общество. И тех, и других можно понять. Однако тот, кто послал убийц, решал, в первую очередь, свои задачи.
