От удара обе его ноги задрожали и разошлись вслед за кусками породы, начавшими с треском отклоняться в стороны.
–– На землю, бегом! –– Крикнул Кустар и добровольцы посрыгивали, поджимая ноги. В следующее мгновение поднялась невысокая стена шлака и пыли, которую сдул приятный холодный ветер, вырвавшийся из освобождённой части прохода, затушив и без того едва дышавший костёр. Вопреки анти-лавинной техники безопасности, громогласное радостное «–– Ура-а-а!» огласило дремавшие горные пики.
–– Седлайте коней, какие остались. –– Радостно обтёрся Кустар. –– Сегодня мы спускаемся и отдыхаем в долинах!
Вести о этом тотчас разлетелись по озябшему лагерю, вернув к жизни все, кто сопел или грустно бодрствовал. Выстроившись в колонну на узкой тропе и обдуваемые сквозняками, они шли улыбаясь, возможно беря пример с лошадей, которые за время перехода через горы отощали, шагая на подкованных спичках и теперь грезили перспективами пожевать душистой травы; отчасти справедливо будет сказать, что по колонне разлилось конское счастье.
Темп продвижения, к слову, способствовал спонтанному имущественному вредительству – двое легионеров, отличавшихся природной наблюдательностью, смекнули, что спускаться по скалистом серпантину в плохо утеплённых сапогах не столь увлекательно, как скатиться вниз, воспользовавшись щитами, которые всё равно "без дела простаивают". Вполне естественно несколько добротных, выкованных щитов, могших послужить отличной защитой, погнулись по краям чуть ли не вдребезги, защищая несомые на себе края людских бёдер. Дурной пример болезненно заразителен, особенно если речь идёт о тридцатилетних, вырвавшихся в военных поход мужчинах, до того прозябавших за работой, отличавшейся малой дозой дневной активности и потому с того момента как щиты оседлали курносый Пурик и курносый Дурик, и до того окрика, с каким в них на щите влетел Кустар Вакунастари, сам севший на него для того, разумеется, чтобы как можно скорей нагнать и вразумить зачинщиков, прошло каких-то пол часа максимум, за которые четверть всех щитов была испорчена. Снег, забившийся под воротники многим во время этого действа грозил скорым развитием ангины, в связи с чем пришлось открыть едва сохранившийся запас винного пойла, припасть к которому каждому пострадавшему было разрешено в минимальных количествах. Медицинское пьянство одних грозило перерасти в недовольство других, однако горы к этому моменту уже кончались и к колышимому ветром подножию спустились они – краснолицые и хохочущие, надышавшиеся снегом добровольцы-военные. Все они хотели травы – просто посмотреть на неё, пощупать это зелёное и живое... Однако впереди их ждало катастрофическое разочарование.
Зелёный туман, разливавшийся над бескрайней, булькающей где-то топью, своим разливом над ней дублировавший её зелень, с первых секунд ожёг их глазницы, мгновенно испарив игривое настроение. Жилые долины – так называлось предгорье Шайтана по эту сторону, славившееся на весь Большой Вулво своим живописным видом, морем бескрайних пастбищ и рационально возведёнными сёлами были залиты ядовитым болотом. Как выяснилось уже после войны, то была подлость, устроенная Йоригом Болтуном, разрушившим находившуюся в трёх переходах плотину и осквернившим понёсшуюся в пролом воду. Нивы захлестнули бурлящие потоки проклятой жижи, большей частью уже впитавшиеся к описываемому моменту, однако их яд в земной тверди только укоренялся. Вся некогда шелестевшая у гор трава сплавилась сперва в суп, а после – в жиле, впитавшееся в землю и давшее испарения, смог от которых поднимаясь на уровень колена и выше и застилал всё пространство вплоть до горизонта. В мерцавшей вуали в нескольких местах впереди чернели остовы разрушенных хижин.
Обернувшись в растерянности и ненароком встретившись с взглядом коней, осознававших, насколько далеки они теперь от мерещившейся трапезы, Кустар заметил вдруг какое-то существо серого цвета, скованные цепью руки которого были подняты над лысой головой и прибиты к скале. Теряясь в догадках, капитан подошёл к нему.
Ростом существо превосходило дворянина в полтора раза и доходило до трёх стандартных высотных мер. Верхняя часть его черепа была рассечена так, что не накрой его затылок огромная снежная шапка, встав на цыпочки можно было бы разглядеть ничем не прикрытый мозг. Руки с короткими когтями были пробиты несколькими огромными льдинами, одна из которых, видимо и убила чудовище, став причиной видневшейся на боку обширной раны. Вокруг ступней мертвеца лежали какие-то чёрные, впитавшиеся в землю полосы, узором напоминавшие застывший в камне циклон. Принюхавшись, Кустар почувствовал застоявшийся в холоде запах палёной курятины.
–– Что за?.. Его как будто бы... Обожгло...
Произнеся последнее слово, Кустар вдруг вспомнил странную молнию, ударившую в их направлении во время сражения на вершинах Шайтана и, подняв руку, подступил к трупу, и желая и в то же время боясь найти подтверждение промелькнувшей догадке. Счистив снег с головы, он обнаружил малоприятные на вид остатки спёкшегося мозга, треснувшие и разошедшиеся во многих метах так, словно устрицы, раковины которых раскололи кузнечным молотом. Это, а также отпечатки оборванных мысленных нитей, следы которых отыскались среди выгоревших извилин, окончательно убедили Кустара в том, что перед ним находился телепат противника, видимо раненный и оставленный здесь для связи и наблюдения за горными переходами. Довершением уверенности в собственной версии стали шифры мысленной связи с Лактамором Пакетом – зашифрованные цифровые и иероглифические столбцы, отпечатки которых обнаружились внутри черепной коробке, прямо напротив глаз чуть ниже гипофиза, нанесённые там для удобства, чтобы при желании телепат мог в любой момент закатить веки вовнутрь и подсмотреть их. «Именно он и наслал на нас молнию» –– Догадался Кустар. –– «И... Видимо, сам погиб в результате последовавшей за этим лавиной». «Но вот что важно» –– Подумал он после паузы. –– «Успел ли он сообщить о нашем приближении своему господину?». Внутренне он почувствовал, что этот вопрос будет снедать его на протяжении всего продвижения через болото, решение пройти сквозь которое он уже принял. Топь растекалась до горизонта, не касаясь при этом небольшого участка земли около гор, что, очевидно, было сделано специально – Рамиды оставляли потенциальным людям проход, с явной целью задержать тех, кто мог бы решиться пройти через горы в приступе безумной храбрости; Лактамор Пакет повелел Йоригу предпринять эту уловку сам не веря в то, что такой переход может осуществить кто-либо из смертных. И всё же он выбрал надёжность. Надёжность Рамида для обычного человека означала смерть – пройти сквозь трясину было попросту невозможно.
–– Что ж, решено! –– Воскликнул, отойдя от трупа, Кустар. –– Братья мои! Мы идём через топи!
В парах болота ядовитым казался даже свет стоявшего в зените Калпариса. Йориг Болтун по истине знал дело порчи: тлетворная магия, которой он отравил воду не сразу влияла на попавших в поле её влияния, но изводила организм постепенно. Это отложенное во времени воздействие путники со временем прочувствовали на собственной шкуре. Сперва волосы на их ногах и руках побледнели, свернувшись, а затем начав опадать. Затем пришла ложная температура – шагавшим казалось, что их охватывает крошечный жар, точно их головы поместили в шкварчащие на углях жаровни, однако в действительности их температура наоборот снизилась на два градуса. Ещё через какое-то время кожа на ступнях начала уплотняться. Поскольку повсюду, насколько хватало глаз, земля утопала в отравленной манке, жидкий раствор из дёрна, частичек корешков и нанесённого с плотины ила стал проникать между сталью и стельками, развивая целые пласты из грибка и постоянно гноившимися пупырчатыми наростами, прораставшие между пальцами. Но самую большую свинью людям подложила их же людская природа.
Переход через едва проходимые горные вершины, окутанные атмосферой разряжённого и жгущего лёгкие воздуха, ожесточённый бой среди валунов на самом краю пропасти, голод, усталость, стресс и поля яда, из-за однообразности пейзажа кажущиеся бесконечными – всё это сказалось на организмах весьма отрицательно. Да, они выспались, проспав пять часов в почти не отапливаемых навесах и улыбались, спускаясь с гор, потому, что надеялись на нормальный отдых. Однако увидев перед собой новое приглашения на новый марш, тела засигнализировали, что смертельно устали. Так уж устроено тело человека – если поставить перед ним цель, оно с готовностью перетерпит нагрузку, заранее просчитанную мозгом. Но стоит только предложить ему выложиться ещё у места, которое оно считало за финиш, оставшаяся дорога пройдёт нудно и медленно.
Легионеров морил сон, среди жидкого грунта сделавшийся невольным союзником вражеского отродья, шедшего сейчас к столице. Люди падали, организм инстинктам понимал, что тонет, однако всё равно оседал на расползавшихся ногах, едва находя силы к сопротивлению. С этой, а также ещё с одной проблемой необходимо было что-то делать. Второй проблемой была невозможность ориентирования, наступившая ночью. Ко сну примешивалась опасность ложного пути. Мутировавшие светлячки, приобретшие на крылья струящийся хрустальный свет, с началом сумерек бесшумно поднимались в воздух, выстраиваясь в нём в форме небесных рисунков. Мерцающий пар творил иллюзию и со стороны казалось, что небеса заполонило множество идентичных созвездий.
Видя, как его люди попросту останавливались и засыпали, последним усилием цепляясь за начинавшие клониться знамёна и копья, а те немногие, что ещё оставались на ногах, с удивлением застывали, пытаясь отыскать подлинное созвездие среди мириад ложных, Кустар понял, что ситуация стала критической. Необходимо было найти путь и способ хоть как-то восстановить силы воинов. Впоследствии он вспоминал, а точнее сказать – ему это приписывали хронисты, что за всю свою жизнь никогда не сталкивался с более сложной и нестандартной задачей. Фактически, он видел, как жизнь и осознанность постепенно угасала в глазах тех, кто ему доверился.
И капитан нашёл способ. Путём свиста, пинков, знаков и ругани, он остановил легионеров, потеряв час на то, чтобы перестроить их колонну и, используя куски тканей от начавшей постепенно разлагаться одежды, связал воинов между собой, заставив положить руки на плечи. Затем он поставил лошадей в промежутке между несколькими десятками воинов. Уставшие гораздо сильнее людей, лошади тем не менее могли благодаря врождённым особенностям, совмещать сон и вертикальное положение, а значит могли, в теории, совместить сон и движение, подумал Кустар.
–– Начинаем с правой ноги! –– Выкрикнул он. Путём дублёров его приказ разлетелся по строю, а после ещё несколько команд задали темп, мерный и медленный. Однообразное чавканье и мерцание крыл светлячков, тяжёлое дыхание и механические движение – всё это сперва усыпило менее восприимчивых лошадей, а вслед за ними, одна за одной поникли людские головы. Спустя сорок минут вся колонна превратилась в натужно сопящую многоножку. Способ борьбы со светлячками Кустар тоже нашёл: он возжёг факел. Привлечённые его светом, созвездия одно за другим снимались с небес мерцающим вихрем и исчезали в огне. Удивительное зрелище – абсолютно чёрная из-за тьмы вереница чего-то лошадино и человекоподобного, освещённая в самом начале крохотной огненной точкой, медленно чавкала сквозь бесконечную топь, чтобы по выходе из неё сразиться с чудовищами.
Таким необычным способом Кустар сумел продолжить движение, но было ещё одно "но", самое тяжёлое – его отряд, почти двухтысячное войско со скарбом, оружием, телегами и лошадьми, должно было ориентироваться по звёздам, а значит, кто-то должен был его вести. Другими словами – кому-то необходимо было не спать всю ночь. Необходимо было отыскать того, кто, миновав спуск с горы, и день похода, готов был идти без сна всю ночь. По всему следовало, что это должен был быть человек из стали, человек, который мог противопоставить общую безопасность собственному измождению, а усталости – волю. Глядя на темневшую позади сопящую вереницу, Кустар понял, что этим человеком должен стать именно он, т.к. никого другого попросту не было.
Насколько часто вообще в истории случается так, что тот, кого несколько веков спустя заплывшие сытой жизнью поколения буднично и легкомысленно называет избранным или героем, на деле является просто единственным? Кустар слышал истории о планетах, существовавших задолго до прихода на них Вечной Империи, на которых были свои государства и цивилизации. Какие-то из них к Империи присоединились, какие-то – присоединились насильно, а какие-то не сохранились и имперские учёные узнали о них только по устным и письменным преданиям, записанным на руинах. Руины цивилизации. Эти два слова подразумевают под собой историю множества поколений, живших, любивших и рассуждавших когда-то давно. Поколений, которые в конце, по какой-то причине решили перестать хотеть существовать и предпочетшие наблюдать за тем, как их историческое сознание медленно рушится. Что может быть хуже, как опустивший руки современник?
Ведь зачастую так и происходит. Кто такой т.н. избранные, если не обращающийся с вопросами к людям, живущим с ним в одно время и не удовлетворяющийся их ответами? Благодаря тому уровню развития мысли, который предки выгрызли для него теми, он обращает свой взор на строки, некогда выведенные руками, трясшимися от осознания счастья, что теперь они научены их выводить и которые складываются в слова, повествующие о летописи героической жизни страны и народа, которые жили ещё вчера, а ныне находятся в одном шаге от уничтожения. И вот он обращается к современникам, спрашивая: «–– Наше прошлое: деревни, переросшие в города, леса, подчинённые нашим рукам, предки, в конце своего пути сумевшие достичь умиляющих нас вершин и оставшиеся при этом людьми достойными, готовые, в случае чего сгинуть на полях сражений, выковывавшие щит перед нашими женщинами, нашими стенами и могилами нас сотворивших, ведь всё это – опора самого нашего существования. Так кто же теперь будет это защищать и этим владеть?», а в ответ слышит лишь незаинтересованное и ленивое эхо, с иронией повторяющее его слова: «––... Так кто же теперь это защищать и этим владеть?». И вот, в какой-то момент тот, кто в будущем получит прозвище избранного узнаёт простую, но сокрушающую сознание мысль: а им – современникам, вообще ничего не нужно; они готовы отречься от всего перечисленного им с придыханием ради возможности обеда среди подушек, плавно перетекающего в сон под бубнёж в стиле: «–– Времена изменились, проливать пот теперь незачем». Блуждающий взгляд ищет героев, подобных героям древности, надеясь на то, что как и тогда, кто-нибудь да придёт, но никто не приходит, ибо все времена любой "кто-нибудь" был тем самым последним, кому было не всё равно и который также выяснил, что он – и есть тот самый, равный древним "кто-нибудь", находясь у самого края бездны.
Обдумав менее процента от этого и глядя на мерцающие над головой равнодушные звёзды, Кустар усмехнулся и, сжав свободный кулак, пошёл дальше сквозь топь, освещая факелом булькавшую под ногами жижу.
–– На землю, бегом! –– Крикнул Кустар и добровольцы посрыгивали, поджимая ноги. В следующее мгновение поднялась невысокая стена шлака и пыли, которую сдул приятный холодный ветер, вырвавшийся из освобождённой части прохода, затушив и без того едва дышавший костёр. Вопреки анти-лавинной техники безопасности, громогласное радостное «–– Ура-а-а!» огласило дремавшие горные пики.
–– Седлайте коней, какие остались. –– Радостно обтёрся Кустар. –– Сегодня мы спускаемся и отдыхаем в долинах!
Вести о этом тотчас разлетелись по озябшему лагерю, вернув к жизни все, кто сопел или грустно бодрствовал. Выстроившись в колонну на узкой тропе и обдуваемые сквозняками, они шли улыбаясь, возможно беря пример с лошадей, которые за время перехода через горы отощали, шагая на подкованных спичках и теперь грезили перспективами пожевать душистой травы; отчасти справедливо будет сказать, что по колонне разлилось конское счастье.
Темп продвижения, к слову, способствовал спонтанному имущественному вредительству – двое легионеров, отличавшихся природной наблюдательностью, смекнули, что спускаться по скалистом серпантину в плохо утеплённых сапогах не столь увлекательно, как скатиться вниз, воспользовавшись щитами, которые всё равно "без дела простаивают". Вполне естественно несколько добротных, выкованных щитов, могших послужить отличной защитой, погнулись по краям чуть ли не вдребезги, защищая несомые на себе края людских бёдер. Дурной пример болезненно заразителен, особенно если речь идёт о тридцатилетних, вырвавшихся в военных поход мужчинах, до того прозябавших за работой, отличавшейся малой дозой дневной активности и потому с того момента как щиты оседлали курносый Пурик и курносый Дурик, и до того окрика, с каким в них на щите влетел Кустар Вакунастари, сам севший на него для того, разумеется, чтобы как можно скорей нагнать и вразумить зачинщиков, прошло каких-то пол часа максимум, за которые четверть всех щитов была испорчена. Снег, забившийся под воротники многим во время этого действа грозил скорым развитием ангины, в связи с чем пришлось открыть едва сохранившийся запас винного пойла, припасть к которому каждому пострадавшему было разрешено в минимальных количествах. Медицинское пьянство одних грозило перерасти в недовольство других, однако горы к этому моменту уже кончались и к колышимому ветром подножию спустились они – краснолицые и хохочущие, надышавшиеся снегом добровольцы-военные. Все они хотели травы – просто посмотреть на неё, пощупать это зелёное и живое... Однако впереди их ждало катастрофическое разочарование.
Зелёный туман, разливавшийся над бескрайней, булькающей где-то топью, своим разливом над ней дублировавший её зелень, с первых секунд ожёг их глазницы, мгновенно испарив игривое настроение. Жилые долины – так называлось предгорье Шайтана по эту сторону, славившееся на весь Большой Вулво своим живописным видом, морем бескрайних пастбищ и рационально возведёнными сёлами были залиты ядовитым болотом. Как выяснилось уже после войны, то была подлость, устроенная Йоригом Болтуном, разрушившим находившуюся в трёх переходах плотину и осквернившим понёсшуюся в пролом воду. Нивы захлестнули бурлящие потоки проклятой жижи, большей частью уже впитавшиеся к описываемому моменту, однако их яд в земной тверди только укоренялся. Вся некогда шелестевшая у гор трава сплавилась сперва в суп, а после – в жиле, впитавшееся в землю и давшее испарения, смог от которых поднимаясь на уровень колена и выше и застилал всё пространство вплоть до горизонта. В мерцавшей вуали в нескольких местах впереди чернели остовы разрушенных хижин.
Обернувшись в растерянности и ненароком встретившись с взглядом коней, осознававших, насколько далеки они теперь от мерещившейся трапезы, Кустар заметил вдруг какое-то существо серого цвета, скованные цепью руки которого были подняты над лысой головой и прибиты к скале. Теряясь в догадках, капитан подошёл к нему.
Ростом существо превосходило дворянина в полтора раза и доходило до трёх стандартных высотных мер. Верхняя часть его черепа была рассечена так, что не накрой его затылок огромная снежная шапка, встав на цыпочки можно было бы разглядеть ничем не прикрытый мозг. Руки с короткими когтями были пробиты несколькими огромными льдинами, одна из которых, видимо и убила чудовище, став причиной видневшейся на боку обширной раны. Вокруг ступней мертвеца лежали какие-то чёрные, впитавшиеся в землю полосы, узором напоминавшие застывший в камне циклон. Принюхавшись, Кустар почувствовал застоявшийся в холоде запах палёной курятины.
–– Что за?.. Его как будто бы... Обожгло...
Произнеся последнее слово, Кустар вдруг вспомнил странную молнию, ударившую в их направлении во время сражения на вершинах Шайтана и, подняв руку, подступил к трупу, и желая и в то же время боясь найти подтверждение промелькнувшей догадке. Счистив снег с головы, он обнаружил малоприятные на вид остатки спёкшегося мозга, треснувшие и разошедшиеся во многих метах так, словно устрицы, раковины которых раскололи кузнечным молотом. Это, а также отпечатки оборванных мысленных нитей, следы которых отыскались среди выгоревших извилин, окончательно убедили Кустара в том, что перед ним находился телепат противника, видимо раненный и оставленный здесь для связи и наблюдения за горными переходами. Довершением уверенности в собственной версии стали шифры мысленной связи с Лактамором Пакетом – зашифрованные цифровые и иероглифические столбцы, отпечатки которых обнаружились внутри черепной коробке, прямо напротив глаз чуть ниже гипофиза, нанесённые там для удобства, чтобы при желании телепат мог в любой момент закатить веки вовнутрь и подсмотреть их. «Именно он и наслал на нас молнию» –– Догадался Кустар. –– «И... Видимо, сам погиб в результате последовавшей за этим лавиной». «Но вот что важно» –– Подумал он после паузы. –– «Успел ли он сообщить о нашем приближении своему господину?». Внутренне он почувствовал, что этот вопрос будет снедать его на протяжении всего продвижения через болото, решение пройти сквозь которое он уже принял. Топь растекалась до горизонта, не касаясь при этом небольшого участка земли около гор, что, очевидно, было сделано специально – Рамиды оставляли потенциальным людям проход, с явной целью задержать тех, кто мог бы решиться пройти через горы в приступе безумной храбрости; Лактамор Пакет повелел Йоригу предпринять эту уловку сам не веря в то, что такой переход может осуществить кто-либо из смертных. И всё же он выбрал надёжность. Надёжность Рамида для обычного человека означала смерть – пройти сквозь трясину было попросту невозможно.
–– Что ж, решено! –– Воскликнул, отойдя от трупа, Кустар. –– Братья мои! Мы идём через топи!
***
В парах болота ядовитым казался даже свет стоявшего в зените Калпариса. Йориг Болтун по истине знал дело порчи: тлетворная магия, которой он отравил воду не сразу влияла на попавших в поле её влияния, но изводила организм постепенно. Это отложенное во времени воздействие путники со временем прочувствовали на собственной шкуре. Сперва волосы на их ногах и руках побледнели, свернувшись, а затем начав опадать. Затем пришла ложная температура – шагавшим казалось, что их охватывает крошечный жар, точно их головы поместили в шкварчащие на углях жаровни, однако в действительности их температура наоборот снизилась на два градуса. Ещё через какое-то время кожа на ступнях начала уплотняться. Поскольку повсюду, насколько хватало глаз, земля утопала в отравленной манке, жидкий раствор из дёрна, частичек корешков и нанесённого с плотины ила стал проникать между сталью и стельками, развивая целые пласты из грибка и постоянно гноившимися пупырчатыми наростами, прораставшие между пальцами. Но самую большую свинью людям подложила их же людская природа.
Переход через едва проходимые горные вершины, окутанные атмосферой разряжённого и жгущего лёгкие воздуха, ожесточённый бой среди валунов на самом краю пропасти, голод, усталость, стресс и поля яда, из-за однообразности пейзажа кажущиеся бесконечными – всё это сказалось на организмах весьма отрицательно. Да, они выспались, проспав пять часов в почти не отапливаемых навесах и улыбались, спускаясь с гор, потому, что надеялись на нормальный отдых. Однако увидев перед собой новое приглашения на новый марш, тела засигнализировали, что смертельно устали. Так уж устроено тело человека – если поставить перед ним цель, оно с готовностью перетерпит нагрузку, заранее просчитанную мозгом. Но стоит только предложить ему выложиться ещё у места, которое оно считало за финиш, оставшаяся дорога пройдёт нудно и медленно.
Легионеров морил сон, среди жидкого грунта сделавшийся невольным союзником вражеского отродья, шедшего сейчас к столице. Люди падали, организм инстинктам понимал, что тонет, однако всё равно оседал на расползавшихся ногах, едва находя силы к сопротивлению. С этой, а также ещё с одной проблемой необходимо было что-то делать. Второй проблемой была невозможность ориентирования, наступившая ночью. Ко сну примешивалась опасность ложного пути. Мутировавшие светлячки, приобретшие на крылья струящийся хрустальный свет, с началом сумерек бесшумно поднимались в воздух, выстраиваясь в нём в форме небесных рисунков. Мерцающий пар творил иллюзию и со стороны казалось, что небеса заполонило множество идентичных созвездий.
Видя, как его люди попросту останавливались и засыпали, последним усилием цепляясь за начинавшие клониться знамёна и копья, а те немногие, что ещё оставались на ногах, с удивлением застывали, пытаясь отыскать подлинное созвездие среди мириад ложных, Кустар понял, что ситуация стала критической. Необходимо было найти путь и способ хоть как-то восстановить силы воинов. Впоследствии он вспоминал, а точнее сказать – ему это приписывали хронисты, что за всю свою жизнь никогда не сталкивался с более сложной и нестандартной задачей. Фактически, он видел, как жизнь и осознанность постепенно угасала в глазах тех, кто ему доверился.
И капитан нашёл способ. Путём свиста, пинков, знаков и ругани, он остановил легионеров, потеряв час на то, чтобы перестроить их колонну и, используя куски тканей от начавшей постепенно разлагаться одежды, связал воинов между собой, заставив положить руки на плечи. Затем он поставил лошадей в промежутке между несколькими десятками воинов. Уставшие гораздо сильнее людей, лошади тем не менее могли благодаря врождённым особенностям, совмещать сон и вертикальное положение, а значит могли, в теории, совместить сон и движение, подумал Кустар.
–– Начинаем с правой ноги! –– Выкрикнул он. Путём дублёров его приказ разлетелся по строю, а после ещё несколько команд задали темп, мерный и медленный. Однообразное чавканье и мерцание крыл светлячков, тяжёлое дыхание и механические движение – всё это сперва усыпило менее восприимчивых лошадей, а вслед за ними, одна за одной поникли людские головы. Спустя сорок минут вся колонна превратилась в натужно сопящую многоножку. Способ борьбы со светлячками Кустар тоже нашёл: он возжёг факел. Привлечённые его светом, созвездия одно за другим снимались с небес мерцающим вихрем и исчезали в огне. Удивительное зрелище – абсолютно чёрная из-за тьмы вереница чего-то лошадино и человекоподобного, освещённая в самом начале крохотной огненной точкой, медленно чавкала сквозь бесконечную топь, чтобы по выходе из неё сразиться с чудовищами.
Таким необычным способом Кустар сумел продолжить движение, но было ещё одно "но", самое тяжёлое – его отряд, почти двухтысячное войско со скарбом, оружием, телегами и лошадьми, должно было ориентироваться по звёздам, а значит, кто-то должен был его вести. Другими словами – кому-то необходимо было не спать всю ночь. Необходимо было отыскать того, кто, миновав спуск с горы, и день похода, готов был идти без сна всю ночь. По всему следовало, что это должен был быть человек из стали, человек, который мог противопоставить общую безопасность собственному измождению, а усталости – волю. Глядя на темневшую позади сопящую вереницу, Кустар понял, что этим человеком должен стать именно он, т.к. никого другого попросту не было.
Насколько часто вообще в истории случается так, что тот, кого несколько веков спустя заплывшие сытой жизнью поколения буднично и легкомысленно называет избранным или героем, на деле является просто единственным? Кустар слышал истории о планетах, существовавших задолго до прихода на них Вечной Империи, на которых были свои государства и цивилизации. Какие-то из них к Империи присоединились, какие-то – присоединились насильно, а какие-то не сохранились и имперские учёные узнали о них только по устным и письменным преданиям, записанным на руинах. Руины цивилизации. Эти два слова подразумевают под собой историю множества поколений, живших, любивших и рассуждавших когда-то давно. Поколений, которые в конце, по какой-то причине решили перестать хотеть существовать и предпочетшие наблюдать за тем, как их историческое сознание медленно рушится. Что может быть хуже, как опустивший руки современник?
Ведь зачастую так и происходит. Кто такой т.н. избранные, если не обращающийся с вопросами к людям, живущим с ним в одно время и не удовлетворяющийся их ответами? Благодаря тому уровню развития мысли, который предки выгрызли для него теми, он обращает свой взор на строки, некогда выведенные руками, трясшимися от осознания счастья, что теперь они научены их выводить и которые складываются в слова, повествующие о летописи героической жизни страны и народа, которые жили ещё вчера, а ныне находятся в одном шаге от уничтожения. И вот он обращается к современникам, спрашивая: «–– Наше прошлое: деревни, переросшие в города, леса, подчинённые нашим рукам, предки, в конце своего пути сумевшие достичь умиляющих нас вершин и оставшиеся при этом людьми достойными, готовые, в случае чего сгинуть на полях сражений, выковывавшие щит перед нашими женщинами, нашими стенами и могилами нас сотворивших, ведь всё это – опора самого нашего существования. Так кто же теперь будет это защищать и этим владеть?», а в ответ слышит лишь незаинтересованное и ленивое эхо, с иронией повторяющее его слова: «––... Так кто же теперь это защищать и этим владеть?». И вот, в какой-то момент тот, кто в будущем получит прозвище избранного узнаёт простую, но сокрушающую сознание мысль: а им – современникам, вообще ничего не нужно; они готовы отречься от всего перечисленного им с придыханием ради возможности обеда среди подушек, плавно перетекающего в сон под бубнёж в стиле: «–– Времена изменились, проливать пот теперь незачем». Блуждающий взгляд ищет героев, подобных героям древности, надеясь на то, что как и тогда, кто-нибудь да придёт, но никто не приходит, ибо все времена любой "кто-нибудь" был тем самым последним, кому было не всё равно и который также выяснил, что он – и есть тот самый, равный древним "кто-нибудь", находясь у самого края бездны.
Обдумав менее процента от этого и глядя на мерцающие над головой равнодушные звёзды, Кустар усмехнулся и, сжав свободный кулак, пошёл дальше сквозь топь, освещая факелом булькавшую под ногами жижу.
