Лайна напряглась. Сердце стукнуло дважды — глухо, с перебоями.
— Так вот он, твой шанс. Я пришла дать его тебе. Уходи. Исчезни. Сейчас — когда ещё можно по-хорошему. Беги, девочка. Пока я не уничтожила тебя.
— Это угроза?
— Это предупреждение. И, поверь, последнее доброе слово, которое ты от меня услышишь.
— Вы хотите ослабить его мотивацию стать Эскани? — голос Лайны прозвучал резко, почти громко в этом вычурно тихом зале, где всё было будто бы обито вату: и стены, и голоса, и даже свет.
Шоланна Кашвад не сразу ответила. Она сидела на краю кушетки, одна рука на трости, другая — на коленях, ладонью вверх. Как будто что-то предлагала, как будто знала, что Лайна всё равно откажется. Но хотела, чтобы отказ прозвучал честно.
— А что если я обращусь в полицию? — Лайна сделала шаг ближе. — Или в комиссию по делам выборов?
Шоланна рассмеялась. Не злорадно — нет. Почти ласково. Как смеётся старая актриса, услышав от молоденькой дебютантки, что та будет голодать лишь бы не передать мечту.
— О, милая, — сказала она. — Тогда всё узнают, что тебя приставил к другу Эко Дзмарива. Что он подкидывает тебе денег каждый месяц.
Лайна побледнела, губы её дрогнули. Веки на миг прикрыли глаза, будто от яркого света.
— Это… Это не так! — вспыхнула она. — Просто… просто у нас с Исараном разные представления о комфорте. Он не всегда понимает, что такое нормальный уровень жизни. Он… — Она споткнулась на словах, будто запуталась в собственном голосе. — Он думает, что если может ходить босиком и спать на полу, то и я должна.
Шоланна чуть кивнула. Почти сочувственно. Почти.
— Вот видишь. Даже ты уже начинаешь говорить так, как мне нужно.
Она встала. Медленно, опираясь на трость, как будто у неё было всё время мира. Глаза её были ясны, как у хищной птицы, которая знает: её добыча всё равно устанет первой.
— Я не хочу тебя уничтожать, Лайна. Мне бы и дела до тебя не было, если бы не один факт. Ты рядом с ним. И пока ты рядом с ним я буду твоей Эриниией. А я многое могу.
Лайна почувствовала, как щеки горят. Она стояла посреди выставочного зала — в собственном платье, с подписью на холстах, со всеми этими приглушёнными лампами и белыми стенами, как будто в ловушке. Она хотела отступить, уйти, но ноги не слушались. А голос Шоланны продолжал звучать спокойно, как шелест шелка.
— Я не хочу вреда Исарану, — сказала Шоланна, — ты ошибаешься. Я хочу, чтобы он выжил. Чтобы он не обрушился, когда его судьба ударит его слишком тяжело. станет слишком тяжёлой. А ты…
— Это не вам решать, — Лайна выпрямилась. — Это его жизнь. И моя.
Она пыталась говорить уверенно, но в голосе звучал страх.
Шоланна кивнула, словно соглашаясь — и тут же ударила:
— Конечно. Только потом, когда расследование доберётся до Эко, и до ваших… неформальных договорённостей, ты и сама начнёшь просить, чтобы это "решали другие". Я знаю, как устроены комиссии. Папки, протоколы, анонимные жалобы. Хочешь — напиши сама. Я лишь подсказываю, что будет, если ты упрямо решишь остаться.
— Это не так, — прошептала Лайна. — Я… просто… У нас разные представления о комфорте. Исаран не понимает, что значит нормальный, человеческий уровень жизни. Я не шикуя… Я просто хочу… стабильности.
— А он не даёт тебе её, — закончила за неё Шоланна. — Ни в быту, ни в душе. Он твой страх. Он твой стыд. Он твоя ноша.
Она снова сделала шаг назад и посмотрела на полотно за спиной Лайны.
— Очень красивые мазки. Настоящая ты. Настоящая — без него.
Лайна вернулась домой не сразу.
Сначала долго шла пешком — без пальто, чувствуя прохладу вечернего ветра на щеках, как пощёчину, которую никто не решился ей дать.
Дверь она открыла как чужая — будто входила в чужую жизнь. Свет в коридоре обжёг глаза. Дом встретил её привычной тишиной. Она прошла мимо гостиной, не раздеваясь, и остановилась перед зеркалом в своей спальне.
Смотрела на себя долго и упорно. О, она художница. Она любит сложные выражения лица, и сейчас думает как профессионал, энтузиаст своего дела. От этого — и горько, и стыдно, и рука тянется за карандашом.
Исаран бы её понял — он, живущий всю жизнь в непоколебимой частности, понял бы и принял её желание сделать боль и стыд материалом для новой кюкартины.
И вдруг — словно что-то в ней треснуло.
Тонко, звонко, как натянутая струна. Руки вздрогнули, плечи поднялись, и она начала смеяться. Сначала глухо. Потом громче. Смех перешёл в рыдания, рыдания — снова в смех, и снова в рыдания.
Она обхватила себя руками и осела на пол — в платье, в туфлях, в причёске, которую так заботливо укладывала утром.
Слёзы вытекают, как гной из раны. Смех выходит, как яд.
Облегчение.
И ужас. Что теперь всё — по-настоящему.
Когда она поднимается — лицо заплаканное, волосы растрёпаны — в ней появляется ясность. Тихая, ледяная.
Она идёт к шкафу, берёт чемодан. Складывает одежду — не всё, только нужное. Несколько книг. Письма. Простые вещи. Практичные.
На комоде — шкатулка с драгоценностями.
Она открывает её, смотрит. Там — браслет с янтарём, серьги, кольца с сапфирами.
Лайна прикрывает шкатулку ладонью.
— Это не моё, — говорит она вслух. — Не до конца.
Исаран не так богат, чтобы она могла позволить себе забрать его подарки.
Забирает только одну вещь.
Камушек. Маленький, неровный, тёплого цвета, на старом кожаном шнурке. Подарок Исарана.
Единственное, что он действительно хотел ей отдать. А не просто «мог позволить».
Что ещё?
Письмо. Дурацкое, бесполезное письмо. Почти что бритва в руки тому, кто может захотеть порезать вены.
Но как без него?
Исаран.
Я долго думала, как это начать.
С «прости»? Но мы не дети, и я понимаю, что просить прощения — почти издевательство.
Ты умеешь слышать боль и не отталкивать.
С «люблю»? Но ты знаешь это без слов.
С «меня заставили»? Но это было бы ложью. А я не хочу тебе лгать — даже вот так, в письме.
По-настоящему — начать нужно с «я выбрала».
Да, она действительно со мной говорила. Жёстко. С предсказуемыми угрозами.
Но дело не в ней.
Я уже знала, что уйду. Просто не могла себе в этом признаться.
Ты слишком… настоящий.
Ты — свет, который жжёт.
Я всё время была немного на шаг позади, в тени. И мне там было… неуютно.
Я не хочу быть женщиной, которая только идёт за тобой.
Мне нужно идти рядом.
Но я не умею идти рядом с тобой.
Я пробовала. Честно.
Но я не выдерживаю твоей правды, твоей боли, твоей чистоты.
Я начинаю исчезать.
Ты заслуживаешь спутницу, а не тень.
Не ту, кто дрожит каждый раз, когда тебе больно.
Ты — человек большой судьбы. А я — нет.
Мне не страшно, что тебя ждёт боль или опасность.
Мне страшно, что в этом пути мне не находится места.
Кроме роли — тихой сопровождающей.
А я не умею быть только этим.
Я хочу вырасти, но рядом с тобой — я только гасну.
И я не виню тебя.
Ты подарил мне самое честное чувство, которое я знала.
И я была счастлива. По-настоящему.
Ты дал мне то, чего не смог дать никто: камушек на шнурке.
Глупость? Нет. Это был знак, что ты видел меня.
Не как фигуру в чужой игре, не как «дочь кого-то» или «удачную пару для молодого политика».
А просто как Лайну.
Этот камушек я беру с собой. Всё остальное — остаётся.
Я не прошу прощения. И не жду, что ты вернёшься или поймёшь.
Я просто говорю:
Я любила тебя.
Да что там — я всё ещё люблю тебя.
Восхищаюсь тобой. Ты — мой любимый референс, что бы я ни творила.
Но жить с тобой… я не могу.
И ухожу не потому, что разлюбила.
А потому что впервые выбрала — себя.
Лайна
P.S.
Не ищи меня. Не пытайся. Я чувствую — впереди будет что-то плохое.
Как будто надвигается тень, и я стою слишком близко к её краю.
Но это — мой путь. Я не хочу быть ещё одной болью в твоей истории.
Если судьба захочет — мы увидимся.
Если нет — спасибо за всё. И прощай.
Отрывки из статей в блоге Джоэла Хартмана, сарнаварского зятя из Огайо.
@joel_sarnavarblog
Плетение: коллективное бессознательное? Или всё же сознательное?
Иногда мне кажется, что сарнаварское «плетение» — это не просто клановая система. Это что-то вроде коллективного «Я». Родовое бессознательное, в которое вплетена судьба каждого — но не в метафорическом смысле, а вполне буквальном. Каждый поступок, каждый выбор, каждая смерть — как нить в сложной ткани.
Но вот вопрос: это бессознательное? Или всё-таки сознательное?
У меня ощущение, что сарнаварцы постоянно мыслят в категории "что это даст плетению". Как будто даже личные чувства проходят фильтр: полезно ли это для моей семьи, моей нити, общего узора? Это больше, чем просто социальная лояльность. Это как внутренняя архитектура сознания, вписанная в культуру, язык, интонации.
Пример: один мой знакомый сарнаварец сказал как-то: "Я не злюсь. Это чувство не поможет моей нити. Лучше — преобразую его в действие." И сказал это без тени пафоса. Просто как факт.
Возможно, Плетение — это и есть их способ быть одновременно собой и чем-то большим. Модель идентичности, в которой "я" — всегда "мы".
Плетения — это как круги Эйлера, наложенные друг на друга. В центре — ты. Вокруг — твоя семья. Дальше — твоя служба. Ещё дальше — твоя вера. И так далее. Ты можешь быть в нескольких кругах одновременно, и это не противоречие, а устройство души. Сарнаварец не выбирает что-то одно. Он собирает себя из многих нитей.
@joel_sarnavarblog
"Голые землекопы и сарнаварцы: сходства, о которых вы не просили, но получите."
Добро пожаловать в уголок научной ереси с утра пораньше, друзья. Сегодня я утверждаю, что у сарнаварцев и голых землекопов больше общего, чем вы думаете.
Да, те самые — лысые, морщинистые, почти бессмертные грызуны из Восточной Африки.
Да, вы — музыкальные, гордые, загорелые полубоги с даром чувствовать чужую ложь, боль, или желание съесть персик.
Что же вас объединяет?
Ответ: высокая эффективность репарации ДНК.
( Да, это звучит как к магия. Или это Третий закон Артура Кларка? Любая достаточно развитая технология неотличима от магии.)
У землекопов — безумно крутая система починки ДНК. Они почти не болеют раком. Их клетки умеют исправлять мутации так, что любой онколог начнёт рыдать от зависти.
А у сарнаварцев? Проверьте генные панели местных долгожителей (а они тут сплошь — бодрые 120-летние с прессом и чувством юмора). Их ДНК чинит себя с такой эффективностью, что западные биоинженеры хватаются за головы.
Учёные: «Как?»
Сарнаварцы: «А зачем нам стареть, если можно петь, бегать и строить солнечные храмы?» Ха. Действительно.
Дар? Или эволюция? Или хитрое плетение судьбы?
P.S.: Я не говорю, что вы выглядите как землекопы.
Хотя… один старик на базаре в Арвиниде был подозрительно морщинист и подозрительно жив уже сто лет.
@joel_sarnavarblog
?? "Сарнаварцы, болезни и немного ДНК-драмы"
Сарнавар — страна удивительная. Здесь даже болезни умеют быть… уникальными. Серьёзно, у нас есть пара диагнозов, которые встречаются исключительно у сарнаварцев. Ни Google, ни «Майо Клиник» о них даже не слышали. Так что сегодня — немного медицинского фольклора, который на поверку оказывается реальностью.
Болезнь под каменной кожей
(сарнаварское название — халарет)
Этим болел отец моей жены, Лиары. Болезнь коварная: начинается с ощущения тяжести в ногах, как будто в них налили свинец. Потом — прогрессирующая слабость, боли в костях, особенно в позвоночнике и бедрах. Постепенно человеку всё сложнее двигаться, кости становятся хрупкими, могут деформироваться.
Причина — редкое генетическое нарушение, связанное с процессом минерализации костей. Болезнь не передаётся напрямую потомкам, но оставляет… отпечаток.
У Лиары нет симптомов. Она абсолютно здорова. Наши дети, когда они у нас будут, будут здоровы. Но:
1) ей нельзя сдавать кровь;
2) нельзя быть донором костного мозга.
Это не влияет на её жизнь, пока никто не нуждается в донорстве. Но вот такие унаследованные штампы ДНК — странные и непредсказуемые. Их здесь принимают философски, как часть судьбы.
Детская болезнь, о которой говори шопотом.
(местное название — фейта)
О ней никто не говорит громко. Потому что она уносила детей. Особенно до появления прививки — всего 35 лет назад. Так погиб первенец Алайны, матери Лиары… и, как я теперь понимаю, женщина она сильная не только потому, что родом из Кашвад.
Фейта — вирус, который быстро поражает нервную систему ребенка. Сначала — жар, потом судороги, а потом… слишком часто — прощание. Особенно у летело до пяти лет. Передаётся воздушно-капельно, инкубационный период — всего 2-3 дня. Иногда болезнь казалась просто тяжелой простудой, но последствия могли быть необратимыми.
Сейчас фейта — побеждённая болезнь. Прививка обязательна, и с тех пор в стране не зафиксировано ни одного случая. Но старшее поколение всё ещё помнит. В особенно тяжёлые дни — слишком хорошо помнит.
Комментарий Лиары (я попросил разрешения опубликовать):
«Мой отец был тихим и добрым. Он говорил, что халарет дал ему время научиться терпению. А мама… она до сих пор хранит крошечные пинетки прядь детских рыжих волос. Только не спрашивайте, где. Она не скажет».
Кстати, мой фаворит на пост эскани - Исаран, в детстве переболел фейтой. На память у его осталась небольшая неуклюжесть. По этой причине он не любит водить машину. Но быть хорошим фехтовальщиком и увлечённым велосипедистом это ему не мешает.
Плетеночный ожог
(сарнаварское название — нил-карет)
Очень редкая, но тяжелая болезнь у бесплетельных — тех, кто вышел или был изгнан из семейного плетения слишком резко, особенно если они были сильно связаны с родом. Это не метафора — болезнь вызывает воспаления кожи, похожие на ожоги, бессонницу, тревожность, искажение восприятия окружающих. Психосоматическая, но настоящая.
Считается, что это физическая реакция организма на внезапную потерю связи с коллективной Нитью. У тех, кто нашёл новое предназначение или создал «своё» плетение (как Эскани), болезнь обычно не наблюдается.
Сарнаварцы живут в гармонии с телом и духом. Даже если иногда это тело ведёт себя… неожиданно. Главное здесь — всегда помнить: каждый нить свою ткет. Даже если она порой пульсирует, словно живая.
@joel_sarnavarblog
«Психика, нити и одна очень долгая смена на кухне»
Ради науки (и собственного любопытства) я напросился на кухонную смену к Каркану Кашваду.
Да, тому самому. Главному психиатру Кайдани и человеку, который последним назовёт всё это «болезнями».
— Сарнаварская психиатрия такая же, как везде, — сказал он. — Просто мы думаем через нить.
Где она запуталась?
Где оборвалась?
Что в тебе — не твоё?
Когда его попросили объяснить подход в двух словах, он сказал:
— Мы не лечим. Мы развязываем.
Каркан чувствует боль сознания — не эмоции, а то, что между мыслью и тишиной.
Я спросил, были ли те, кому он не помог.
Он кивнул.
Пациент №1 (шизофрения)
— Он жил, как в комнате без стен и без имени.
Я чувствовал его боль как рваный ветер. Он был безумен. И одновременно — сосудом чужой боли.
Я не удержал его. Он ушёл в одиночество.
Ещё одна пациентка... Она чувствовала любовь напрямую. И её исчезновение — тоже.
Представь: внутри вдруг пусто — и ты рушишь себя, чтобы хоть что-то почувствовать.
@joel_sarnavarblog
«Да, он выписывает таблетки. И не краснеет»
Я думал, сарнаварский психиатр — это плащ, песни и ритуалы.
— Так вот он, твой шанс. Я пришла дать его тебе. Уходи. Исчезни. Сейчас — когда ещё можно по-хорошему. Беги, девочка. Пока я не уничтожила тебя.
— Это угроза?
— Это предупреждение. И, поверь, последнее доброе слово, которое ты от меня услышишь.
— Вы хотите ослабить его мотивацию стать Эскани? — голос Лайны прозвучал резко, почти громко в этом вычурно тихом зале, где всё было будто бы обито вату: и стены, и голоса, и даже свет.
Шоланна Кашвад не сразу ответила. Она сидела на краю кушетки, одна рука на трости, другая — на коленях, ладонью вверх. Как будто что-то предлагала, как будто знала, что Лайна всё равно откажется. Но хотела, чтобы отказ прозвучал честно.
— А что если я обращусь в полицию? — Лайна сделала шаг ближе. — Или в комиссию по делам выборов?
Шоланна рассмеялась. Не злорадно — нет. Почти ласково. Как смеётся старая актриса, услышав от молоденькой дебютантки, что та будет голодать лишь бы не передать мечту.
— О, милая, — сказала она. — Тогда всё узнают, что тебя приставил к другу Эко Дзмарива. Что он подкидывает тебе денег каждый месяц.
Лайна побледнела, губы её дрогнули. Веки на миг прикрыли глаза, будто от яркого света.
— Это… Это не так! — вспыхнула она. — Просто… просто у нас с Исараном разные представления о комфорте. Он не всегда понимает, что такое нормальный уровень жизни. Он… — Она споткнулась на словах, будто запуталась в собственном голосе. — Он думает, что если может ходить босиком и спать на полу, то и я должна.
Шоланна чуть кивнула. Почти сочувственно. Почти.
— Вот видишь. Даже ты уже начинаешь говорить так, как мне нужно.
Она встала. Медленно, опираясь на трость, как будто у неё было всё время мира. Глаза её были ясны, как у хищной птицы, которая знает: её добыча всё равно устанет первой.
— Я не хочу тебя уничтожать, Лайна. Мне бы и дела до тебя не было, если бы не один факт. Ты рядом с ним. И пока ты рядом с ним я буду твоей Эриниией. А я многое могу.
Лайна почувствовала, как щеки горят. Она стояла посреди выставочного зала — в собственном платье, с подписью на холстах, со всеми этими приглушёнными лампами и белыми стенами, как будто в ловушке. Она хотела отступить, уйти, но ноги не слушались. А голос Шоланны продолжал звучать спокойно, как шелест шелка.
— Я не хочу вреда Исарану, — сказала Шоланна, — ты ошибаешься. Я хочу, чтобы он выжил. Чтобы он не обрушился, когда его судьба ударит его слишком тяжело. станет слишком тяжёлой. А ты…
— Это не вам решать, — Лайна выпрямилась. — Это его жизнь. И моя.
Она пыталась говорить уверенно, но в голосе звучал страх.
Шоланна кивнула, словно соглашаясь — и тут же ударила:
— Конечно. Только потом, когда расследование доберётся до Эко, и до ваших… неформальных договорённостей, ты и сама начнёшь просить, чтобы это "решали другие". Я знаю, как устроены комиссии. Папки, протоколы, анонимные жалобы. Хочешь — напиши сама. Я лишь подсказываю, что будет, если ты упрямо решишь остаться.
— Это не так, — прошептала Лайна. — Я… просто… У нас разные представления о комфорте. Исаран не понимает, что значит нормальный, человеческий уровень жизни. Я не шикуя… Я просто хочу… стабильности.
— А он не даёт тебе её, — закончила за неё Шоланна. — Ни в быту, ни в душе. Он твой страх. Он твой стыд. Он твоя ноша.
Она снова сделала шаг назад и посмотрела на полотно за спиной Лайны.
— Очень красивые мазки. Настоящая ты. Настоящая — без него.
Лайна вернулась домой не сразу.
Сначала долго шла пешком — без пальто, чувствуя прохладу вечернего ветра на щеках, как пощёчину, которую никто не решился ей дать.
Дверь она открыла как чужая — будто входила в чужую жизнь. Свет в коридоре обжёг глаза. Дом встретил её привычной тишиной. Она прошла мимо гостиной, не раздеваясь, и остановилась перед зеркалом в своей спальне.
Смотрела на себя долго и упорно. О, она художница. Она любит сложные выражения лица, и сейчас думает как профессионал, энтузиаст своего дела. От этого — и горько, и стыдно, и рука тянется за карандашом.
Исаран бы её понял — он, живущий всю жизнь в непоколебимой частности, понял бы и принял её желание сделать боль и стыд материалом для новой кюкартины.
И вдруг — словно что-то в ней треснуло.
Тонко, звонко, как натянутая струна. Руки вздрогнули, плечи поднялись, и она начала смеяться. Сначала глухо. Потом громче. Смех перешёл в рыдания, рыдания — снова в смех, и снова в рыдания.
Она обхватила себя руками и осела на пол — в платье, в туфлях, в причёске, которую так заботливо укладывала утром.
Слёзы вытекают, как гной из раны. Смех выходит, как яд.
Облегчение.
И ужас. Что теперь всё — по-настоящему.
Когда она поднимается — лицо заплаканное, волосы растрёпаны — в ней появляется ясность. Тихая, ледяная.
Она идёт к шкафу, берёт чемодан. Складывает одежду — не всё, только нужное. Несколько книг. Письма. Простые вещи. Практичные.
На комоде — шкатулка с драгоценностями.
Она открывает её, смотрит. Там — браслет с янтарём, серьги, кольца с сапфирами.
Лайна прикрывает шкатулку ладонью.
— Это не моё, — говорит она вслух. — Не до конца.
Исаран не так богат, чтобы она могла позволить себе забрать его подарки.
Забирает только одну вещь.
Камушек. Маленький, неровный, тёплого цвета, на старом кожаном шнурке. Подарок Исарана.
Единственное, что он действительно хотел ей отдать. А не просто «мог позволить».
Что ещё?
Письмо. Дурацкое, бесполезное письмо. Почти что бритва в руки тому, кто может захотеть порезать вены.
Но как без него?
Исаран.
Я долго думала, как это начать.
С «прости»? Но мы не дети, и я понимаю, что просить прощения — почти издевательство.
Ты умеешь слышать боль и не отталкивать.
С «люблю»? Но ты знаешь это без слов.
С «меня заставили»? Но это было бы ложью. А я не хочу тебе лгать — даже вот так, в письме.
По-настоящему — начать нужно с «я выбрала».
Да, она действительно со мной говорила. Жёстко. С предсказуемыми угрозами.
Но дело не в ней.
Я уже знала, что уйду. Просто не могла себе в этом признаться.
Ты слишком… настоящий.
Ты — свет, который жжёт.
Я всё время была немного на шаг позади, в тени. И мне там было… неуютно.
Я не хочу быть женщиной, которая только идёт за тобой.
Мне нужно идти рядом.
Но я не умею идти рядом с тобой.
Я пробовала. Честно.
Но я не выдерживаю твоей правды, твоей боли, твоей чистоты.
Я начинаю исчезать.
Ты заслуживаешь спутницу, а не тень.
Не ту, кто дрожит каждый раз, когда тебе больно.
Ты — человек большой судьбы. А я — нет.
Мне не страшно, что тебя ждёт боль или опасность.
Мне страшно, что в этом пути мне не находится места.
Кроме роли — тихой сопровождающей.
А я не умею быть только этим.
Я хочу вырасти, но рядом с тобой — я только гасну.
И я не виню тебя.
Ты подарил мне самое честное чувство, которое я знала.
И я была счастлива. По-настоящему.
Ты дал мне то, чего не смог дать никто: камушек на шнурке.
Глупость? Нет. Это был знак, что ты видел меня.
Не как фигуру в чужой игре, не как «дочь кого-то» или «удачную пару для молодого политика».
А просто как Лайну.
Этот камушек я беру с собой. Всё остальное — остаётся.
Я не прошу прощения. И не жду, что ты вернёшься или поймёшь.
Я просто говорю:
Я любила тебя.
Да что там — я всё ещё люблю тебя.
Восхищаюсь тобой. Ты — мой любимый референс, что бы я ни творила.
Но жить с тобой… я не могу.
И ухожу не потому, что разлюбила.
А потому что впервые выбрала — себя.
Лайна
P.S.
Не ищи меня. Не пытайся. Я чувствую — впереди будет что-то плохое.
Как будто надвигается тень, и я стою слишком близко к её краю.
Но это — мой путь. Я не хочу быть ещё одной болью в твоей истории.
Если судьба захочет — мы увидимся.
Если нет — спасибо за всё. И прощай.
Глава 6
Отрывки из статей в блоге Джоэла Хартмана, сарнаварского зятя из Огайо.
***
@joel_sarnavarblog
Плетение: коллективное бессознательное? Или всё же сознательное?
Иногда мне кажется, что сарнаварское «плетение» — это не просто клановая система. Это что-то вроде коллективного «Я». Родовое бессознательное, в которое вплетена судьба каждого — но не в метафорическом смысле, а вполне буквальном. Каждый поступок, каждый выбор, каждая смерть — как нить в сложной ткани.
Но вот вопрос: это бессознательное? Или всё-таки сознательное?
У меня ощущение, что сарнаварцы постоянно мыслят в категории "что это даст плетению". Как будто даже личные чувства проходят фильтр: полезно ли это для моей семьи, моей нити, общего узора? Это больше, чем просто социальная лояльность. Это как внутренняя архитектура сознания, вписанная в культуру, язык, интонации.
Пример: один мой знакомый сарнаварец сказал как-то: "Я не злюсь. Это чувство не поможет моей нити. Лучше — преобразую его в действие." И сказал это без тени пафоса. Просто как факт.
Возможно, Плетение — это и есть их способ быть одновременно собой и чем-то большим. Модель идентичности, в которой "я" — всегда "мы".
Плетения — это как круги Эйлера, наложенные друг на друга. В центре — ты. Вокруг — твоя семья. Дальше — твоя служба. Ещё дальше — твоя вера. И так далее. Ты можешь быть в нескольких кругах одновременно, и это не противоречие, а устройство души. Сарнаварец не выбирает что-то одно. Он собирает себя из многих нитей.
@joel_sarnavarblog
"Голые землекопы и сарнаварцы: сходства, о которых вы не просили, но получите."
Добро пожаловать в уголок научной ереси с утра пораньше, друзья. Сегодня я утверждаю, что у сарнаварцев и голых землекопов больше общего, чем вы думаете.
Да, те самые — лысые, морщинистые, почти бессмертные грызуны из Восточной Африки.
Да, вы — музыкальные, гордые, загорелые полубоги с даром чувствовать чужую ложь, боль, или желание съесть персик.
Что же вас объединяет?
Ответ: высокая эффективность репарации ДНК.
( Да, это звучит как к магия. Или это Третий закон Артура Кларка? Любая достаточно развитая технология неотличима от магии.)
У землекопов — безумно крутая система починки ДНК. Они почти не болеют раком. Их клетки умеют исправлять мутации так, что любой онколог начнёт рыдать от зависти.
А у сарнаварцев? Проверьте генные панели местных долгожителей (а они тут сплошь — бодрые 120-летние с прессом и чувством юмора). Их ДНК чинит себя с такой эффективностью, что западные биоинженеры хватаются за головы.
Учёные: «Как?»
Сарнаварцы: «А зачем нам стареть, если можно петь, бегать и строить солнечные храмы?» Ха. Действительно.
Дар? Или эволюция? Или хитрое плетение судьбы?
P.S.: Я не говорю, что вы выглядите как землекопы.
Хотя… один старик на базаре в Арвиниде был подозрительно морщинист и подозрительно жив уже сто лет.
@joel_sarnavarblog
?? "Сарнаварцы, болезни и немного ДНК-драмы"
Сарнавар — страна удивительная. Здесь даже болезни умеют быть… уникальными. Серьёзно, у нас есть пара диагнозов, которые встречаются исключительно у сарнаварцев. Ни Google, ни «Майо Клиник» о них даже не слышали. Так что сегодня — немного медицинского фольклора, который на поверку оказывается реальностью.
Болезнь под каменной кожей
(сарнаварское название — халарет)
Этим болел отец моей жены, Лиары. Болезнь коварная: начинается с ощущения тяжести в ногах, как будто в них налили свинец. Потом — прогрессирующая слабость, боли в костях, особенно в позвоночнике и бедрах. Постепенно человеку всё сложнее двигаться, кости становятся хрупкими, могут деформироваться.
Причина — редкое генетическое нарушение, связанное с процессом минерализации костей. Болезнь не передаётся напрямую потомкам, но оставляет… отпечаток.
У Лиары нет симптомов. Она абсолютно здорова. Наши дети, когда они у нас будут, будут здоровы. Но:
1) ей нельзя сдавать кровь;
2) нельзя быть донором костного мозга.
Это не влияет на её жизнь, пока никто не нуждается в донорстве. Но вот такие унаследованные штампы ДНК — странные и непредсказуемые. Их здесь принимают философски, как часть судьбы.
Детская болезнь, о которой говори шопотом.
(местное название — фейта)
О ней никто не говорит громко. Потому что она уносила детей. Особенно до появления прививки — всего 35 лет назад. Так погиб первенец Алайны, матери Лиары… и, как я теперь понимаю, женщина она сильная не только потому, что родом из Кашвад.
Фейта — вирус, который быстро поражает нервную систему ребенка. Сначала — жар, потом судороги, а потом… слишком часто — прощание. Особенно у летело до пяти лет. Передаётся воздушно-капельно, инкубационный период — всего 2-3 дня. Иногда болезнь казалась просто тяжелой простудой, но последствия могли быть необратимыми.
Сейчас фейта — побеждённая болезнь. Прививка обязательна, и с тех пор в стране не зафиксировано ни одного случая. Но старшее поколение всё ещё помнит. В особенно тяжёлые дни — слишком хорошо помнит.
Комментарий Лиары (я попросил разрешения опубликовать):
«Мой отец был тихим и добрым. Он говорил, что халарет дал ему время научиться терпению. А мама… она до сих пор хранит крошечные пинетки прядь детских рыжих волос. Только не спрашивайте, где. Она не скажет».
Кстати, мой фаворит на пост эскани - Исаран, в детстве переболел фейтой. На память у его осталась небольшая неуклюжесть. По этой причине он не любит водить машину. Но быть хорошим фехтовальщиком и увлечённым велосипедистом это ему не мешает.
Плетеночный ожог
(сарнаварское название — нил-карет)
Очень редкая, но тяжелая болезнь у бесплетельных — тех, кто вышел или был изгнан из семейного плетения слишком резко, особенно если они были сильно связаны с родом. Это не метафора — болезнь вызывает воспаления кожи, похожие на ожоги, бессонницу, тревожность, искажение восприятия окружающих. Психосоматическая, но настоящая.
Считается, что это физическая реакция организма на внезапную потерю связи с коллективной Нитью. У тех, кто нашёл новое предназначение или создал «своё» плетение (как Эскани), болезнь обычно не наблюдается.
Сарнаварцы живут в гармонии с телом и духом. Даже если иногда это тело ведёт себя… неожиданно. Главное здесь — всегда помнить: каждый нить свою ткет. Даже если она порой пульсирует, словно живая.
***
@joel_sarnavarblog
«Психика, нити и одна очень долгая смена на кухне»
Ради науки (и собственного любопытства) я напросился на кухонную смену к Каркану Кашваду.
Да, тому самому. Главному психиатру Кайдани и человеку, который последним назовёт всё это «болезнями».
— Сарнаварская психиатрия такая же, как везде, — сказал он. — Просто мы думаем через нить.
Где она запуталась?
Где оборвалась?
Что в тебе — не твоё?
Когда его попросили объяснить подход в двух словах, он сказал:
— Мы не лечим. Мы развязываем.
Каркан чувствует боль сознания — не эмоции, а то, что между мыслью и тишиной.
Я спросил, были ли те, кому он не помог.
Он кивнул.
Пациент №1 (шизофрения)
— Он жил, как в комнате без стен и без имени.
Я чувствовал его боль как рваный ветер. Он был безумен. И одновременно — сосудом чужой боли.
Я не удержал его. Он ушёл в одиночество.
Ещё одна пациентка... Она чувствовала любовь напрямую. И её исчезновение — тоже.
Представь: внутри вдруг пусто — и ты рушишь себя, чтобы хоть что-то почувствовать.
@joel_sarnavarblog
«Да, он выписывает таблетки. И не краснеет»
Я думал, сарнаварский психиатр — это плащ, песни и ритуалы.
