Нет.
Каркан открывает протокол и назначает дозировку.
— Ты правда даёшь лекарства?
Он посмотрел на меня, как на человека, сомневающегося в ножах.
— Конечно. Не всегда нужно петь.
Иногда нужно, чтобы человек сначала поел. Или поспал.
Или перестал бояться собственной тени.
— Иногда нить слишком спутана. Тогда боль надо приглушить.
И да:
— Иногда нейролептик работает надёжнее, чем блуждание по нити с бубном.
А потом он может сказать:
— Передайте его нить музыкантам. Если он сможет её распеть — он вернулся.
Каркан не выбирает между подходами.
— Я не делю на «наши» и «их».
Я делю на работает и не работает.
Если нужно всё сразу — будет всё сразу.
Потому что цель — не доказать.
Цель — вернуть человека к себе.
А я, как всегда, немного Блэкторн:
Я думал, здесь отвергают фармакологию.
Оказалось — её просто вплетают в историю человека.
И если эта история начинается с
«флуоксетин 20 мг утром» —
значит, так и должно быть.
Пост Джоэла | Три дня до «после»
Ну вот мы в тишине.
По сарнаварской традиции перед окончательным голосованием кандидаты на пост Эскани — уходят в себя. Не в смысле начинают говорить стихами или носить капюшоны, а буквально: три дня поста, одиночества и саморефлексии.
Формально это «испытание без свидетелей»: три дня в изоляции, чтобы проверить самого себя — не для публики, не для электората, не для комиссии. Только ты и твоя совесть, вера (если есть), и стены, которые тебя не перебивают.
Каждому по своему:
Тахо Нордели, язычница, ушла в священную рощу на поляне недалеко от столицы.
Исаран Таор Дзмарива, , христианин, выбрал монастырь неподалёку.
Супран Моар, мусульманин, поселился в гостевом крыле центральной мечети.
Оскар Ради и Мевран Каон — агностики. Для них оборудовали простые комнаты во дворце.
Удивительно, как в этой стране технологии и духовность идут рука об руку — и как серьёзно тут относятся к тишине.
Счёт пошёл: 3 дня, 5 человек, 1 страна.
---
Последние фото. Пять лиц перед тишиной.
Сегодня утром были сделаны последние официальные снимки кандидатов перед тем, как каждый из них ушёл в трёхдневную изоляцию. Пять человек, пять дорог — и у каждого на лице всё, что они не скажут словами.
Исаран Таор-Санар
Фото сделано внутри кельи монастыря: тусклый солнечный луч ложится на плечо, Исаран уже сидит на простой деревянной кровати, руки на коленях, взгляд — не на камеру, а выше. На стене — потемневшее деревянное распятие. Его глаза не остекленевшие — просто уже не здесь. Тот редкий случай, когда человек будто физически вышел из шума мира. Глубокое молчание в одном кадре.
Тахо Нордели
Снята у ритуального круга: на ней красно-чёрный шерстяной плащ, волосы убраны назад, лицо открытое, горящее. Она стоит босиком на траве, на щеках — пепел, за спиной дымится алтарный костёр. Смотрит прямо в объектив — так, будто ей не страшна ни истина, ни одиночество. На снимке — ведьма и воительница, готовая к своему молчаливому бою.
Супран Моар
Фото у дверей мечети. Он склонил голову, улыбается тихо, спокойно. На нём простая светлая одежда, в руке — свёрнутый молитвенный коврик. Выглядит как человек, который не идет в бой — а возвращается домой. Это образ уравновешенного человека системы. Мир внутри — и снаружи.
Оскар Ради
Сфотографирован в интерьере дворцовой комнаты: полутень, кресло с высокой спинкой, в руках — палочка для ориентации. Он слегка повернул голову, как будто прислушивается к чему-то вне кадра. Лицо ясное, внимательное. Он будто ловит звуки будущего. Спокойствие, как у человека, который уже видел многое и никому ничего не доказывает.
Мевран Каон
Стоит у окна. Фигура напряжённая, руки сжаты, подбородок поднят. Он носит темную, почти военную одежду. Свет скользит по его профилю — и словно отскакивает. На этом фото — неготовность к покою. Будто его держат в комнате, а он — уже ломает замки внутри себя. Лицо человека, который вступает в молчание как на дуэль.
---
Каждый из них теперь вне связи. Ни сообщений, ни звонков, ни постов. Только тишина. И, возможно, впервые за всю кампанию — абсолютное равенство.
---
@snarkynord (Норвегия):
Ничего не говорит о стабильности государства так, как пятеро взрослых людей, добровольно запертых в одиночные комнаты без телефона. У нас это называется отпуском от выгорания.
@katvibesonly (UK):
Исаран выглядит как главный подозреваемый в артхаусном триллере.
@TexasTeal (США):
Я, конечно, за духовность, но если бы наших кандидатов на три дня заперли без соцсетей, они бы признались в продаже душ Китаю. Или умерли.
@spicyolive (Италия):
Тахо как всегда: драматизм 200%, страсть — 300%, объём волос — вне шкалы.
@Vasya_Moscow (Россия):
Супран выглядит как единственный, кто реально хочет отдохнуть. Остальные будто репетируют финал «Игры престолов».
@cynic.bot (Нидерланды):
Пост. Молитва. Самоочищение. Почему у нас это называется «внутрипартийные разборки», а у них — ритуал?
@JuanMango (Аргентина):
Впечатления от фото:
– Исаран: «Я уже в вечности»
– Тахо: «Я сама вечность»
– Мевран: «Вечность будет гореть»
– Оскар: «Я — покой вечности»
– Супран: «А можно чай?»
@chaosbird (Финляндия):
Сарнаварцы такие: «Пять кандидатов на венец эскани? Отлично. Закроем их в комнаты и посмотрим, кто выйдет живым и просветлённым».
***
В келье царит тишина. Только дыхание пламени лампады. Исаран заканчивает вечернее правило — тихо, как будто слова высекает на внутренней стене сердца. Ложится. Закрывает глаза. И в полусне, как дыхание, повторяет:
— Отец… если Ты хочешь — забери эту чашу от Меня. Но пусть будет не по Моей воле, а по Твоей. Не по Моей… По Твоей… Не по Моей… Не по…
Сон приходит, как тень, как шелест дождя за спиной, как дверь, что не скрипнула, но отворилась.
Он идёт по дому семейного плетения Кашвад. Пусто. Шаги гулко отзываются в высоких арках. Витражи молчат. Мебель исчезла, будто вынутая память.
Он проходит знакомыми коридорами, и только сад внутри дома — жив. Там всё так же: камни влажны от росы, свет падает сквозь листву, и стволы — как колонны храма. И там, у цветущей яблони, стоит мужчина.
Высокий. Серые волосы. Простая одежда. Руки в шрамах.
— Здравствуй, — говорит он мягко, как если бы не хотел спугнуть. — Я, если можно так сказать, твой отчим. Меня зовут Личар. Я был рядом с Алайной, когда тебя уже не было.
Исаран молчит. Внутри него — ни страха, ни удивления. Сон не требует логики.
— Она продлила мои годы, — говорит Личар, — тоскуя по тебе. Сны не оставляют следов, я знаю. Этот ты не запомнишь. Но если вдруг… если когда-нибудь… Просто знай: она всегда любила тебя. И всегда будет любить.
Он делает шаг назад — в цветущую тень. И исчезает.
А в сердце — тихо. Как после прощения. Он делает шаг — и всё меняется.
Под ногами больше нет травы внутреннего сада. Только сухая пыль, будто коснувшаяся вечности. Над головой — чужие звёзды, неподвижные и огромные. Их свет не тёплый — знание, а не огонь.
Впереди — берег, туманный, зыбкий. И цепочка следов уходит в темноту — будто кто-то шёл перед ними. Или они сами — только раньше, в другой жизни.
На берегу стоят остальные кандидаты в эскани. В растерянности. В тишине. Только Оскар Ради вдруг вскидывает голову:
— Твою ж... — восклицает он. — Во-первых, я всё вижу чётко. А во-вторых — я атеист, вообще-то! Где мы, чёрт возьми, и что происходит?
И тут появляется кто-то. Или что-то.
Человек в белом. Или фигура, похожая на человека — лицо меняется, как вода в чаше фонтана: мужское, женское, старое, юное, безликое. Невозможно понять, где глаза, — но ты точно знаешь, что на тебя смотрят.
— Я Сарнавар, — говорит он (или она). — Сумма всех плетений. Разум из нитей. Сознание страны. Ну же, ребята, не тушуйтесь. Я — это всё. И ещё большее. То, что вы пока не можете даже вообразить.
Он улыбается — и это странно: Исаран не видел улыбки, но почувствовал её.
— Не ломайте себе голову. Просто прочтите то, что уже написано в ваших сердцах. Кто должен править? Кто поднимет венец — а кто склонится перед ним?
Молчание. Оскар, смотревший на море, хмурится. Супран трижды проводит ладонями по лицу. Тахо накручивает прядь волос на палец. Мевран скрещивает руки на груди, задирает подбородок. А потом — один за другим, не сговариваясь, все опускаются на колени перед Исараном.
Сарнавар смотрит на него.
— О, они могут спорить с тобой, эскани. Спорить, злиться, бросать вызов. Но предать тебя?
Он снова улыбается — и исчезает, как развеянный пар.
— Предать тебя… они не смогут.
Исаран просыпается медленно. Сон уходит, как прилив, — оставляя на берегу мозаичные обломки: яблоню в цвету, сухую пыль под ногами, цепочку следов, голос, звучавший сразу всеми голосами.
Он пытается удержать что-то — но образ ускользает. Осталось только чувство: как будто кто-то вложил в него знание — и ушёл. Тихо, без следа, как делает только то, что уже стало частью тебя.
Он садится. И вдруг ощущает это: будто на голове — что-то есть.
Тяжесть. Незримая, но реальная. Он поднимает руку — дотронуться — и ничего не находит. Только кожу, только волосы. Но ощущение остаётся.
Он встаёт, подходит к зеркалу. Смотрит. Вглядывается. Никакого венца. Только он сам — но чуть другой. Как будто смотрит не только своими глазами, но и чьими-то ещё. Как будто его лицо теперь знает больше, чем он.
Он долго смотрит. Потом отступает, умывается холодной водой. Одевается медленно, точно. Как человек, знающий: следующий шаг — необратим.
Полдень проходит.
В келье тихо, как в храме перед первым словом молитвы. Всё замирает — воздух, тень, даже пульс.
И только когда свет за дверью меняется, он поднимает голову.
Дверь открывается.
На пороге — охранник. Лицо у него бледное, серьёзное, как у свидетеля чуда. Он делает шаг внутрь, склоняет голову и говорит:
— Мой эскани...
Глава 7
Если бы кто-то пять лет назад сказал Джоэлу, что ведущий специалист ИТ-отдела в приличном банке одной немаленькой, вполне благополучной страны будет радостно ютиться в двух крошечных комнатках с кухонькой, которую правильнее назвать нишей, чем кухней, в огромном доме-улье, где за стеной живёт тётя жены, через этаж — двоюродный брат, а через два — его бабушка…
…и что по выходным он будет с энтузиазмом скоблить полы в общей гостиной под присмотром старших, комментирующих его технику движения шваброй…
Он бы рассмеялся и посоветовал рассказчику проверить голову.
А между тем — вот он, осторожно переворачивает ломтики хлеба, чтобы не сгорели, потому что Лиара любит, когда они золотистые, а не чёрные. За окном барабанщики репетируют марш для сегодняшней церемонии, а где-то внизу, в общем дворе, уже кричат дети, разыгрывая коронацию в миниатюре.
Дверь в их крошечную кухню приоткрылась, и Лиара вошла, чуть запыхавшись после утренней тренировки. На ней была традиционная сарнаварская одежда для занятий — тёмно-синяя туника, свободные штаны и перевязь через плечо. В руках она несла свой короткий одноручный меч — хмал, который, насколько понимал Джоэл, был чем-то средним между спатой и акинаком.
Пока он помешивал яичницу, Лиара села за маленький стол и принялась тщательно протирать клинок мягкой тканью. Её движения были неторопливы и точны, словно это был утренний ритуал — как у него когда-то, в прежней жизни, с проверкой рабочих писем перед завтраком. Только вместо ноутбука — блестящий кусок стали с заострённым концом.
Джоэл поймал себя на мысли, что за последние годы перестал воспринимать меч в доме как что-то необычное. В мире Лиары оружие было таким же естественным предметом обихода, как сковородка или кухонный нож.
Он взглянул на неё, облокотившуюся локтем о стол, и усмехнулся:
— Муж готовит завтрак, жена возится с оружием. Феминизм?
Лиара даже не подняла глаз:
— Равноправие.
Он покачал головой, возвращаясь к плите, но улыбка не сходила. Иногда ему казалось, что их брак — это одна большая культурная шутка, в которой они оба добровольно участвуют.
— You know, — Джоэл с важным видом намазывал масло на хлеб, — сегодня у тебя, по сути… как вы говорите… Ахал де?
— Ахал де, — мягко поправила Лиара. — «День начала». И да, он именно такой.
— Звучит лучше, чем coronation day. Более… poetic.
— Всё у нас поэтичнее, — усмехнулась она.
Он наклонился к ноутбуку.
— Я вчера запостил разбор системы плетений — и, как обычно, в комментариях соревнование на остроумие. Смотри:
— «Если бы у моей семьи было плетение, it would be entirely made of tangled headphone cables», — он усмехнулся. — «Целиком из спутанных проводов от наушников». Это @milesfromlondon.
Лиара прыснула в кружку с кофе:
— Это точно про его характер.
— А вот @olga_moscow: «В России у нас тоже есть семейные сборы, но вместо того, чтобы вплетать судьбу, we untangle holiday lights. Similar energy».
— У нас бы это считалось священным ритуалом, — спокойно ответила Лиара.
Джоэл прокрутил ещё ниже.
— И да, все хотят TikTok с твоим танцем, — добавила она. — Кстати, по-сарнаварски это не просто dance. Это setavi.
— Seta… what?
— Почти, — уголок её губ чуть дрогнул. — Но если скажешь так на улице — это будет «разлить суп».
Они рассмеялись. Джоэл откинулся на спинку стула, глядя на неё так, будто хотел зафиксировать момент: утренний свет, барабаны за окном, запах мёда в её волосах.
— You know, Liara, — сказал он тише, — иногда мне кажется, что мы живём внутри одного из моих блог-постов. Только… better written.
Лиара протянула руку и забрала у него последний кусочек хлеба:
— Потому что автор здесь — не ты.
***
Издалека доносился глухой ритм барабанов и звон медных тарелок. Флаги плетений висели с балконов, ветер слегка трепал их, будто проверяя, надёжно ли закреплены.
Джоэл шёл рядом с Лиарой, держа в одной руке термокружку с кофе, в другой — её медицинскую сумку.
— Ну, хоть сегодня you’re lucky, — пробки только в центре, — заметил он. — Вчера, говорят, люди по два часа домой ехали.
— А я всё равно сутки на дежурстве. Для меня разницы почти нет, — Лиара поправила шарф.
— Но всё-таки… — он кивнул на улицы. — Сегодня твоя больница будет весёлой. Кто-то с фонарного столба свалится, кто-то фейерверка перепугается…
— Или проглотит что-то несъедобное.
— И ты опять будешь их спасать. Hero stuff.
Они свернули к Первой городской. Перед воротами уже толпились люди.
— Ладно, — Джоэл передал ей сумку, — я буду ждать к полудню. Или утром. Телефон включай, когда отдыхаешь. Я тебе напишу.
— Утром, — уточнила она. — Успеешь к церемонии?
— Конечно. Может, даже стрим сделаю.
Она покачала головой:
— Постарайся, чтобы тебя не выгнали.
— Я скажу, что муж хирурга. Это работает.
Она уже скрывалась за дверями, но обернулась:
— Иди, блогер. Мир ждёт.
Джоэл пошёл дальше — медленно, впитывая утро.
У булочной мальчишка продавал флажки — веером, как карты.
Старик на лавочке спорил с соседом о том, что «раньше барабаны были громче».
У киоска две девушки смеялись, деля кусок халвы.
Заметка: «Сарнаварцы делят еду — и счастье».
На перекрёстке полицейский с браслетом Кашвад поднял руку:
— Блогер из Огайо! Пост будет?
— Если не арестуете, — усмехнулся Джоэл.
Они засмеялись.
Чем ближе к центру, тем громче музыка и гуще цвет. Ленты, ткани, гирлянды — город будто переливался.
