фиксаторы, сменные гильзы, компрессионные чехлы, тёплые вкладыши для холодного сезона, наборы для обработки культи, тюбики с противовоспалительными мазями, аккуратно сложенные бинты и небольшой портативный массажёр с потёртым корпусом. Всё было разложено так, как раскладывают вещи не для порядка, а для выживания.
Исаран отчётливо скрипнул зубами. Для него это было слишком личным вторжением — почти интимным, как если бы кто-то без спроса пролистал его ночные мысли.
Инспектор молча закрыл дверцу шкафа.
Обернувшись, он спросил:
— Как давно мой эскани полноценно отдыхал?
— Ну… — Исаран усмехнулся и развёл руками. — Учитывая количество моих больничных…
— Больничные не считаются отдыхом, — спокойно перебил инспектор. — Вам положен отдых.
Исаран растерялся. Он обвёл взглядом кабинет — стол, бумаги, планшеты, карту страны на стене, стопки отчётов.
— А как же… — он запнулся. — Это всё? Страна. Обязанности.
Инспектор погрозил ему пальцем — жест был почти отеческим, но без снисхождения.
— Это плохая тенденция — чувствовать себя узлом всех решений. Все люди заменяемы. И это, поверьте, одна из лучших новостей, которые когда-либо придумало человечество.
Он сделал паузу и добавил, уже мягче:
— Даже для эскани. Особенно для эскани.
Инспектор не убрал руку сразу, позволив жесту повиснуть в воздухе.
— В Сарнаваре, — продолжил он, — у человека должно быть три дела. Одно — для пользы. Одно — для души. Одно — для тела. Вы сами не раз ссылались на эту формулу в речах. Сейчас у вас, мой эскани, ровно одно. И оно пожирает два остальных.
Исаран медленно выдохнул.
— Сейчас не время, — сказал он ровно. — Во внешней политике черт знает, что творится! Это не идеологическое — хуже. Эмоциональное. Вспышки сарнаварофобии без причины, без выгоды, без рационального объяснения. Их невозможно погасить аргументами. И именно в этот момент я должен…
Он развёл руками, перечисляя почти с насмешкой:
— Уехать на курорт? Гулять по саду? Рисовать картины? Вышивать крестиком?
Где-то за спиной, почти лениво, прозвучал знакомый голос, которого в комнате, кроме него, никто не слышал:
— Крестиком, кстати, у тебя бы получилось. Симметрия тебе всегда давалась.
Исаран сжал челюсть.
Инспектор посмотрел на него внимательно — не как на символ, не как на институт, а как на человека, у которого болит колено и слишком давно не было ночи без боли.
— Вы сейчас подменяете понятия, — сказал он. — Отдых — это не бегство. Это перераспределение нагрузки. Вы не можете быть и якорем, и парусом, и штормом одновременно.
— Могу, — коротко ответил Исаран. — Пока обязан.
— Пока вы живы, — уточнил инспектор. — И пока страна не привыкла думать, что без вас она развалится. Это опасная иллюзия. Для страны — в долгую. Для вас — в ближайшее время.
Дух Сарнавара тихо хмыкнул:
— Они всегда путают незаменимость с ленью делегировать. Некоторые твои предшественники тоже так делали. Плохо кончили. Очень драматично, к слову.
Исаран устало провёл рукой по лицу.
— Если я уйду сейчас, — сказал он, — это будет выглядеть как слабость. Они ищут не повод — они ищут трещину. И я не дам им её.
Инспектор кивнул, принимая аргумент, но не сдавая позицию.
— Тогда мы меняем формат. Не «отдых», — он сделал акцент на слове, — а второе и третье дело. Минимально, но ежедневно. Для тела и для души — не символическое. Настоящее. Иначе вы сами превратитесь в ту самую трещину.
- У меня есть Тахо! - быстро сказал Исаран.
Он шагнул к двери и, уже выходя, добавил:
— Я вернусь через месяц. И мне будет о чём спросить.
Дверь закрылась.
Исаран остался один.
— Ну и что ты предлагаешь? — тихо спросил он в пустоту.
Дух Сарнавара ответил без пафоса, почти буднично:
— Начни с малого. Не курорт. Не побег. Сад. Вечером. Без охраны. Пройтись. Почувствовать, что земля всё ещё держит. А дальше посмотрим. Я, знаешь ли, тоже не фанат, когда эскани ломаются на рабочем месте.
Исаран фыркнул.
— Отлично. Государственный кризис, иррациональная ненависть, инспектор по труду и дух страны, советующий прогулки.
— Великие цивилизации, — философски заметил дух, — часто держались именно на этом.
Исаран снял ногу с подставки, надел протез и медленно поднялся.
Иногда, подумал он, второе и третье дело начинались не с согласия — а с упрямого, почти раздражённого «ладно».
Визит инспектора заставил Исарана задуматься о планах на выходные.
Спектакль Тахо — это почти не обсуждалось. И визиты в загородные резиденции Кашвад и Ленгари — тоже. В городскую резиденцию Кашвад он точно не имел никакого желания ехать, пока там, под домашним арестом, находилась Шоланна. А Ленгари… Ленгари, по правде говоря, просто повторяли за Кашвад. Страшно представить как Исарана бы делили в детстве, если бы не Шоланна с ее радикальным решением...
Он уже виделся и с мачехой, и с братьями, и с многочисленными племянниками. Это было странно — не болезненно, не радостно, а именно странно. Чувства не укладывались в привычные слова. Они были… сложные. Многослойные. Как плохо высушенная краска — сверху вроде бы уже можно трогать, а внутри всё ещё липнет.
Исаран привык быть одиночкой. Общения ему с лихвой хватало на службе, а в большой семье он чувствовал себя вороной. Среди брюнетов Ленгари — рыжей вороной. Среди Кашвад — просто вороной, без уточнений. Он терпеливо ждал, пока вокруг его персоны наконец закончатся эти бесконечные танцы на скорлупе: осторожные шаги, недоговорённости, взгляды, проверяющие почву. Он знал — когда они притрутся друг к другу, тогда и станут семьёй. Не раньше.
Откровенно говоря, его Дар в этом «притирании» скорее мешал, чем помогал. Он слишком рано обнажал страхи — чужие, ещё не готовые быть названными. А страхи, вынесенные на свет прежде времени, не сближают. Они заставляют отступать.
А вот у Тахо ему по-настоящему нравилось.
Они почти ни с кем не говорили — прокрадывались, как подростки, иногда чуть ли не среди ночи, держались за руки, будто весь мир можно было обойти по краю, если идти достаточно тихо. Ему нравился вид из окон её спальни — редкий, почти демонстративный: на все четыре стороны сразу. Преимущество жизни в башне.
Винтовая лестница, конечно, ему не нравилась.
Но утренний поход вниз — на кухню и в туалет, расположенные на первом этаже, — вполне успешно заменял утреннюю гимнастику. Даже инспектор по труду, подумал он с кривой усмешкой, одобрил бы такую нагрузку.
Правда, второй раз за утро подниматься по этой лестнице Исаран уже не рисковал.
Размышления потянули за собой одно из тех воспоминаний, которые не вспыхивают, а мягко тлеют — как лампа, забытая на ночь.
Ленивый, полный полусонной неги вечер. Исаран лежал на диване, книга сползала строки давно перестали складываться в смысл. Рядом Тахо, устроившись под боком, листала «Нить» в телефоне — иногда хмурилась, иногда усмехалась, иногда вслух читала особенно удачную фразу, и тогда он открывал глаза, чтобы поймать её интонацию. Не слова — именно интонацию.
Потом было кино. Неважно какое: экран служил скорее фоном, чем центром внимания. Плечи соприкоснулись как будто случайно и так и остались рядом. В комнате было тихо и правильно — редкое состояние, когда мир не требует ни решений, ни защиты.
А ночи… ночи просто случались. Естественно, без внутренних переговоров и осторожных пауз. И как-то раз Исаран понял, что не заметил момента, когда перестал полностью её стесняться. Как будто исчез последний зазор между мыслью и присутствием.
Возможно, дело было в резонансе их даров. Его непоколебимая честность — без тени игры. И её способность делать людей немного лучше, чем они сами о себе думают. Вместе это работало без усилий. Не как магия. Как редкая, но устойчивая настройка.
Исаран отчётливо скрипнул зубами. Для него это было слишком личным вторжением — почти интимным, как если бы кто-то без спроса пролистал его ночные мысли.
Инспектор молча закрыл дверцу шкафа.
Обернувшись, он спросил:
— Как давно мой эскани полноценно отдыхал?
— Ну… — Исаран усмехнулся и развёл руками. — Учитывая количество моих больничных…
— Больничные не считаются отдыхом, — спокойно перебил инспектор. — Вам положен отдых.
Исаран растерялся. Он обвёл взглядом кабинет — стол, бумаги, планшеты, карту страны на стене, стопки отчётов.
— А как же… — он запнулся. — Это всё? Страна. Обязанности.
Инспектор погрозил ему пальцем — жест был почти отеческим, но без снисхождения.
— Это плохая тенденция — чувствовать себя узлом всех решений. Все люди заменяемы. И это, поверьте, одна из лучших новостей, которые когда-либо придумало человечество.
Он сделал паузу и добавил, уже мягче:
— Даже для эскани. Особенно для эскани.
Инспектор не убрал руку сразу, позволив жесту повиснуть в воздухе.
— В Сарнаваре, — продолжил он, — у человека должно быть три дела. Одно — для пользы. Одно — для души. Одно — для тела. Вы сами не раз ссылались на эту формулу в речах. Сейчас у вас, мой эскани, ровно одно. И оно пожирает два остальных.
Исаран медленно выдохнул.
— Сейчас не время, — сказал он ровно. — Во внешней политике черт знает, что творится! Это не идеологическое — хуже. Эмоциональное. Вспышки сарнаварофобии без причины, без выгоды, без рационального объяснения. Их невозможно погасить аргументами. И именно в этот момент я должен…
Он развёл руками, перечисляя почти с насмешкой:
— Уехать на курорт? Гулять по саду? Рисовать картины? Вышивать крестиком?
Где-то за спиной, почти лениво, прозвучал знакомый голос, которого в комнате, кроме него, никто не слышал:
— Крестиком, кстати, у тебя бы получилось. Симметрия тебе всегда давалась.
Исаран сжал челюсть.
Инспектор посмотрел на него внимательно — не как на символ, не как на институт, а как на человека, у которого болит колено и слишком давно не было ночи без боли.
— Вы сейчас подменяете понятия, — сказал он. — Отдых — это не бегство. Это перераспределение нагрузки. Вы не можете быть и якорем, и парусом, и штормом одновременно.
— Могу, — коротко ответил Исаран. — Пока обязан.
— Пока вы живы, — уточнил инспектор. — И пока страна не привыкла думать, что без вас она развалится. Это опасная иллюзия. Для страны — в долгую. Для вас — в ближайшее время.
Дух Сарнавара тихо хмыкнул:
— Они всегда путают незаменимость с ленью делегировать. Некоторые твои предшественники тоже так делали. Плохо кончили. Очень драматично, к слову.
Исаран устало провёл рукой по лицу.
— Если я уйду сейчас, — сказал он, — это будет выглядеть как слабость. Они ищут не повод — они ищут трещину. И я не дам им её.
Инспектор кивнул, принимая аргумент, но не сдавая позицию.
— Тогда мы меняем формат. Не «отдых», — он сделал акцент на слове, — а второе и третье дело. Минимально, но ежедневно. Для тела и для души — не символическое. Настоящее. Иначе вы сами превратитесь в ту самую трещину.
- У меня есть Тахо! - быстро сказал Исаран.
Он шагнул к двери и, уже выходя, добавил:
— Я вернусь через месяц. И мне будет о чём спросить.
Дверь закрылась.
Исаран остался один.
— Ну и что ты предлагаешь? — тихо спросил он в пустоту.
Дух Сарнавара ответил без пафоса, почти буднично:
— Начни с малого. Не курорт. Не побег. Сад. Вечером. Без охраны. Пройтись. Почувствовать, что земля всё ещё держит. А дальше посмотрим. Я, знаешь ли, тоже не фанат, когда эскани ломаются на рабочем месте.
Исаран фыркнул.
— Отлично. Государственный кризис, иррациональная ненависть, инспектор по труду и дух страны, советующий прогулки.
— Великие цивилизации, — философски заметил дух, — часто держались именно на этом.
Исаран снял ногу с подставки, надел протез и медленно поднялся.
Иногда, подумал он, второе и третье дело начинались не с согласия — а с упрямого, почти раздражённого «ладно».
***
Визит инспектора заставил Исарана задуматься о планах на выходные.
Спектакль Тахо — это почти не обсуждалось. И визиты в загородные резиденции Кашвад и Ленгари — тоже. В городскую резиденцию Кашвад он точно не имел никакого желания ехать, пока там, под домашним арестом, находилась Шоланна. А Ленгари… Ленгари, по правде говоря, просто повторяли за Кашвад. Страшно представить как Исарана бы делили в детстве, если бы не Шоланна с ее радикальным решением...
Он уже виделся и с мачехой, и с братьями, и с многочисленными племянниками. Это было странно — не болезненно, не радостно, а именно странно. Чувства не укладывались в привычные слова. Они были… сложные. Многослойные. Как плохо высушенная краска — сверху вроде бы уже можно трогать, а внутри всё ещё липнет.
Исаран привык быть одиночкой. Общения ему с лихвой хватало на службе, а в большой семье он чувствовал себя вороной. Среди брюнетов Ленгари — рыжей вороной. Среди Кашвад — просто вороной, без уточнений. Он терпеливо ждал, пока вокруг его персоны наконец закончатся эти бесконечные танцы на скорлупе: осторожные шаги, недоговорённости, взгляды, проверяющие почву. Он знал — когда они притрутся друг к другу, тогда и станут семьёй. Не раньше.
Откровенно говоря, его Дар в этом «притирании» скорее мешал, чем помогал. Он слишком рано обнажал страхи — чужие, ещё не готовые быть названными. А страхи, вынесенные на свет прежде времени, не сближают. Они заставляют отступать.
А вот у Тахо ему по-настоящему нравилось.
Они почти ни с кем не говорили — прокрадывались, как подростки, иногда чуть ли не среди ночи, держались за руки, будто весь мир можно было обойти по краю, если идти достаточно тихо. Ему нравился вид из окон её спальни — редкий, почти демонстративный: на все четыре стороны сразу. Преимущество жизни в башне.
Винтовая лестница, конечно, ему не нравилась.
Но утренний поход вниз — на кухню и в туалет, расположенные на первом этаже, — вполне успешно заменял утреннюю гимнастику. Даже инспектор по труду, подумал он с кривой усмешкой, одобрил бы такую нагрузку.
Правда, второй раз за утро подниматься по этой лестнице Исаран уже не рисковал.
Размышления потянули за собой одно из тех воспоминаний, которые не вспыхивают, а мягко тлеют — как лампа, забытая на ночь.
Ленивый, полный полусонной неги вечер. Исаран лежал на диване, книга сползала строки давно перестали складываться в смысл. Рядом Тахо, устроившись под боком, листала «Нить» в телефоне — иногда хмурилась, иногда усмехалась, иногда вслух читала особенно удачную фразу, и тогда он открывал глаза, чтобы поймать её интонацию. Не слова — именно интонацию.
Потом было кино. Неважно какое: экран служил скорее фоном, чем центром внимания. Плечи соприкоснулись как будто случайно и так и остались рядом. В комнате было тихо и правильно — редкое состояние, когда мир не требует ни решений, ни защиты.
А ночи… ночи просто случались. Естественно, без внутренних переговоров и осторожных пауз. И как-то раз Исаран понял, что не заметил момента, когда перестал полностью её стесняться. Как будто исчез последний зазор между мыслью и присутствием.
Возможно, дело было в резонансе их даров. Его непоколебимая честность — без тени игры. И её способность делать людей немного лучше, чем они сами о себе думают. Вместе это работало без усилий. Не как магия. Как редкая, но устойчивая настройка.
