— Знаешь, Исаран... я всё думаю. Велосипед. Скрипка. Чтение фантастики. Это прекрасно — для мальчика из уездного плетения. Но ты идёшь к венцу. Ты — будущий Эскани. — И что ты предлагаешь? — Что-нибудь более... взрослое. Более утончённое. Сложносочинённое. Ты не находишь, что выглядишь... слишком плебейски? Он посмотрел на неё спокойно.
— Я такой, какой есть.
— Вот именно. А я бы хотела, чтобы ты стал тем, кем можешь быть.
Эко, стоявший чуть в стороне, кивнул:
— Она права. Надо расти. Привычки многое говорят о человеке.
— Или ничего не говорят, — мягко парировал Исаран.
— Ну серьёзно, Исар, — продолжила Лайна, — скрипка и велосипед, о вечный огонь, комиксы, серьезного? Ты потратил день тишины на обсуждение комиксов с детьми?
— А что не так?
— Это даже не старомодно. Это... невыразительно. Не символично.
— По-моему, очень даже выразительно. Я на нём езжу. Я на ней играю. Я их читаю.
Эко подался вперёд:
— Вот! Вот в этом и проблема. Всё слишком буквально. А ты — будущий эскани. Тебе нужно хобби, которое говорит о смыслах, а не о действиях. — Каллиграфия, — вставила Лайна. — Знаешь, в Каерке есть мастер, он учит писать тексты дыханием. Пишешь — и дышишь, как в медитации. Это как политика. Только на бумаге.
— Или лепка, — не отставал Эко. — Не на гончарном круге, руками. Ты чувствуешь материал, формируешь. Это же так символично.
— Или парфюмерия, — резко сказала она, будто оборвав собственную мысль. — В Каерке уже соревнуются политики: у кого глубже и изысканнее личный аромат.
— Или шахматы, — внёс свою лепту Эко. — Не просто игра. История, стратегия. Представь: ты играешь чёрными, у тебя фигуры из старой яшмы, у соперника — из морёного дуба. Все молчат. И ты — один ход.
— Это всё — ты, — сказала Лайна. — Только... раскрытый.
Исаран наконец оторвался от планшета. Глаза у него были спокойные. И почти усталые.
— А можно просто: я люблю читать. И люблю кататься. И играть. Потому что это делает меня счастливым.
— Счастье — не всегда главное, — сказала Лайна. Тихо, почти мягко. Но упрямо.
— Ты будешь символом страны, — добавил Эко.
— А символ — это всегда конструкция. Собранная из деталей. Даже если эти детали — не твои.
Исаран снова промолчал. Выслушал ещё несколько предложений. Сидел, отведя взгляд — как всегда, когда эмоций становилось слишком много. Это была его защита. Чтобы не смотреть прямо. Чтобы не обжечь своим даром. Он встал. Медленно, будто от движения зависела устойчивость мира. Отошёл к окну, опёрся на подоконник.
— Слушайте… — начал он, и голос был всё ещё ровным. Почти. — Пока у меня есть ноги — я буду ездить на велосипеде. Статусно это или нет — неважно. Он обернулся. Лицо было спокойным, но глаза — совсем другими.
— Я хочу и буду играть на скрипке. Не на альте. Не на терменвоксе. Не в арт-инсталляциях. А просто на скрипке. Пока есть глаза — я буду читать эту чёртову фантастику. Про звёзды. Про всё вот это, что вам кажется сказками.
Он смотрел на них. А потом — тише, но так, что дрогнуло всё в комнате:
— Слушайте, ребята. Не забывайте. Я не могу лгать. Ни словом. Ни делом. Так что если вы услышали во мне что-то слишком простое, слишком плебейское, слишком неподходящее для будущего эскани — это и есть правда. Она — вот такая. Не героическая. А вот такая.
Он снова отвернулся к окну.
— Простите, если это не вписывается в концепцию.
Повисла тишина — густая, как туман. Эко первым откашлялся — едва слышно, почти извиняясь перед пространством. Он поднялся медленно, будто боялся сделать неверный шаг.
— Исар, — сказал он мягко, — никто не хотел тебя обидеть. Мы ведь… просто говорим. Думаем вместе. Переживаем.
Он на миг посмотрел на Лайну — та сидела, опустив взгляд.
— Просто иногда мы хотим слишком много… от тебя. Ты ведь даёшь нам слишком много...
Эко подошёл ближе.
— Ты нас прости, если мы... слишком нажимали. Ты — это ты. И в этом твоя сила.
Исаран не обернулся. Только чуть заметно кивнул. Лайна подняла голову. В глазах — тонкий лёд. Не ярость, не боль, острая, тихая обида.
— Знаешь, — сказала она, — я ведь думала, ты увидишь в этом заботу.
Она посмотрела на портрет, всё ещё прислонённый к стене.
— Зря я не написала тебя в профиль. Слишком прямой взгляд получился. Слишком честный.
И вышла. Не хлопнув дверью, но громко — чтобы шаги звучали.
Эко проводил её взглядом, вздохнул и посмотрел на Исарана.
— Думаю, веселье подошло к концу.
Лайна аккуратно расстилала простыню на диване. Ни взгляда, ни слова — только лёгкое покашливание, когда что-то не удавалось.
Исаран прошёл мимо босиком, вернулся из спальни с пижамой в руках, не глядя в сторону дивана. Остановился рядом с ней. Несколько секунд — слишком короткие, чтобы обнять, слишком длинные, чтобы просто уйти. Он поцеловал её в лоб. Тихо. Без нажима.
— Я всё равно люблю тебя, светлячок. Даже когда ты — ёжик.
И лёг на диван, не дожидаясь ответа. Лайна ничего не сказала. Только пошла выключить верхний свет. И ушла, так и не обернувшись.
Экран планшета светился в полутьме. Пальцы Исарана лениво скользили по страницам — новости, опросы, обзоры кандидатов. Все писали о втором туре. Везде его имя. И везде — не он. Образ. Символ.
Он листал дальше. Остановился на фотографии Лиары. Она смеялась — не в камеру, куда-то в сторону. На ней была медицинская форма, волосы убраны в пучок, лицо — чуть уставшее, но светящееся. Он провёл пальцем по экрану. Почти как по лицу.
Лиара… сестрёнка. Моя маленькая ниточка, о которой никто не знает. Хоть кто-то из нас улыбается по-настоящему.
Под фото — ссылка: «О буднях сарнаварца глазами иностранца. Личный блог Джоэла Хартмана»
Он перешёл по ней. Планшет издал характерный перезвон — выход во внешний сегмент интернета.
Первый пост — об уличной еде в Дзмарети. Второй — «Как я учился молчать, когда тебя никто не перебивает». Третий — «Как устроен дом семейного плетения. И почему невозможно в нём заблудиться». Ещё еда, культурные особенности, сарнаварская литература, переводы песен, размышления обо всём на свете. Забавный парень, этот Джоэл...
И вот — «Почему я голосую за Исарана Таор-Дзмарива, хотя он меня пугает»
Исаран на секунду застыл. Прочёл заголовок ещё раз. Потом нажал.
Почему я голосую за Исарана, хотя он меня пугает.
Джоэл Хартман. Личный блог. Внешний сегмент сети. Дата: день после первого тура
Окей. Сразу: да, я голосовал за него. Да, я проголосовал за бесплетельного, молчаливого, слегка пугающего молодого человека, который задаёт слишком прямые вопросы и никогда не лжёт.
Почему?
Потому что я ему верю.
А теперь — почему это меня пугает.
Я родом из страны, где ложь — это социальный смазочный материал. Мы врём вежливо, мы врём из сочувствия, мы врём себе, чтобы выжить. Мы называем это дипломатией, эмпатией, адаптацией.
А он — не врёт. Физически не может. Его дар — разрушение лжи. В его присутствии ложь блекнет, как старая фотография. Он спрашивает — и ты говоришь правду. Хотел бы ты того или нет.
Я видел, как с ним разговаривают министры и монахи, художники и токари, подростки и старики. Никто не ведёт себя с ним «как обычно». Люди либо расцветают, либо дрожат, как в Судный день. Иногда — оба варианта сразу.
Он не похож на политика. И в этом — всё дело.
Он не делает «вещей, которые положено». Он ездит на велосипеде — не потому что экологично, а потому что ему нравится ветер в лицо. Он играет на скрипке — не потому что это красиво, а потому что это часть его жизни. Он читает фантастику. Реально читает. Это не поза с томиком какого нибудь Джойса в руках, или ни разу не открытым Кафкой, взятым для красоты. "
— Вот неправда, — шепнул Исаран улыбаясь. — Я люблю и Кафку и Джойса.
И вернулся к чтению.
" Это пугает. Потому что большинство из нас — не совсем честны с собой.
Если он станет Эскани, он не будет кем-то прикидываться. Он будет собой — на самом деле. Он не будет «вести себя как лидер». Он будет лидером, который спросит тебя в лицо:
— Ты правда думаешь, что это правильно?
И ты, чёрт возьми, будешь отвечать. Даже если тебе нечего сказать.
Вот почему я голосую за него. Потому что мне страшно. И потому что, наверное, так и должно быть.
P.S. У него, кажется, есть дар не только к разрушению лжи, но и к собиранию чего-то нового. Пока ещё не знаю, чего именно. Но мне интересно узнать. "
Тахо тогда было семь или восемь — возраст, когда взрослые разговоры ещё звучат как сказки, но уже оседают где-то внутри, будто зёрна в влажной земле. Они сидели с тётей Рейлой на веранде старого дома Нордели, где воздух пах шалфеем и розами, а из рощи доносилось пение птиц.
Тётя Рейла была странной. Не в том смысле, чтобы все её сторонились — наоборот, её обожали. Просто... иногда она говорила вещи, которые не имели смысла до поры, а потом вдруг сбывались. Она не гадала и не вызывала духов — просто смотрела на человека и знала.
И однажды, откинувшись в кресле, она вдруг сказала, глядя куда-то в зелёную тень акации:
— Ты полюбишь человека, Тахо, — сказала она. — Не сразу поймёшь. Он будет будто бы не твой. Даже будто бы чужой всему, что ты знаешь. Но ты его узнаешь. По ране.
— По какой ране? — удивилась Тахо.
— Не телесной, — улыбнулась тётя. — Хотя и такая будет. Глубокая. Но ты почувствуешь — он живёт, как будто всё время просыпается от кошмара. Даже когда улыбается.
Тахо нахмурилась, но промолчала.
— Он будет бесплетельный, — добавила Рейла. — Или почти. Человек, вышедший за пределы всего, что можно связать. Его дар будет странным, как и он сам. Его будут любить и бояться, слушать и спорить с ним. Он будет как струна, натянутая слишком сильно. И ты будешь единственной, кто не захочет её ослабить.
— А он меня будет любить?
Тётя Рейла долго молчала. Потом кивнула:
— Будет. Но по-своему. Он будет думать, что тебе с ним нельзя. А ты будешь знать, что без него нельзя тебе. И всё равно выберешь.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что, когда ты его встретишь, ты подумаешь, что это ошибка. А я хочу, чтобы ты вспомнила: это — твоя правда.
Тахо не забыла. Не сразу поняла, не сразу поверила — но не забыла.
Она не сразу поняла, что это он. Просто участник предвыборной гонки. Один из тех «бесплетельных романтиков», которых любят показывать в вечерних эфирах: идеализм и вызубренные цитаты.
Так она подумала тогда, мельком глянув на него, когда он вошёл в зал — худощавый, рыжий, чуть сутулый, в скромном тёмном костюме без знаков плетения. Он почти не отличался от охранника, шедшего позади. Только глаза, тёмно-синие… они цепляли.
Тахо стояла у окна, изображая равнодушие. В комнате было шумно — журналисты, помощники, два куратора дебатов.
Но в тот момент она услышала, как открылась дверь. И как он поздоровался. Просто, без старания понравиться:
— Добрый вечер. Меня зовут Исаран Таор-Санар. Бесплетельный. Дар — разрушение лжи.
Тахо ответила на приветствие. Назвала плетение, нить, дар.
Он был вежлив, но не угодлив. Тих, но не слаб. Спокойствие в нём ощущалось как натянутая струна. Ни суеты, ни показного достоинства — будто он один знал, зачем пришёл, и не собирался никому это объяснять.
Она тогда тоже выдержала взгляд, чуть склонив голову. Привычка — не показывать, что взволнована. Но уже тогда в груди что-то глухо сдвинулось.
Как будто он подошёл и сказал: «Ты ведь тоже устала притворяться».
И в ту первую минуту она почувствовала: этот человек будет рядом в самый страшный и самый важный момент её жизни. Даже если они станут врагами.
Тахо знала, что готова. Неделями оттачивала формулировки, тренировалась с ритором, просматривала записи дебатов прежних эскани. Она была внучкой Рахи Нордели — кто, если не она?
Но всё полетело в прах, когда он заговорил.
— Если Сарнавар — ткань, то мы сейчас дерём её на части. . Но когда ткань режут ножницы, виновата ли нить?
Он говорил просто. Почти без интонации. Не повышал голос, не искал аплодисментов. Словно обсуждал не выборы, а ремонт крыши.
Но его слушали. Даже те, кто заранее хотел его ненавидеть.
Когда пришёл её черёд, Тахо выпрямилась. Она умела быть громкой. Яркой. Неутомимой.
— Красиво сказано. Но ткань держится не на словах. Она держится на узелках доверия. А доверие — это не мечтания, это система. Семейные плетения — не враг Сарнавару, а его каркас. Если вырезать рёбра ради гибкости, тело сложится, как тряпичная кукла.
Раздались аплодисменты. Она видела, как Исаран слегка кивнул — не согласие, нет. Признание: «Ход засчитан».
А потом он снова посмотрел на неё. Не как соперник. Как тот, кто очень внимательно читает между строк.
— Мы не можем требовать от народа преданности, когда сами отказываемся меняться. Мы не уважаем корни, когда используем их как кандалы.
Он не нападал. И именно это злило больше всего. Он не играл против Тахо. Исаран говорил с ней.
И это было невыносимо.
После дебатов Тахо хвалили. Говорили: «Ты была — огонь».
Но внутри сидел холодный, злой вопрос: почему, чёрт возьми, он заставил меня задуматься?
Тахо поняла — Исаран не победил. Но он вышел из зала не менее сильным, чем она.
А это значило — игра будет долгой. И опасной.
— Ты никогда не смотришь на собеседника, — сказала Тахо, подходя к нему с бокалом апельсинового сока, и остановилась чуть ближе, чем позволяли приличия.
Исаран обернулся. Он не выглядел усталым — только чуть более молчаливым, чем на сцене.
— Смотрю. Просто не так, как все привыкли.
— Удобная позиция.
— Оборонительная.
Он сказал это так спокойно, будто объяснял устройство выключателя. Тахо чуть вскинула подбородок.
— Хочешь — можешь на меня смотреть. Мне скрывать нечего.
Он поднял бровь:
— Вы уверены?
Она засмеялась — звонко, насмешливо, чтобы отогнать странную дрожь под рёбрами.
— Абсолютно.
Он посмотрел. Не мельком, не скользя взглядом. Прямо.
Словно что-то в его взгляде было не глазами, а прожектором, вытягивающим из тебя правду — даже ту, которую ты забыла сама.
И вдруг — вырвалось:
— Я в шестнадцать увела парня у подруги. Он был идиот. Долго жалела.
— А в детстве украла у сестры брошь. Потом подложила обратно. Через год. Но она всё равно знала. В шестом классе буллила одноклассницу-бесплетельницу. Отец в первый и последний раз в жизни отходил меня ремнём.
Он продолжал смотреть. Не судя. Не удивляясь. Просто слышал.
Она замолчала, выдохнула, вдруг покраснев, как девчонка.
— Поток, хватит. Вот как действует твой дар?
— Нет. Это вы сами. Я просто дал повод.
Он отвернулся первым.
Тахо осталась стоять с бокалом, чувствуя себя так, будто только что вышла из ледяной воды.
Она поняла: он опасен не потому, что говорит правду.
А потому, что в его присутствии невозможно лгать — даже себе.
И это было невероятно притягательно.
— Просто дал повод… — повторила Тахо, уже не смеясь. — Ты и правда невыносим.
— Привыкайте, — спокойно ответил Исаран. — Нам, вероятно, ещё долго вместе работать. Люди с такими ментальными дарами так или иначе всплывают на поверхность кипящей кастрюли, как хинкали.
И тут за её спиной раздался знакомый голос:
— Что тут происходит? Очередь на исповедь без приглашения?
Она обернулась.
Мевран Заор — тяжёлый, шумный, в рубашке цвета глины и с кольцом его плетения напоказ — шёл в их сторону, прихлёбывая вино из бокала. За ним, с тростью, двигался Оскар Ради — невысокий, в очках с толстыми стёклами, которые, впрочем, не портили его внешности.
— Я такой, какой есть.
— Вот именно. А я бы хотела, чтобы ты стал тем, кем можешь быть.
Эко, стоявший чуть в стороне, кивнул:
— Она права. Надо расти. Привычки многое говорят о человеке.
— Или ничего не говорят, — мягко парировал Исаран.
— Ну серьёзно, Исар, — продолжила Лайна, — скрипка и велосипед, о вечный огонь, комиксы, серьезного? Ты потратил день тишины на обсуждение комиксов с детьми?
— А что не так?
— Это даже не старомодно. Это... невыразительно. Не символично.
— По-моему, очень даже выразительно. Я на нём езжу. Я на ней играю. Я их читаю.
Эко подался вперёд:
— Вот! Вот в этом и проблема. Всё слишком буквально. А ты — будущий эскани. Тебе нужно хобби, которое говорит о смыслах, а не о действиях. — Каллиграфия, — вставила Лайна. — Знаешь, в Каерке есть мастер, он учит писать тексты дыханием. Пишешь — и дышишь, как в медитации. Это как политика. Только на бумаге.
— Или лепка, — не отставал Эко. — Не на гончарном круге, руками. Ты чувствуешь материал, формируешь. Это же так символично.
— Или парфюмерия, — резко сказала она, будто оборвав собственную мысль. — В Каерке уже соревнуются политики: у кого глубже и изысканнее личный аромат.
— Или шахматы, — внёс свою лепту Эко. — Не просто игра. История, стратегия. Представь: ты играешь чёрными, у тебя фигуры из старой яшмы, у соперника — из морёного дуба. Все молчат. И ты — один ход.
— Это всё — ты, — сказала Лайна. — Только... раскрытый.
Исаран наконец оторвался от планшета. Глаза у него были спокойные. И почти усталые.
— А можно просто: я люблю читать. И люблю кататься. И играть. Потому что это делает меня счастливым.
— Счастье — не всегда главное, — сказала Лайна. Тихо, почти мягко. Но упрямо.
— Ты будешь символом страны, — добавил Эко.
— А символ — это всегда конструкция. Собранная из деталей. Даже если эти детали — не твои.
Исаран снова промолчал. Выслушал ещё несколько предложений. Сидел, отведя взгляд — как всегда, когда эмоций становилось слишком много. Это была его защита. Чтобы не смотреть прямо. Чтобы не обжечь своим даром. Он встал. Медленно, будто от движения зависела устойчивость мира. Отошёл к окну, опёрся на подоконник.
— Слушайте… — начал он, и голос был всё ещё ровным. Почти. — Пока у меня есть ноги — я буду ездить на велосипеде. Статусно это или нет — неважно. Он обернулся. Лицо было спокойным, но глаза — совсем другими.
— Я хочу и буду играть на скрипке. Не на альте. Не на терменвоксе. Не в арт-инсталляциях. А просто на скрипке. Пока есть глаза — я буду читать эту чёртову фантастику. Про звёзды. Про всё вот это, что вам кажется сказками.
Он смотрел на них. А потом — тише, но так, что дрогнуло всё в комнате:
— Слушайте, ребята. Не забывайте. Я не могу лгать. Ни словом. Ни делом. Так что если вы услышали во мне что-то слишком простое, слишком плебейское, слишком неподходящее для будущего эскани — это и есть правда. Она — вот такая. Не героическая. А вот такая.
Он снова отвернулся к окну.
— Простите, если это не вписывается в концепцию.
Повисла тишина — густая, как туман. Эко первым откашлялся — едва слышно, почти извиняясь перед пространством. Он поднялся медленно, будто боялся сделать неверный шаг.
— Исар, — сказал он мягко, — никто не хотел тебя обидеть. Мы ведь… просто говорим. Думаем вместе. Переживаем.
Он на миг посмотрел на Лайну — та сидела, опустив взгляд.
— Просто иногда мы хотим слишком много… от тебя. Ты ведь даёшь нам слишком много...
Эко подошёл ближе.
— Ты нас прости, если мы... слишком нажимали. Ты — это ты. И в этом твоя сила.
Исаран не обернулся. Только чуть заметно кивнул. Лайна подняла голову. В глазах — тонкий лёд. Не ярость, не боль, острая, тихая обида.
— Знаешь, — сказала она, — я ведь думала, ты увидишь в этом заботу.
Она посмотрела на портрет, всё ещё прислонённый к стене.
— Зря я не написала тебя в профиль. Слишком прямой взгляд получился. Слишком честный.
И вышла. Не хлопнув дверью, но громко — чтобы шаги звучали.
Эко проводил её взглядом, вздохнул и посмотрел на Исарана.
— Думаю, веселье подошло к концу.
***
Лайна аккуратно расстилала простыню на диване. Ни взгляда, ни слова — только лёгкое покашливание, когда что-то не удавалось.
Исаран прошёл мимо босиком, вернулся из спальни с пижамой в руках, не глядя в сторону дивана. Остановился рядом с ней. Несколько секунд — слишком короткие, чтобы обнять, слишком длинные, чтобы просто уйти. Он поцеловал её в лоб. Тихо. Без нажима.
— Я всё равно люблю тебя, светлячок. Даже когда ты — ёжик.
И лёг на диван, не дожидаясь ответа. Лайна ничего не сказала. Только пошла выключить верхний свет. И ушла, так и не обернувшись.
Экран планшета светился в полутьме. Пальцы Исарана лениво скользили по страницам — новости, опросы, обзоры кандидатов. Все писали о втором туре. Везде его имя. И везде — не он. Образ. Символ.
Он листал дальше. Остановился на фотографии Лиары. Она смеялась — не в камеру, куда-то в сторону. На ней была медицинская форма, волосы убраны в пучок, лицо — чуть уставшее, но светящееся. Он провёл пальцем по экрану. Почти как по лицу.
Лиара… сестрёнка. Моя маленькая ниточка, о которой никто не знает. Хоть кто-то из нас улыбается по-настоящему.
Под фото — ссылка: «О буднях сарнаварца глазами иностранца. Личный блог Джоэла Хартмана»
Он перешёл по ней. Планшет издал характерный перезвон — выход во внешний сегмент интернета.
Первый пост — об уличной еде в Дзмарети. Второй — «Как я учился молчать, когда тебя никто не перебивает». Третий — «Как устроен дом семейного плетения. И почему невозможно в нём заблудиться». Ещё еда, культурные особенности, сарнаварская литература, переводы песен, размышления обо всём на свете. Забавный парень, этот Джоэл...
И вот — «Почему я голосую за Исарана Таор-Дзмарива, хотя он меня пугает»
Исаран на секунду застыл. Прочёл заголовок ещё раз. Потом нажал.
Почему я голосую за Исарана, хотя он меня пугает.
Джоэл Хартман. Личный блог. Внешний сегмент сети. Дата: день после первого тура
Окей. Сразу: да, я голосовал за него. Да, я проголосовал за бесплетельного, молчаливого, слегка пугающего молодого человека, который задаёт слишком прямые вопросы и никогда не лжёт.
Почему?
Потому что я ему верю.
А теперь — почему это меня пугает.
Я родом из страны, где ложь — это социальный смазочный материал. Мы врём вежливо, мы врём из сочувствия, мы врём себе, чтобы выжить. Мы называем это дипломатией, эмпатией, адаптацией.
А он — не врёт. Физически не может. Его дар — разрушение лжи. В его присутствии ложь блекнет, как старая фотография. Он спрашивает — и ты говоришь правду. Хотел бы ты того или нет.
Я видел, как с ним разговаривают министры и монахи, художники и токари, подростки и старики. Никто не ведёт себя с ним «как обычно». Люди либо расцветают, либо дрожат, как в Судный день. Иногда — оба варианта сразу.
Он не похож на политика. И в этом — всё дело.
Он не делает «вещей, которые положено». Он ездит на велосипеде — не потому что экологично, а потому что ему нравится ветер в лицо. Он играет на скрипке — не потому что это красиво, а потому что это часть его жизни. Он читает фантастику. Реально читает. Это не поза с томиком какого нибудь Джойса в руках, или ни разу не открытым Кафкой, взятым для красоты. "
— Вот неправда, — шепнул Исаран улыбаясь. — Я люблю и Кафку и Джойса.
И вернулся к чтению.
" Это пугает. Потому что большинство из нас — не совсем честны с собой.
Если он станет Эскани, он не будет кем-то прикидываться. Он будет собой — на самом деле. Он не будет «вести себя как лидер». Он будет лидером, который спросит тебя в лицо:
— Ты правда думаешь, что это правильно?
И ты, чёрт возьми, будешь отвечать. Даже если тебе нечего сказать.
Вот почему я голосую за него. Потому что мне страшно. И потому что, наверное, так и должно быть.
P.S. У него, кажется, есть дар не только к разрушению лжи, но и к собиранию чего-то нового. Пока ещё не знаю, чего именно. Но мне интересно узнать. "
Глава 4
Тахо тогда было семь или восемь — возраст, когда взрослые разговоры ещё звучат как сказки, но уже оседают где-то внутри, будто зёрна в влажной земле. Они сидели с тётей Рейлой на веранде старого дома Нордели, где воздух пах шалфеем и розами, а из рощи доносилось пение птиц.
Тётя Рейла была странной. Не в том смысле, чтобы все её сторонились — наоборот, её обожали. Просто... иногда она говорила вещи, которые не имели смысла до поры, а потом вдруг сбывались. Она не гадала и не вызывала духов — просто смотрела на человека и знала.
И однажды, откинувшись в кресле, она вдруг сказала, глядя куда-то в зелёную тень акации:
— Ты полюбишь человека, Тахо, — сказала она. — Не сразу поймёшь. Он будет будто бы не твой. Даже будто бы чужой всему, что ты знаешь. Но ты его узнаешь. По ране.
— По какой ране? — удивилась Тахо.
— Не телесной, — улыбнулась тётя. — Хотя и такая будет. Глубокая. Но ты почувствуешь — он живёт, как будто всё время просыпается от кошмара. Даже когда улыбается.
Тахо нахмурилась, но промолчала.
— Он будет бесплетельный, — добавила Рейла. — Или почти. Человек, вышедший за пределы всего, что можно связать. Его дар будет странным, как и он сам. Его будут любить и бояться, слушать и спорить с ним. Он будет как струна, натянутая слишком сильно. И ты будешь единственной, кто не захочет её ослабить.
— А он меня будет любить?
Тётя Рейла долго молчала. Потом кивнула:
— Будет. Но по-своему. Он будет думать, что тебе с ним нельзя. А ты будешь знать, что без него нельзя тебе. И всё равно выберешь.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что, когда ты его встретишь, ты подумаешь, что это ошибка. А я хочу, чтобы ты вспомнила: это — твоя правда.
Тахо не забыла. Не сразу поняла, не сразу поверила — но не забыла.
Она не сразу поняла, что это он. Просто участник предвыборной гонки. Один из тех «бесплетельных романтиков», которых любят показывать в вечерних эфирах: идеализм и вызубренные цитаты.
Так она подумала тогда, мельком глянув на него, когда он вошёл в зал — худощавый, рыжий, чуть сутулый, в скромном тёмном костюме без знаков плетения. Он почти не отличался от охранника, шедшего позади. Только глаза, тёмно-синие… они цепляли.
Тахо стояла у окна, изображая равнодушие. В комнате было шумно — журналисты, помощники, два куратора дебатов.
Но в тот момент она услышала, как открылась дверь. И как он поздоровался. Просто, без старания понравиться:
— Добрый вечер. Меня зовут Исаран Таор-Санар. Бесплетельный. Дар — разрушение лжи.
Тахо ответила на приветствие. Назвала плетение, нить, дар.
Он был вежлив, но не угодлив. Тих, но не слаб. Спокойствие в нём ощущалось как натянутая струна. Ни суеты, ни показного достоинства — будто он один знал, зачем пришёл, и не собирался никому это объяснять.
Она тогда тоже выдержала взгляд, чуть склонив голову. Привычка — не показывать, что взволнована. Но уже тогда в груди что-то глухо сдвинулось.
Как будто он подошёл и сказал: «Ты ведь тоже устала притворяться».
И в ту первую минуту она почувствовала: этот человек будет рядом в самый страшный и самый важный момент её жизни. Даже если они станут врагами.
Тахо знала, что готова. Неделями оттачивала формулировки, тренировалась с ритором, просматривала записи дебатов прежних эскани. Она была внучкой Рахи Нордели — кто, если не она?
Но всё полетело в прах, когда он заговорил.
— Если Сарнавар — ткань, то мы сейчас дерём её на части. . Но когда ткань режут ножницы, виновата ли нить?
Он говорил просто. Почти без интонации. Не повышал голос, не искал аплодисментов. Словно обсуждал не выборы, а ремонт крыши.
Но его слушали. Даже те, кто заранее хотел его ненавидеть.
Когда пришёл её черёд, Тахо выпрямилась. Она умела быть громкой. Яркой. Неутомимой.
— Красиво сказано. Но ткань держится не на словах. Она держится на узелках доверия. А доверие — это не мечтания, это система. Семейные плетения — не враг Сарнавару, а его каркас. Если вырезать рёбра ради гибкости, тело сложится, как тряпичная кукла.
Раздались аплодисменты. Она видела, как Исаран слегка кивнул — не согласие, нет. Признание: «Ход засчитан».
А потом он снова посмотрел на неё. Не как соперник. Как тот, кто очень внимательно читает между строк.
— Мы не можем требовать от народа преданности, когда сами отказываемся меняться. Мы не уважаем корни, когда используем их как кандалы.
Он не нападал. И именно это злило больше всего. Он не играл против Тахо. Исаран говорил с ней.
И это было невыносимо.
После дебатов Тахо хвалили. Говорили: «Ты была — огонь».
Но внутри сидел холодный, злой вопрос: почему, чёрт возьми, он заставил меня задуматься?
Тахо поняла — Исаран не победил. Но он вышел из зала не менее сильным, чем она.
А это значило — игра будет долгой. И опасной.
***
— Ты никогда не смотришь на собеседника, — сказала Тахо, подходя к нему с бокалом апельсинового сока, и остановилась чуть ближе, чем позволяли приличия.
Исаран обернулся. Он не выглядел усталым — только чуть более молчаливым, чем на сцене.
— Смотрю. Просто не так, как все привыкли.
— Удобная позиция.
— Оборонительная.
Он сказал это так спокойно, будто объяснял устройство выключателя. Тахо чуть вскинула подбородок.
— Хочешь — можешь на меня смотреть. Мне скрывать нечего.
Он поднял бровь:
— Вы уверены?
Она засмеялась — звонко, насмешливо, чтобы отогнать странную дрожь под рёбрами.
— Абсолютно.
Он посмотрел. Не мельком, не скользя взглядом. Прямо.
Словно что-то в его взгляде было не глазами, а прожектором, вытягивающим из тебя правду — даже ту, которую ты забыла сама.
И вдруг — вырвалось:
— Я в шестнадцать увела парня у подруги. Он был идиот. Долго жалела.
— А в детстве украла у сестры брошь. Потом подложила обратно. Через год. Но она всё равно знала. В шестом классе буллила одноклассницу-бесплетельницу. Отец в первый и последний раз в жизни отходил меня ремнём.
Он продолжал смотреть. Не судя. Не удивляясь. Просто слышал.
Она замолчала, выдохнула, вдруг покраснев, как девчонка.
— Поток, хватит. Вот как действует твой дар?
— Нет. Это вы сами. Я просто дал повод.
Он отвернулся первым.
Тахо осталась стоять с бокалом, чувствуя себя так, будто только что вышла из ледяной воды.
Она поняла: он опасен не потому, что говорит правду.
А потому, что в его присутствии невозможно лгать — даже себе.
И это было невероятно притягательно.
— Просто дал повод… — повторила Тахо, уже не смеясь. — Ты и правда невыносим.
— Привыкайте, — спокойно ответил Исаран. — Нам, вероятно, ещё долго вместе работать. Люди с такими ментальными дарами так или иначе всплывают на поверхность кипящей кастрюли, как хинкали.
И тут за её спиной раздался знакомый голос:
— Что тут происходит? Очередь на исповедь без приглашения?
Она обернулась.
Мевран Заор — тяжёлый, шумный, в рубашке цвета глины и с кольцом его плетения напоказ — шёл в их сторону, прихлёбывая вино из бокала. За ним, с тростью, двигался Оскар Ради — невысокий, в очках с толстыми стёклами, которые, впрочем, не портили его внешности.
