— Раз Вере нравится, — сказала она, всё ещё улыбаясь, — тогда зовём и её. Сходим вместе.
Алексей поднял глаза.
— Я хотел бы провести время с тобой.
— Конечно, и я больше всего хочу проводить время с тобой, Алёша. Но Вера не помешает, — с уверенностью ответила дива. — Она хорошая девочка. И мне будет приятно увидеть, как вы держитесь рядом — вы ведь совсем разные, но странно похожи в одном: оба думаете, что можете всё решить сами.
Она снова посмотрела в окно. За стеклом мерцали фонари в саду, и их отражения дрожали на её лице — человеческом и нечеловеческом одновременно.
— И всё же, — тихо добавила она, — какое счастье, что вы, люди, умеете любить.
Алексей долго держал телефон в руке, словно собираясь с мыслями. Вера — в городской квартире, там она будет жить, пока длится стажировка. А может быть, и дальше. Он уже знал, что Вера ответит быстро — у неё был особый дар угадывать его звонки.
И правда: едва он набрал номер, гудки не успели дотянуться до третьего — голос Веры, лёгкий, солнечный, отозвался сразу.
— Лёша? — будто удивилась она, хотя, наверное, ждала. — Я уже думала, ты не позвонишь.
— Анастасия хочет сходить в «Дивное место». С нами, — сказал он.
— Правда? — в голосе зазвенела радость. — Вот это новость! Передай ей привет, пожалуйста. Нет, не так — привет и восхищение. Я давно её не видела!
Он улыбнулся, слушая, как она быстро говорит, будто боится упустить хоть одно слово.
— Она тоже тебя помнит. Сказала, что ты чудесная.
— Ха, значит, не держит зла за тот случай с мёдом и самоваром, — смеясь, ответила Вера. — Хорошо. Я куплю по дороге зефир. Кузин любимый. Не забудь очки, ладно? Там, конечно, есть коробка с солнечными очками, но там всякий хлам...
Первым дивом, получившим нечто вроде личного времени, из тех, с кем Алексей был знаком лично, был фамильяр рода Авериных. Свой выходной раз в неделю он тратил на написание мемуаров. Сначала — биографию Аркадия Аверина, деда Веры, великого учёного, изобретателя и исследователя. Но, попробовав перо, вошёл во вкус и всё глубже погрузился в собственные воспоминания.
Художественными его тексты назвать было трудно — сухие, без хоть какой-то попытки сделать повествование интересным, они, тем не менее, поражали точностью деталей. Историки и любители старины зачитывались ими: див писал о том, что видел своими глазами, не приукрашивая, с нечеловеческим вниманием к мелочам.
Постепенно законы содержания дивов смягчались. Появились те, кому позволяли отдых, прогулки, занятия по интересам. Некоторые получали даже что-то вроде «карманных денег», а иные — официальное жалованье, как, например, Владимир и несколько других дивов, служивших в Управлении.
А потом — Кузя.
Он, как и всё, к чему прикасался, сделал из этой привилегии спектакль.
Кузя увлёкся музыкой.
Алексею и Вере тогда было по пятнадцать — самое то время, когда хочется слушать громкое, странное, наивное и жестокое. Именно такими и были песни Кузи, которые он писал для своей панк-рок-группы с вызывающим названием «Колдун и Див».
Конечно, ему понадобилась площадка. Место, где можно было бы не просто играть — сиять. Так появился клуб «Дивное место».
Атмосфера там стояла особенная — шумная, хаотичная. Людям туда вход был не запрещён, напротив, им там даже радовались. Только стоило приходить в солнечных очках: от буйства красок и сверкающего великолепия можно было просто ослепнуть.
Алексей стоял перед зеркалом, осторожно снимая повязку. Он вздохнул, достал из ящика тёмные очки. Очки он не слишком любил. Повязка, может, и привлекала лишнее внимание, зато была практичнее. У неё были свои преимущества: не могла слететь, разбиться, сломаться.
Он примерил их, чуть повернулся к свету. В отражении глянул кто-то другой — собранный, почти безупречный, но отчуждённый. Показать свой слепой глаз для него было, пожалуй, страшнее, чем выйти на улицу нагим.
Анастасия задумчиво посмотрела на него, сменившего один костюм из плотной ткани на другой — скромный, не бросающийся в глаза, пошитый с учётом всех особенностей его фигуры. И спросила с тем самым чуть лукавым выражением, которое он помнил с детства:
— А у тебя есть футболки с логотипом «Колдуна и Дива»?
Он поднял брови.
— Ты хочешь пойти в этом?
— А почему нет? — рассмеялась она, и в смехе её мелькнул тот самый серебристый звон, от которого даже самые упрямые спорщики забывали, что собирались возразить. — Раз уж идём к Кузе — надо чтить традиции. И тебе советую надеть что-нибудь в тему, чтобы не выделяться.
Алексей скептически посмотрел на себя в зеркало.
— Не думаю, что я когда-либо сливался с толпой.
— Тем более, — мягко ответила она. — Всегда полезно иногда быть как все. Это… успокаивает.
Он вздохнул.
С короткими рукавами он никогда не дружил. В гардеробной обнаружилась целая полка вещей, присланных Кузей «на концерт, если вдруг соберёшься прийти, старик». Он наткнулся на чёрный лонгслив. На груди — стилизованный Алатырь, в центре которого два силуэта: человек и кот среди языков пламени.
— Судьба, — пробормотал он, глядя на ткань, и покорно натянул лонгслив через голову.
И для Анастасии нашлась футболка — с биркой, ни разу не надетая.
Анастасия посмотрела на него с улыбкой — не насмешливой, а той, что говорит: всё идёт как должно.
— Прекрасно. Осталось только добавить немного уверенности — и можно идти.
— Её, как обычно, не найти на какой-нибудь полке, — сказал Алексей.
Она хмыкнула и, поправив волосы, добавила:
— Сегодня вечером мы — фанаты. Просто фанаты. И друзья. Кузины и друг друга.
Прода от 14.11.2025, 08:25
Над воротами была прибита табличка с надписью, сделанной Кузиным почерком:
«Здесь дивно и чилавечно».
Слово «чилавечно» было заключено в скобки. Во всём своём вечном бунтарстве Кузя упорно продолжал писать с ошибками. Внизу аккуратно было приписано слово «людно». В этом слове Кузя постеснялся делать ошибки. В этом весь он: выучить португальский за сутки — легко! Выучить грамматику языка, на котором говорит каждый день — ни за что в жизни.
«Дивное место» выглядело довольно солидно, да и было солидным — не только вышло на самоокупаемость, но и приносило сложившимся в него доход. А у этого клуба были приличные и весьма разнообразные инвесторы: от самой императрицы до колдунов, среди которых значился и барон Алексей Перов.
Вокруг круглого здания был выкопан неглубокий искусственный ров — а скорее даже целая сеть ручьёв, каскадов и маленьких водопадов. На берегу — изящные беседки и игровые площадки для зверодивов. В вечернее время над водой поднимался лёгкий туман, отражая разноцветные огни, так что казалось, будто клуб плывёт в собственном миражe.
— Наш клуб тоже остров, — сказал когда-то Кузя. — Как у князя Рождественского. Только у него был плохой остров, а у нас хороший.
Алексей помнил то дело смутно. Одно из самых громких расследований графа Аверина — началось с простого похищения актрисы-студентки, а закончилось скандалом на всю империю. Тогда впервые наказали хозяев за жестокое обращение с дивами.
Что творилось на том острове, Алексей до конца узнал уже позже, в академии. Тогда, в юности, он запомнил лишь просьбу Гермеса Аркадьевича: привязать к нему временно Анастасию. С ней вместе, под прикрытием, он отправился в место, превращённое в Колизей, бордель и пыточную одновременно.
Детали того расследования Алексей узнал уже в Академии.
У самых ворот их встретил лебедь — огромный, снежно-белый зверодив, спокойно стоявший у скамейки и читавший свежий номер «Имперских ведомостей». Страницы он переворачивал длинной тонкой палочкой, зажатой в клюве.
Алексей машинально замедлил шаг. Судя по тому, как нервно дрогнули перья и как лебедь откинул голову, новости современной медицины явно произвели на него впечатление.
— Вот тебе и просвещённый век, — пробормотал Алексей себе под нос.
И, подняв голову, увидел Кузю.
Он стоял у моста, как огненный фонарь на фоне водопада, переливаясь всеми оттенками пламени — от золотисто-жёлтого до густо-алого. На нём всё сверкало, позвякивало, чуть ли не искрилось при каждом движении.
В тот же миг Кузя дрогнул, словно ожив, и с лёгким свистом превратился в кота. Он подошёл к Алексею, с любопытством и наглостью обнюхивая его, потом легко перепрыгнул к Вере.
— М-м-м… — пробормотал мысленно Кузя, морща нос. — Зефир… где зефир?
Он взмахнул хвостом, подпрыгнул на ограду моста и смотрел на них глазами, полными умиления и слегка требовательного озорства. Все дивы любят сладкое, а страстью Кузи был зефир.
Вера засмеялась и достала из сумки несколько кусочков, аккуратно протянув их коту. Он тут же принялся наслаждаться лакомством, мурлыкая так громко, что эхом отразилось по воде. Алексей не мог сдержать улыбку — с детства они привыкли к этому: Кузя в звероформе — игривый, немного шалопай, но удивительно домашний.
Кот подбежал к ним, закрутившись вокруг ног, потом сделал несколько изящных прыжков, словно показывая им: «А теперь идём, пора развлекаться!» Редчайший случай — див первого класса, который любил свою звероформу не меньше, чем человеческое тело.
Совсем недавно Кузя казался Алексею взрослым, потом — ровесником, теперь он казался себе старше… Кузя и выглядел лет на семнадцать, и вёл себя соответствующе. Расслабиться своему колдуну он не давал.
Кузя, дожёвывая последний кусочек зефира, взахлёб делился новостями и сам выспрашивал, как у них дела. Затем его тело дрогнуло — и с мягким, почти шелковым всполохом он обратился в кота, выскочил из вороха одежды. Теперь на перилах моста сидел ориентал — высокий, изящный, умильно-наглый.
Вера рассмеялась, а Алексей только вздохнул — мягко, с привычной покорностью. Когда Кузя настроен на игры, сопротивляться бесполезно: он увлечёт, закружит, и сам не заметишь, как окажешься в центре маленького стихийного праздника.
Кот сделал круг вокруг Алексея, дал себя погладить, потом скользнул вниз, переплёлся между ногами Веры — так, что ей пришлось сделать смешной полупрыжок, чтобы не наступить ему на хвост, — и снова подпрыгнул.
— Не отстаём! — прозвенел его голос в голове у Алексея. — Здесь у нас всё строго: пришли — играем!
Лебедь, который до того серьёзно читал «Имперские ведомости», покачал головой и плавно изменил форму — и вот вместо величественной птицы стояла огромная, пушистая, белоснежная собака. Лапы широкие, хвост — пернатая метёлка, глаза внимательные и чуть ленивые.
«Ну конечно», — подумал Алексей. — «Как только Кузя начинает шуметь — у всех зверодивов мгновенная тяга к глупостям».
И не только у зверодивов.
Из кустов высыпала целая толпа зверодивов: пара енотов, маленький барсук, две лисы, хорёк и белка.
Все, кроме белки, были Алексею знакомы — их с Анастасией бывшие подопечные, пристроенные в хорошие руки.
Хорёк подпрыгнул, лисы синхронно завиляли хвостами, а собака-бывший-лебедь важно подошёл к Алексею и ткнулся ему носом в ладонь — уважительно, как подобает зверодиву с манерами.
Все они заговорили одновременно, делясь с Алексеем новостями из жизни и хвастаясь, как им теперь живётся на новом месте.
Анастасия наклонилась и подобрала сброшенную Кузей одежду.
— Это концертный костюм или повседневный?
Кузя фыркнул:
— Повседневный. Концертный я бы не стал в пыли валять. Как раз дойдём, и я успею одеться к началу. Пошлите, покажу вам что нового!
Алексей озвучил сказанное для Веры.
— Кажется, у нас экскурсия, — покачала головой она, но глаза её сияли.
— Не экскурсия, — поправил Кузя, взбираясь Алексею на плечо. — Это инициация в хорошее настроение. Древний ритуал нашего клуба. Старший див — то есть я — объявляет гостей официально обязанными играть, веселиться и забывать скуку. Всё, теперь вы в списках!
— В каких ещё списках? — подозрительно спросил Алексей.
Кузя фыркнул:
— В списках лучших! Где же ещё?
И, прежде чем Алексей успел ответить, кот сорвался с его плеча и помчался по мосту, увлекая за собой целую кавалькаду зверодивов. Лисы сверкали хвостами, еноты смешно подпрыгивали, собака-лебедь величественно бежала сзади, как почётный эскорт.
— Бегите, бегите! — раздался в голове Алексея задорный голос Кузи. — У нас начинается вечернее веселье!
Алексей и Вера переглянулись — и, как в детстве, пошли вслед за ним, чувствуя, как что-то тёплое и давно забытое поднимается в груди.
Кузя всё ещё был котом — только стал крупнее, крупнее. Он осторожно подставил голову под руку Алексея, поддерживая его, и повёл вперёд, показывая, что изменилось на территории. Появилась новая площадка, что-то пристроили сбоку, что-то починили — мелочи, но Кузя показывал их с тем же усердием, с каким когда-то приносил трофеи к порогу.
Алексей постоянно ощущал на себе чей-то взгляд. Не грубый, не враждебный — скорее настойчивый, будто ктот из дивов хотел заговорить… и не решался.
У тренировочной площадки Алексей всё-таки опустился на скамейку, вытянул ноги с облегчением.
Кузя снова изменил размер, взобрался к нему на колени, устроился, поджал лапы, уткнулся тёплой мордой в грудь и замурчал.
Вера и Анастасия уже отошли чуть дальше и углубились в разговор о каких-то женских мелочах, так показалось Алексею, пока он не прислушался: они обсуждали оружие.
Алексей, поглаживая Кузю за ухом — там, где мех становился тоньше и нежнее, — медленно расслаблялся.
Но мысль не отпускала.
Тот взгляд.
Не враждебный, не зовущий, не настойчивый — просто следящий.
Как будто кто-то из дивов пытался подобрать слова, но не решался подойти.
Как будто что-то в нём — в Алексее — вызывало вопрос, на который зритель пока не готов услышать ответ.
Он попытался вновь ощутить направление, ту невидимую линию внимания, тянущуюся к нему.
Кузя перестал мурчать, приподнял голову — не спросил, но отметил чужое присутствие по-своему.
Прода от 15.11.2025, 13:14
Зал, в котором выступал Кузя, выглядел так, будто каждый див Петербурга когда-то проснулся в настроении «а почему бы и нет?» — и внёс свою личную причуду в общее, сияющее, абсолютно непредсказуемое великолепие.
Стены жили собственной жизнью.
На одной — обои с огромными розами, нарисованные Иннокентием, на потолке висела люстра,принесения Владимиром, — она казалась вылитой из разноцветных леденцов: рубиновые подвески, янтарные «капли» света, цепочки, переливающиеся всеми оттенками карамели. Стоило подуть ветерку от открытой двери — и люстра звенела, словно огромный конфетный мобиль.
Но самое странное стояло у дальней стены.
Император Пустоши, с его непредсказуемым вкусом и великой любовью к эффектам, решил «скромно отметить участие». В результате зал украсила статуя самурая изо льда, выточенная им лично. Лёд не таял, блестел холодным серебром и казался одушевлённым. Ночью он поблёскивал, как сторожевой призрак, а днём отбрасывал причудливые солнечные зайчики на сцену.
Рядом стоял книжный шкаф, ломившийся от полного собрания сочинений императора — десять томов, по одному тому в год «Поднятие Пустоши в одиночку».
Всё вместе — стены, люстра, лёд, книги, десятки мелких «подношений» — создавали атмосферу фантасмагории, где границы вкуса давно капитулировали.
Каждый концерт Кузя открывал так, будто откупоривал бутылку шампанского.
