Его великолепная съемная квартира резко контрастировала с тем, что он видел в течение всего дня. Сейчас, он, пожалуй, мог порадоваться, что не чувствовал запахов, иначе мужики, с которыми ему довелось весь день разгружать машины, шокировали бы его еще больше, чем сама работа. Вот такая теперь обещала быть его жизнь на долгие годы.
Вивьен, которая дала ему две недели на исправление ситуации, теперь хладнокровно ушла, назвав его неудачником и презрительно причмокнув губами. Но по этому поводу он переживал меньше всего — он не относился к тем мужчинам, которые верят в любовь женщин, пока у мужчины есть деньги и положение. Он понимал, что Вивьен с ним из-за его успеха и перспектив, поэтому хоть и относился к ней нежно, но где-то внутри держал дистанцию, будучи готовым в любой момент расстаться.
Работать грузчиком Дюжон долго не смог — это было выше его сил и, надеясь на приличное пособие по солидарности, на которое он уже подал документы, уволился. С квартиры же его попросили уйти, когда ему нечем стало платить и он, собрав чемоданы, вынужден был найти более дешевое жилье.
Наконец, его гордость снизилась до того, чтобы обзвонить своих немногочисленных друзей в Париже и попросить сдать ему комнату. Но, как и полагается, когда дело дошло до реальной помощи, на нее никто из друзей не был способен.
Это было интересным явлением, наглядно показывающим человеческие качества — когда он был на высоте, у него были те, кого он считал друзьями. Возможно, их у него было не так уж и много, потому, что он не так долго жил в Париже. Но среди них были даже достаточно высокопоставленные лица и довольно известные персоны. Были, конечно, и красивые дамы — вокруг знаменитого парфюмера всегда вьются красивые дамы. Но стоило случиться несчастью, как все они исчезли, как тени при выключенном свете. Первыми исчезли дамы — внешняя красота, часто компенсируется дефицитом внутренней красоты. Они были из того же теста, что и Вивьен. Потом, выдержав паузу вежливости, исчезли и персоны мужского пола. Последними исчезли друзья, которых он считал настоящими — самые обычные люди, которых не коснулась известность или деньги. Он остался один на один со своим горем — кому-то с ним стало непрестижно дружить, а кому-то неудобно.
Дюжон устроился чистильщиком обуви на площади Эстьен д'Орв. Он весь день был наедине сам с собой и никаких мужланов рядом с ним не было. Ему даже чем-то нравилась эта работа, хотя он боялся себе в этом признаться. Унижение от этой профессии Максанс ощутил позже, когда однажды к нему подошел почистить ботинки один из сотрудников его бывшей фирмы «Le contact facile». Он на Дюжона даже и не посмотрел, читая что-то на своем планшете. Дюжон тоже не узнал его до тех пор, пока не подошло время сменить ногу и ему пришлось попросить клиента сделать это. Тогда они встретились глазами и секунды три смотрели молча, после чего пораженный мужчина промямлил:
— Максенций Дюжон, вы?!
В жизни Максанса, пожалуй, не было моментов, которые были столь унизительны. Когда клиент, сохраняя напряженное, как тугая резина, молчание, ушел, Дюжон сел на стул в своей крохотной будочке и, схватившись руками за голову, смотрел перед собой на асфальт.
Единственное, о чем он сейчас мечтал, так это провалиться под этот асфальт. Прямо здесь! Чтобы его больше никто никогда не видел и не узнавал. Чтобы никто не пялил на него глаза так, как будто увидел разбившегося в осколки и обоссаного бога, которому поклонялись.
Несмотря на нужду, Максенций перестал заниматься чисткой обуви. Этим же вечером он получил известие, что ему отказали в получении пособия по солидарности.
Это был подлый и завершающий удар судьбы. Заявление на перерассмотрение пособия по солидарности подавать было нельзя — решение считалось окончательным. Лишив его средств к существованию, из-под него окончательно выбили опору. Что ему было делать теперь? Денег оставалось пара сотен евро, которые таяли каждый день, и теперь он не мог себе позволить снять квартиру даже в бедном квартале.
Перебиваясь жалкими доходами с разных, не требующих квалификации профессий, он прожил еще три недели, снимая угол в одном из самых дешевых домов в районе. Но когда его доходы стали ниже расходов на жилье и самую непритязательную еду, его попросили съехать и отсюда.
И вот, наконец, наступил тот день, которого Дюжон ждал и боялся — он стоял посреди улицы с двумя чемоданами своей хорошей, еще из прошлой благополучной жизни одежды, и не знал куда пойти. Одет он был в поношенные джинсы и водолазку и не менял их долго нарочно, чтобы не изнашивать добротные вещи из чемоданов. Лицо было неухоженным, с уже достаточно большой бородой и если бы его теперь увидел тот самый сотрудник из «Le contact facile», то скорее бы всего просто не узнал.
В кармане было двенадцать евро и это были все деньги, которыми он располагал. Ему было удивительно, как он сумел в такой благополучной и так сильно заботящейся о безработных и пенсионерах стране, остаться без малейшей поддержки. Конечно, по большей части виновата в этом была его легкомысленность, из-за которой он годами не платил взносы и относился к подобным вещам безалаберно.
Слоняясь по задворкам своего района, он увидел брошенный дом, который был обставлен объявлениями о скором сносе, намеченном на осень. Дом был без части стены выходящей во двор и наружу выглядывали комнаты. Это выглядело как-то интимно, как будто дама приоткрыла нижнее белье — дом позволял заглянуть в ранее недоступную для чужих глаз жизнь бывших жильцов. В некоторых комнатах еще остались лоскуты обоев, а на потолках остатки отделки, что невольно наводило на размышления о том, кто и как тут жил и какими были эти люди. В одной из комнат были даже видны наклеенные на стены постеры известной французской рок-группы «Pleymo», по которым было понятно, что это когда то была комната подростка, у которого были свои интересы, своя полная комплексов и самоутвердительных поступков и открытий жизнь.
Недолго думая Максанс зашел в обшарпанный подъезд и поднялся по разрисованной лестнице в одну из комнат, в которую попадало солнечного света больше, чем в другие. Днем думать о тепле было еще рано и прохладно было пока только по ночам.
Найдя кровать без матраса в одном из углов, он поставил рядом чемоданы и лег на скрипящие пружины. Глазами Дюжон уперся в грязный, отживший свое и повидавший многое за свой долгий век, потолок. Сил и желания что-то делать или бороться не было. Все не имело смысла. Он закрыл глаза и попытался заснуть, но ему послышались шаркающие шаги. Он поднял голову, прислушался и вдруг увидел перед собой симпатичную девушку в длинном, почти до колен свитере с упаковкой заварной лапши в руках. Она была со светлыми, немного вьющимися волосами и приятным лицом. Войдя в комнату и не заметив его, помешивая заваренную кипятком лапшу, она подошла почти вплотную и чуть не споткнулась о его чемодан. Тогда она вскрикнула и чуть не выронив ценную еду, отскочила на пару шагов.
— Боже мой, вы кто?! — испуганно спросила она.
— Бездомный идиот, — честно ответил Максанс.
— Э-э-э... Здесь... Откуда?
— Мне негде жить. Я случайно нашел этот дом. А вы здесь живете?
— Да. Да, мы тут живем, — ответила она, приходя в себя. Послышались еще шаги, и в комнате появился молодой человек с правильным загоревшим лицом, вполне пригодным для того, чтобы сняться в следующем фильме Люка Бессона, и, обняв девушку, строго посмотрел на незваного гостя.
— Вы кто такой, месье?
— Я уже говорил — я обычный бездомный и мне некуда пойти. Если вас не будет слишком напрягать тот факт, что я разделю с вами этот дом и буду жить в одной из комнат, то я, с вашего позволения останусь.
Они переглянулись и молодой человек сказал:
— Я вижу вы воспитанный и приличный человек, вполне достойного склада ума. Мы живем тут одни уже около двух месяцев, так что не имеем ничего против приятного соседства. Эту приятную особу и по совместительству мою девушку зовут Элен. Меня Жювеналь или просто Жюв. Рад познакомиться, — произнес он, протягивая руку.
— Максенций Дюжон, можно просто Макс, — протянул навстречу руку Максанс.
— Очень приятно, — произнесла нежным голосом Элен, забавно изобразив книксен и протянув свободную от лапши руку для поцелуя. — Позвольте... Максенций Дюжон... Вы же тезка известного парфюмера, которого обожает вся Франция.
— Я и есть тот самый парфюмер и, как видите, не так уж и обожает меня Франция. Иначе я бы сейчас не стоял тут, разговаривая с вами сквозь бороду, которую мне даже нечем сбрить, — попытался сострить Дюжон.
Девушка замолкла от нахлынувшего на нее почтения, быстро и почти звучно хлопая ресницами.
— Вот видишь, Элен, впервые от твоих модных журналов есть какая-то польза, — заметил, не растерявшийся, в отличие от девушки, молодой человек.
— Наше соседство обещает быть гораздо интереснее, чем показалось вначале! — воскликнула Элен.
— Вы голодны? — спросил Жюв.
— Если честно, я не ел около суток, — ответил он, глядя в свою очередь на упаковку китайской лапши в руках девушки.
Они легко и быстро сдружились. В его новой жизни это были первые люди, с которыми ему было интересно. Жювеналь и Элен познакомились в институте и были по складу людьми, ищущими приключения и не любящими сидеть на месте. В отличие от него, они бродяжничали не от плохой жизни, просто им хотелось плевать на социальные стандарты, комфорт и карьеру, и они скитались по Франции в поисках новых впечатлений и интересных знакомств. Они считали, что осесть и обзавестись типовыми заботами успеют всегда.
Максанс поведал им свою историю, не скрывая ни одного факта. Он им много рассказывал из той жизни, которой они никогда не жили. Особенно восторгалась Элен и выпытывала все подробности. Они его уважали и приняли как члена семьи, делясь с ним всеми своими мыслями и заботами. Он тоже относился к ним очень тепло, тем более, что кроме них у него никого не было. На Элен же он смотрел исключительно как на девушку Жюва, несмотря на то, что уже изрядно изголодался по женскому полу.
Жюв помогал ему заработать, беря его с собой. У Жювеналя, который не имел здесь постоянного места жительства и мотался по многим городам, было на удивление много друзей и знакомых в Париже. Они, вдвоем с Максансом, а иногда и втроем, помогали в магазинчиках, гуляли с чужими собаками, мыли полы и разносили посылки. Нередко, они забавы ради, воровали еду в супермаркетах. Это у них было больше спортом, нежели из-за голода. Ночами они шатались по району или сидели в своем доме без стены, потягивая пиво из честно или не очень честно заработанных бутылок, смотря на светящийся купол Гранд-оперы и беседуя до самого утра.
Ему было хорошо с ними. Настоящие друзья были последний раз у него в детстве. Во взрослом возрасте у него никогда не было рядом тех, кого бы он с уверенностью мог назвать друзьями. Потеряв работу и доход, он вдруг приобрел друзей, с которыми чувствовал себя самим собой. Он, по-прежнему, впадал в тоску и ностальгию по прошлой жизни, но теперь это случалось реже, и новая бесшабашная жизнь, в которой не было ни планов, ни ответственности, ему нравилась. Он как будто вернулся в детство, в котором можно почти все, и они были подобны детям. И как к детям, к которым все относились со снисходительностью, относились и к ним.
Однажды Дюжон вернулся после ночи не в духе. Это произошло из-за того, что он, отстав от Жюва, остался встречать рассвет. Солнце вставало над Нейи-сюр-Сеном, разбрасывая первые красноватые отблески на многочисленные жестяные крыши, как вдруг его взгляд привлекла молодая мама, ведущая куда-то рано своего маленького сына. Маленький мальчик, с портфелем в руке, семенил за ней, иногда перепрыгивая через большие для него лужи.
Она шла именно с тем выражением лица, с которым, наверное, ходят все мамы, когда тащат за собой своих несмышленых деток. С тем выражением, которое он помнил у своей матери, когда она вела его в школу.
Тоска сжала сердце Максанса, он ощутил недостижимость такого простого счастья. Раньше, когда у него было все, ему казалось, что это ерунда, которая всегда успеется. А сейчас многое отдал бы за то, чтобы у него была такая же, но только своя женщина, идущая по утрам с именно таким выражением лица, и за ней смешно прыгал бы через лужи такой же, но только их малыш.
Дюжон поднялся по старой, изрисованной лестнице, на которой валялись окурки, рваная бумага и прочие следы человеческого пребывания. Войдя на этаж, он ни на кого не глядя, лег в свой угол на скрипучую железную кровать. На улице стояло лето, но он плотнее завернулся в пальто, так как последние дни было прохладно и солнечного света сюда попадало совсем мало.
Перед его глазами была грязная стена, и он с брезгливостью зажмурился. Приятное расслабление коснулось его тела и перед мысленным взором поплыли разные образы, предвещающие близкий сон. Несмотря на плюсы новой забавной жизни и новых, на этот раз настоящих друзей, только во сне он чувствовал себя счастливым. Поэтому почти каждое утро, когда он просыпался и оказывался в настоящем, его душа содрогалась и он с трудом находил в себе силы продолжать жить.
И вот приближающиеся счастье сна подступало все ближе, а страшное, полное лишений настоящее уходило вдаль, все больше растворяясь в безмятежности. Светлые и милые сердцу образы из прошлого, перемешиваясь между собой, вылезли на середину театральной сцены сна, который уже почти овладел его сознанием. Приятные очертания красивых предметов, изящные формы женщин в вечерних туалетах…
— Макс! Ты чего дрыхнуть взялся?! У нас кое-что есть! — Фраза врезалась безжалостным лезвием в его сон, распоров его надвое и впустив ослепительный свет реальности. Образы красивых женщин разбежались по углам, увлекая за собой и все остальное. Настоящее резко вернулось, снова заняв все сознание и вызвав прилив раздражения. Дюжон открыл глаза и увидел перед собой Жюва.
— Что есть? — тихо спросил он, едва сдерживаясь.
— Советую тебе попробовать. Поверь, такие ощущения ты запомнишь надолго! — сказал друг и кивком пригласил следовать за ним.
Когда он сел рядом с Жювеналем и Элен, то увидел в руке молодого человека шприц.
— Не бойся, просто ты непривычен к этому. Ничего страшного.
— А что в нем?
— Тебе не обязательно знать. Штука безопасная и я на собственном опыте побочных эффектов не выявил. Зато действует… В общем счастье на всю катушку, эдак на пару часов!
Конечно, раньше Дюжон никогда в жизни не согласился бы ни на что подобное. Но сейчас совсем другое дело — ему было абсолютно наплевать на себя. Ценность его существования перестала быть той ценностью, над которой необходимо постоянно трястись, кормить, одевать и заботиться. Той ее величество ценностью, которую он каждое утро сажал на мягкое сиденье автомобиля и включал ей кондиционер, дабы ценности не было душно. Плевать он теперь хотел на себя, и это полное безразличие к себе доставляло ему некоторое наслаждение. Это ощущение было ново в его жизни, в которой было принято заботиться о себе.
— Коли! — уверенно сказал Максанс, выпрямив левую руку.
— Круто! Уважаю, — с улыбкой сказал Жюв, взяв его руку и закатав рукав.
Когда препарат оказался в крови Дюжона, он встал и подошел к провалу в стене, через который было видно улицу и часть зеленого сквера.
Вивьен, которая дала ему две недели на исправление ситуации, теперь хладнокровно ушла, назвав его неудачником и презрительно причмокнув губами. Но по этому поводу он переживал меньше всего — он не относился к тем мужчинам, которые верят в любовь женщин, пока у мужчины есть деньги и положение. Он понимал, что Вивьен с ним из-за его успеха и перспектив, поэтому хоть и относился к ней нежно, но где-то внутри держал дистанцию, будучи готовым в любой момент расстаться.
Работать грузчиком Дюжон долго не смог — это было выше его сил и, надеясь на приличное пособие по солидарности, на которое он уже подал документы, уволился. С квартиры же его попросили уйти, когда ему нечем стало платить и он, собрав чемоданы, вынужден был найти более дешевое жилье.
Наконец, его гордость снизилась до того, чтобы обзвонить своих немногочисленных друзей в Париже и попросить сдать ему комнату. Но, как и полагается, когда дело дошло до реальной помощи, на нее никто из друзей не был способен.
Это было интересным явлением, наглядно показывающим человеческие качества — когда он был на высоте, у него были те, кого он считал друзьями. Возможно, их у него было не так уж и много, потому, что он не так долго жил в Париже. Но среди них были даже достаточно высокопоставленные лица и довольно известные персоны. Были, конечно, и красивые дамы — вокруг знаменитого парфюмера всегда вьются красивые дамы. Но стоило случиться несчастью, как все они исчезли, как тени при выключенном свете. Первыми исчезли дамы — внешняя красота, часто компенсируется дефицитом внутренней красоты. Они были из того же теста, что и Вивьен. Потом, выдержав паузу вежливости, исчезли и персоны мужского пола. Последними исчезли друзья, которых он считал настоящими — самые обычные люди, которых не коснулась известность или деньги. Он остался один на один со своим горем — кому-то с ним стало непрестижно дружить, а кому-то неудобно.
Дюжон устроился чистильщиком обуви на площади Эстьен д'Орв. Он весь день был наедине сам с собой и никаких мужланов рядом с ним не было. Ему даже чем-то нравилась эта работа, хотя он боялся себе в этом признаться. Унижение от этой профессии Максанс ощутил позже, когда однажды к нему подошел почистить ботинки один из сотрудников его бывшей фирмы «Le contact facile». Он на Дюжона даже и не посмотрел, читая что-то на своем планшете. Дюжон тоже не узнал его до тех пор, пока не подошло время сменить ногу и ему пришлось попросить клиента сделать это. Тогда они встретились глазами и секунды три смотрели молча, после чего пораженный мужчина промямлил:
— Максенций Дюжон, вы?!
В жизни Максанса, пожалуй, не было моментов, которые были столь унизительны. Когда клиент, сохраняя напряженное, как тугая резина, молчание, ушел, Дюжон сел на стул в своей крохотной будочке и, схватившись руками за голову, смотрел перед собой на асфальт.
Единственное, о чем он сейчас мечтал, так это провалиться под этот асфальт. Прямо здесь! Чтобы его больше никто никогда не видел и не узнавал. Чтобы никто не пялил на него глаза так, как будто увидел разбившегося в осколки и обоссаного бога, которому поклонялись.
Несмотря на нужду, Максенций перестал заниматься чисткой обуви. Этим же вечером он получил известие, что ему отказали в получении пособия по солидарности.
Это был подлый и завершающий удар судьбы. Заявление на перерассмотрение пособия по солидарности подавать было нельзя — решение считалось окончательным. Лишив его средств к существованию, из-под него окончательно выбили опору. Что ему было делать теперь? Денег оставалось пара сотен евро, которые таяли каждый день, и теперь он не мог себе позволить снять квартиру даже в бедном квартале.
Перебиваясь жалкими доходами с разных, не требующих квалификации профессий, он прожил еще три недели, снимая угол в одном из самых дешевых домов в районе. Но когда его доходы стали ниже расходов на жилье и самую непритязательную еду, его попросили съехать и отсюда.
И вот, наконец, наступил тот день, которого Дюжон ждал и боялся — он стоял посреди улицы с двумя чемоданами своей хорошей, еще из прошлой благополучной жизни одежды, и не знал куда пойти. Одет он был в поношенные джинсы и водолазку и не менял их долго нарочно, чтобы не изнашивать добротные вещи из чемоданов. Лицо было неухоженным, с уже достаточно большой бородой и если бы его теперь увидел тот самый сотрудник из «Le contact facile», то скорее бы всего просто не узнал.
В кармане было двенадцать евро и это были все деньги, которыми он располагал. Ему было удивительно, как он сумел в такой благополучной и так сильно заботящейся о безработных и пенсионерах стране, остаться без малейшей поддержки. Конечно, по большей части виновата в этом была его легкомысленность, из-за которой он годами не платил взносы и относился к подобным вещам безалаберно.
Слоняясь по задворкам своего района, он увидел брошенный дом, который был обставлен объявлениями о скором сносе, намеченном на осень. Дом был без части стены выходящей во двор и наружу выглядывали комнаты. Это выглядело как-то интимно, как будто дама приоткрыла нижнее белье — дом позволял заглянуть в ранее недоступную для чужих глаз жизнь бывших жильцов. В некоторых комнатах еще остались лоскуты обоев, а на потолках остатки отделки, что невольно наводило на размышления о том, кто и как тут жил и какими были эти люди. В одной из комнат были даже видны наклеенные на стены постеры известной французской рок-группы «Pleymo», по которым было понятно, что это когда то была комната подростка, у которого были свои интересы, своя полная комплексов и самоутвердительных поступков и открытий жизнь.
Недолго думая Максанс зашел в обшарпанный подъезд и поднялся по разрисованной лестнице в одну из комнат, в которую попадало солнечного света больше, чем в другие. Днем думать о тепле было еще рано и прохладно было пока только по ночам.
Найдя кровать без матраса в одном из углов, он поставил рядом чемоданы и лег на скрипящие пружины. Глазами Дюжон уперся в грязный, отживший свое и повидавший многое за свой долгий век, потолок. Сил и желания что-то делать или бороться не было. Все не имело смысла. Он закрыл глаза и попытался заснуть, но ему послышались шаркающие шаги. Он поднял голову, прислушался и вдруг увидел перед собой симпатичную девушку в длинном, почти до колен свитере с упаковкой заварной лапши в руках. Она была со светлыми, немного вьющимися волосами и приятным лицом. Войдя в комнату и не заметив его, помешивая заваренную кипятком лапшу, она подошла почти вплотную и чуть не споткнулась о его чемодан. Тогда она вскрикнула и чуть не выронив ценную еду, отскочила на пару шагов.
— Боже мой, вы кто?! — испуганно спросила она.
— Бездомный идиот, — честно ответил Максанс.
— Э-э-э... Здесь... Откуда?
— Мне негде жить. Я случайно нашел этот дом. А вы здесь живете?
— Да. Да, мы тут живем, — ответила она, приходя в себя. Послышались еще шаги, и в комнате появился молодой человек с правильным загоревшим лицом, вполне пригодным для того, чтобы сняться в следующем фильме Люка Бессона, и, обняв девушку, строго посмотрел на незваного гостя.
— Вы кто такой, месье?
— Я уже говорил — я обычный бездомный и мне некуда пойти. Если вас не будет слишком напрягать тот факт, что я разделю с вами этот дом и буду жить в одной из комнат, то я, с вашего позволения останусь.
Они переглянулись и молодой человек сказал:
— Я вижу вы воспитанный и приличный человек, вполне достойного склада ума. Мы живем тут одни уже около двух месяцев, так что не имеем ничего против приятного соседства. Эту приятную особу и по совместительству мою девушку зовут Элен. Меня Жювеналь или просто Жюв. Рад познакомиться, — произнес он, протягивая руку.
— Максенций Дюжон, можно просто Макс, — протянул навстречу руку Максанс.
— Очень приятно, — произнесла нежным голосом Элен, забавно изобразив книксен и протянув свободную от лапши руку для поцелуя. — Позвольте... Максенций Дюжон... Вы же тезка известного парфюмера, которого обожает вся Франция.
— Я и есть тот самый парфюмер и, как видите, не так уж и обожает меня Франция. Иначе я бы сейчас не стоял тут, разговаривая с вами сквозь бороду, которую мне даже нечем сбрить, — попытался сострить Дюжон.
Девушка замолкла от нахлынувшего на нее почтения, быстро и почти звучно хлопая ресницами.
— Вот видишь, Элен, впервые от твоих модных журналов есть какая-то польза, — заметил, не растерявшийся, в отличие от девушки, молодой человек.
— Наше соседство обещает быть гораздо интереснее, чем показалось вначале! — воскликнула Элен.
— Вы голодны? — спросил Жюв.
— Если честно, я не ел около суток, — ответил он, глядя в свою очередь на упаковку китайской лапши в руках девушки.
Они легко и быстро сдружились. В его новой жизни это были первые люди, с которыми ему было интересно. Жювеналь и Элен познакомились в институте и были по складу людьми, ищущими приключения и не любящими сидеть на месте. В отличие от него, они бродяжничали не от плохой жизни, просто им хотелось плевать на социальные стандарты, комфорт и карьеру, и они скитались по Франции в поисках новых впечатлений и интересных знакомств. Они считали, что осесть и обзавестись типовыми заботами успеют всегда.
Максанс поведал им свою историю, не скрывая ни одного факта. Он им много рассказывал из той жизни, которой они никогда не жили. Особенно восторгалась Элен и выпытывала все подробности. Они его уважали и приняли как члена семьи, делясь с ним всеми своими мыслями и заботами. Он тоже относился к ним очень тепло, тем более, что кроме них у него никого не было. На Элен же он смотрел исключительно как на девушку Жюва, несмотря на то, что уже изрядно изголодался по женскому полу.
Жюв помогал ему заработать, беря его с собой. У Жювеналя, который не имел здесь постоянного места жительства и мотался по многим городам, было на удивление много друзей и знакомых в Париже. Они, вдвоем с Максансом, а иногда и втроем, помогали в магазинчиках, гуляли с чужими собаками, мыли полы и разносили посылки. Нередко, они забавы ради, воровали еду в супермаркетах. Это у них было больше спортом, нежели из-за голода. Ночами они шатались по району или сидели в своем доме без стены, потягивая пиво из честно или не очень честно заработанных бутылок, смотря на светящийся купол Гранд-оперы и беседуя до самого утра.
Ему было хорошо с ними. Настоящие друзья были последний раз у него в детстве. Во взрослом возрасте у него никогда не было рядом тех, кого бы он с уверенностью мог назвать друзьями. Потеряв работу и доход, он вдруг приобрел друзей, с которыми чувствовал себя самим собой. Он, по-прежнему, впадал в тоску и ностальгию по прошлой жизни, но теперь это случалось реже, и новая бесшабашная жизнь, в которой не было ни планов, ни ответственности, ему нравилась. Он как будто вернулся в детство, в котором можно почти все, и они были подобны детям. И как к детям, к которым все относились со снисходительностью, относились и к ним.
Однажды Дюжон вернулся после ночи не в духе. Это произошло из-за того, что он, отстав от Жюва, остался встречать рассвет. Солнце вставало над Нейи-сюр-Сеном, разбрасывая первые красноватые отблески на многочисленные жестяные крыши, как вдруг его взгляд привлекла молодая мама, ведущая куда-то рано своего маленького сына. Маленький мальчик, с портфелем в руке, семенил за ней, иногда перепрыгивая через большие для него лужи.
Она шла именно с тем выражением лица, с которым, наверное, ходят все мамы, когда тащат за собой своих несмышленых деток. С тем выражением, которое он помнил у своей матери, когда она вела его в школу.
Тоска сжала сердце Максанса, он ощутил недостижимость такого простого счастья. Раньше, когда у него было все, ему казалось, что это ерунда, которая всегда успеется. А сейчас многое отдал бы за то, чтобы у него была такая же, но только своя женщина, идущая по утрам с именно таким выражением лица, и за ней смешно прыгал бы через лужи такой же, но только их малыш.
Дюжон поднялся по старой, изрисованной лестнице, на которой валялись окурки, рваная бумага и прочие следы человеческого пребывания. Войдя на этаж, он ни на кого не глядя, лег в свой угол на скрипучую железную кровать. На улице стояло лето, но он плотнее завернулся в пальто, так как последние дни было прохладно и солнечного света сюда попадало совсем мало.
Перед его глазами была грязная стена, и он с брезгливостью зажмурился. Приятное расслабление коснулось его тела и перед мысленным взором поплыли разные образы, предвещающие близкий сон. Несмотря на плюсы новой забавной жизни и новых, на этот раз настоящих друзей, только во сне он чувствовал себя счастливым. Поэтому почти каждое утро, когда он просыпался и оказывался в настоящем, его душа содрогалась и он с трудом находил в себе силы продолжать жить.
И вот приближающиеся счастье сна подступало все ближе, а страшное, полное лишений настоящее уходило вдаль, все больше растворяясь в безмятежности. Светлые и милые сердцу образы из прошлого, перемешиваясь между собой, вылезли на середину театральной сцены сна, который уже почти овладел его сознанием. Приятные очертания красивых предметов, изящные формы женщин в вечерних туалетах…
— Макс! Ты чего дрыхнуть взялся?! У нас кое-что есть! — Фраза врезалась безжалостным лезвием в его сон, распоров его надвое и впустив ослепительный свет реальности. Образы красивых женщин разбежались по углам, увлекая за собой и все остальное. Настоящее резко вернулось, снова заняв все сознание и вызвав прилив раздражения. Дюжон открыл глаза и увидел перед собой Жюва.
— Что есть? — тихо спросил он, едва сдерживаясь.
— Советую тебе попробовать. Поверь, такие ощущения ты запомнишь надолго! — сказал друг и кивком пригласил следовать за ним.
Когда он сел рядом с Жювеналем и Элен, то увидел в руке молодого человека шприц.
— Не бойся, просто ты непривычен к этому. Ничего страшного.
— А что в нем?
— Тебе не обязательно знать. Штука безопасная и я на собственном опыте побочных эффектов не выявил. Зато действует… В общем счастье на всю катушку, эдак на пару часов!
Конечно, раньше Дюжон никогда в жизни не согласился бы ни на что подобное. Но сейчас совсем другое дело — ему было абсолютно наплевать на себя. Ценность его существования перестала быть той ценностью, над которой необходимо постоянно трястись, кормить, одевать и заботиться. Той ее величество ценностью, которую он каждое утро сажал на мягкое сиденье автомобиля и включал ей кондиционер, дабы ценности не было душно. Плевать он теперь хотел на себя, и это полное безразличие к себе доставляло ему некоторое наслаждение. Это ощущение было ново в его жизни, в которой было принято заботиться о себе.
— Коли! — уверенно сказал Максанс, выпрямив левую руку.
— Круто! Уважаю, — с улыбкой сказал Жюв, взяв его руку и закатав рукав.
Когда препарат оказался в крови Дюжона, он встал и подошел к провалу в стене, через который было видно улицу и часть зеленого сквера.
