— Ты хочешь проверить, как далеко я зайду? Я пойду до конца. Вопрос только — сколько их должно умереть, прежде чем ты заговоришь.
Я молчала. Тело трясло — мелко, неконтролируемо, как в лихорадке.
Он смотрел. Ждал. Потом поднялся и вышел.
Дверь закрылась. Тишина. А через минуту — новые шаги по коридору. Новый голос. Новый крик.
Третий. Четвёртый.
Я сбилась со счёта.
Каждый раз за стеной ломали кого-то из моих. А я сидела и слушала. Не могла заткнуть уши, не могла убежать, не могла ничего сделать.
С каждым криком во мне что-то умирало. Та Оливия, которая строила Хавен, которая обещала защищать, которая говорила: «Мы выстоим», — она рассыпалась. Оставалась только вина. Она сидела под рёбрами и не отпускала.
И пустота. Потому что дальше вины — ничего нет.
И в перерывах между этими кошмарами, когда за стеной затихало, меня грызла другая мысль. Чёрная, липкая, от которой не спрятаться:
«А Тереза? А дети, старики? Успели? Прошли по карнизу, пока туман держался? Или их сняли снайперы, когда рассвело?»
Я заталкивала эту мысль глубоко. Не сейчас. Не смей думать об этом сейчас. Потому что если представить, что их поймали, — я развалюсь тут же, на этом бетоне. А если надеяться, что они ушли, — появится за что цепляться.
Я цеплялась.
Потом снова шаги. Снова дверь.
Я не знала, который это по счёту. Перестала считать. Но этот голос я узнала сразу.
Тереза.
Шаги я узнала сразу. Твёрдые, чёткие — даже сейчас, под конвоем. Ни суеты. Ни страха.
Голос — низкий, хриплый, усталый. Но без мольбы. Ни капли.
— Руки убрал, козёл. Только подойди — я тебе...
Звук удара. Глухой, страшный. И тишина.
А потом — снова. Удар. Чёткий, сухой, будто ломали палку. И сдавленное, сиплое хрипение за стеной. Тереза не закричала — она подавила звук, заглотила его, превратила в беззвучный спазм.
И тогда во мне что-то сломалось. Окончательно. Бесповоротно.
Это был не выбор. Это был сбой. Плотина, которую я строила годами — из воли, из злости, из долга, — рухнула от одного звука. От того, как Тереза не закричала. Как подавила боль, заглотила её внутрь.
Если ломают Терезу — значит, всё кончено. Всё, что мы строили. Всё, за что боролись. Пыль.
— ХВАТИТ!
Крик вырвался сам, не из горла — изнутри, из самого дна. Дикий, рваный, чужой.
Я забилась. Швыряла связанное тело на дверь, билась пятками, плечами, головой в дерево.
— ПРЕКРАТИТЕ! НЕ НАДО БОЛЬШЕ! СЛЫШИТЕ? НИКОГО!
— КРАТОС! — заорала я в сторону двери, туда, где, может быть, он стоял и слушал. — СЛЫШИШЬ МЕНЯ? ДЕЛАЙ СО МНОЙ ЧТО ХОЧЕШЬ! ПЫТАЙ, УБИВАЙ, ДЕЛАЙ ЧТО УГОДНО — МНЕ ВСЁ РАВНО! ТОЛЬКО ИХ НЕ ТРОГАЙ! ИХ ОТПУСТИ!
Голос сорвался. Я выдохнула и зашептала — уже не ему, себе, в пустоту:
— Пожалуйста. Пожалуйста.
Шум за стеной стих. Сразу, будто кто-то щёлкнул выключателем.
Тишина. Гулкая, звенящая. В ней было слышно только, как стучит кровь в ушах. И эхо моего крика, который всё ещё висел в воздухе — чужой, страшный, мой.
Я билась в дверь, пока не услышала лязг засова.
Дверь открылась. На пороге стоял Кратос. Свет из коридора лился ему в спину, маска чернела безликим пятном.
Я стояла, вся мокрая — от слёз, от слюны, от крови с разбитой губы. Дышать не могла, слова вываливались наружу сами, без контроля, без гордости:
— Кратос… хватит… прошу тебя… больше никого… бери меня… делай что хочешь… я всё скажу… только их отпусти… пожалуйста… умоляю…
Он смотрел на меня. Молча. Не двигаясь.
Потом кивнул. Один раз, коротко. Будто я подтвердила то, что он и так знал.
— Хорошо, — сказал он. — Сработало.
Его голос изменился. Тише, спокойнее. Будто он получил то, за чем пришёл.
— Ты думала, я буду тебя пытать, — сказал он. — Готовилась. Терпела бы. Молчала бы. Ты сильная, я знаю. Но ты ошиблась.
Он указал на мою голову.
— Не здесь. — Потом на грудь, туда, где сердце колотилось так, что рёбра, кажется, трещали. — И не здесь.
Рука переместилась в сторону стены, за которой пытали Терезу.
— Там. Потому что себя ты готова отдать. Себя — сколько угодно. Бей, режь, убивай — пожалуйста. Ты даже хотела этого, наверное. Легче, когда бьют тебя. Честнее.
Он сделал шаг вперёд. Тень упала на меня, перекрыла свет.
— А их — нет. Их боль ты не выдерживаешь. Она для тебя страшнее своей. Я искал, за что зацепиться. Думал, Рейн. Ошибся. Рейн — да, больно. Но Тереза — это слом. Это точка.
Пауза. Он смотрел на меня сквозь прорези маски.
— Ты не за себя боишься. Ты за них. Значит, чтобы тебя сломать, мне не нужно трогать тебя. Достаточно трогать их.
Он наклонился ближе. Маска почти касалась моего лица.
— А я только что понял, кого именно.
Он произнёс это ровно. Без злости, без радости, без ничего. Как итог. Как вывод, который напрашивался сам.
И это было страшнее, чем если бы он смеялся. Потому что ему было всё равно. Он не наслаждался. Он просто проверил свои догадки и убедился, что не ошибся.
Он выпрямился. Посмотрел на меня сверху вниз.
— У тебя сутки, — сказал он, отступая к двери. — Двадцать четыре часа. Время подумать. Пересмотреть своё решение. Завтра я вернусь, и вопросы будут другие. Про Конкорд. Про Вольных. Про то, что ты задумала на годы вперёд. Про всё, что строила за моей спиной.
Он остановился в проёме, чёрный силуэт на свету.
— Если ответов не будет или я пойму, что ты врёшь, — мы продолжим. Только в следующий раз начнём не с тех, кто просто попался под руку. Начнём с главных. С тех, кого ты любишь. И будем идти по списку, пока ты не заговоришь. Или пока список не кончится.
Пауза.
— Выбор за тобой.
Он сделал паузу, будто что-то вспомнил. Маска повернулась ко мне в последний раз.
— Кстати, о твоей Терезе. О детях, стариках. О карнизе.
Он сделал паузу. Маска смотрела на меня пустыми прорезями.
— Мои люди на скалах видели их, как только они вышли. Спуск, карниз, туман — всё это было у них перед глазами. Мы могли снять их одной очередью, не напрягаясь. Но зачем?
Он наклонил голову.
— Мы дали им дойти до середины. Туда, где назад уже страшнее, чем вперёд. А потом предложили выбор: вернуться или умереть на воде. У детей на глазах.
Пауза.
— Они вернулись, — сказал он. — Все до одного. Сами. Когда поняли, что другого выхода нет.
Он смотрел на меня. Ждал.
— Твоя попытка спасти их только загнала их глубже. Теперь они там же, где и ты. Разница только в том, что их очередь ещё не подошла.
Он смотрел на меня. Ждал, когда эта информация провалится внутрь.
— Я же говорил: ты — причина. Всё, что с ними случилось, случилось из-за тебя.
Пауза.
— Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор. Ради них.
Он вышел. Дверь захлопнулась. Звук закрываемой клетки. Свет исчез.
Тьма и тишина вернулись. Но теперь они были другими. Тяжёлыми. Полными.
Я осталась одна. Дрожала, не могла остановиться. Во рту — кровь, слёзы, соль. Всё перемешалось.
Я ничего не сказала про склады. Ни про маршруты, ни про тайники.
Я сказала другое. Я показала ему, по кому бить, чтобы я сдохла. Сама показала. Сама закричала: «Бей сюда».
И он понял. Он всё понял.
А ещё он сказал про Терезу. Про детей. Про то, что они вернулись. Все. Моя последняя надежда — и та была частью его плана. Я думала, что хоть кого-то спасу, а они сидят в подвале и ждут своей очереди. Из-за меня.
Круг замкнулся. Туго, намертво. И первый узел на этой петле я затянула сама. Тем криком. Тем «пожалуйста».
Теперь он знает, как меня ломать. И знает, что всё, что ему нужно, — здесь. В одной клетке со мной.
Все, кого я люблю.
Глава 21.
Я не спала всю ночь.
Сидела в углу камеры, прижимаясь спиной к холодной стене, и слушала тишину. Иногда мне казалось, что за стеной кто-то есть — дыхание, шорох, — но когда я замирала, ничего не происходило. Только моё собственное сердце колотилось где-то в горле.
Мысли возвращались к одному и тому же. Рейн. Тереза. Лео. Элли. Все, кого я привела в этот ад. Все, кто сейчас где-то здесь, в темноте, может быть, уже мёртвые.
Под утро я задремала — тяжело, без снов. Проснулась от холода и долго не могла понять, где нахожусь.
В этот день он пришёл один. Не с охраной, а как на деловую встречу.
В руках у него был поднос: тарелка с мясом, кусок белого хлеба, кружка воды. Он поставил это на пол, прямо передо мной.
— Ешь. — Он сказал это ровно, без интонации. — Вопросы — те же. Готова?
Я сидела спиной к стене, поджав колени. Руки и ноги скручены пластиковыми стяжками. Спала урывками. Ярость за ночь не утихла — только затвердела.
Я отвернулась от подноса. Голод сводил желудок, но есть из его рук? Нет.
Он вздохнул — короткий, едва уловимый звук раздражения. Сделал шаг вперёд, и я инстинктивно вжалась в стену. Но он не ударил. Просто наклонился, схватил меня за лодыжки и перерезал стяжки ножом. Быстро, резко.
Я дёрнулась, пытаясь отползти, но он уже двигался дальше — не отстраняясь, не давая пространства. Втиснулся коленом между моих ног, прижал бедром к стене. Я застыла. Он завёл руку мне за спину — медленно, почти лениво, — и я чувствовала его дыхание на своей шее, пока лезвие перерезало стяжки на запястьях.
Потом так же медленно отодвинулся. Встал. Посмотрел сверху вниз.
Свобода движения была такой внезапной, что боль от прилива крови к онемевшим рукам и ногам просто исчезла. Я рванулась с места. Не к двери — он стоял на пути. Я набросилась на него, целясь пальцами в горло, в прорези маски.
Он легко отвёл мою руку в сторону и предплечьем прижал меня за горло к стене.
Второй мой кулак он поймал на лету, выкрутил — резко, до хруста в суставе, — и я развернулась к нему спиной. Он заломил руку, другой рукой взял за горло и всем телом прижал к стене. Я застыла, чувствуя его дыхание где-то у виска.
— Предсказуемо, — произнёс он ровно. Без злорадства, без гнева. Только факт.
Он отпустил меня так же резко, как и схватил, отступив на шаг. Я, задыхаясь от ярости и унижения, вжалась спиной в стену, обхватив руками сведённые судорогой запястья.
— Теперь к сути, — продолжил он, как ни в чём не бывало. — Где тайники? Оружие, антибиотики. Связи с Конкордом. Ваши планы на годы вперёд.
Я молчала.
— Не хочешь говорить? — Он наклонил голову. — Понимаю. Гордость. Принципы.
Я подняла на него глаза, полные ненависти и вопроса, который перевешивал всё.
— Где Рейн? Жив он?
Маска осталась неподвижной, но я заметила — его кулаки сжались. Всего на секунду.
Молчание затянулось.
— Ты не в том положении, чтобы задавать вопросы. — произнёс он наконец. — А теперь — тайники. Склады. Где?
— Ты правда думаешь, я буду говорить, не зная, что с моими людьми? Не зная, зачем я здесь?
— Узнаешь. Но сначала выбор. Правильный выбор. Отвечай.
— Что ты хочешь? Из чего я должна выбирать? Ты не оставил мне выбора.
Он сделал шаг ближе.
— Отвечай. Тайники. Склады. Где?
Я молча смотрела на него. Ни слова.
Он выдержал мой взгляд ещё несколько секунд, потом резко развернулся и вышел.
Вернулся не один.
Двое солдат втащили в камеру Рейна. Лицо заплыло синяками, одна рука висела неестественно. Он с трудом держался на ногах, но, увидев меня, попытался выпрямиться. В его глазах не было страха. Было только предостережение.
— Последний шанс, — сказал Кратос, занимая позицию между нами. — Тайники. Оружие. Связи с Конкордом.
Я молчала, глотая слёзы. Смотрела на Рейна — он смотрел на меня.
Кратос вздохнул — раздражённо, устало. Потёр переносицу, будто решал, стоит ли ещё тратить на меня время.
А потом, без предупреждения, развернулся и нанёс Рейну точный, жёсткий удар кулаком в живот.
Я вскрикнула. Рейн согнулся, захрипел, но не упал. Солдаты держали его.
— Перестань! — закричала я.
Кратос нанёс второй удар — по рёбрам. Потом третий. Методично, холодно. Без лишней жестокости. И от этого было ещё страшнее. Каждый удар бил по мне.
— Хватит! Я расскажу! — крикнула я, когда Рейн, кашляя кровью, начал оседать на колени. — Всё расскажу! Только… отпусти их. Всех моих людей. Дай им уйти, и я скажу всё, что знаю.
Кратос остановился. Он повернул ко мне голову.
— Их судьба зависит от полноты твоих ответов и твоего дальнейшего поведения. Говори.
Кратос кивнул солдатам. Те подхватили Рейна и поволокли к двери. На пороге Рейн обернулся, успел поймать мой взгляд — и снова то же предостережение в глазах. Не верь. Не ломайся.
Дверь закрылась.
— Он будет рядом, — сказал Кратос, не глядя на меня. — Всегда в пределах слышимости. На случай, если ты решишь, что молчать выгоднее. А теперь говори.
Я закрыла глаза.
— Это длинная история, — сказала я тихо. — Ты уверен, что хочешь слушать?
Пауза. Он молчал.
Я начала говорить.
Я рассказывала про Фортис. Про то, как Маркус убил мою мать у меня на глазах. Про то, как я сбежала — не со свадьбы, просто сбежала, потому что дальше там было нечем дышать. Про то, как мы нашли место, построили Хавен. Про то, как все эти годы я готовила месть. Не диверсии, не заговоры — просто ждала момента. А когда Маркус погиб от моей руки, война для меня кончилась. Я оставила всё это. Фортис, месть, прошлое. Просто жила. Строила обычную жизнь.
Я говорила долго. Путано. Слова лились сами, я уже не следила за ними. Главное было — не сказать про тайники, про связи, про Рейна, про плотину. Про то, что действительно важно.
Когда я замолчала, в горле пересохло. Я не помнила половины того, что наговорила. Только одно знала точно: про склады я не сказала ни слова.
— Ты уверена, — голос Кратоса стал жёстче, в нём проступила едва сдерживаемая злость, — что это вся история?
— Да. — Я выдохнула. — Вся.
Он смотрел на меня. Долго. Потом шагнул к двери и открыл её.
В проёме я увидела Рейна. Его держали двое, он с трудом стоял на ногах, но смотрел прямо на меня. Те же глаза. То же предостережение.
Кратос, не сказав больше ни слова, вышел.
Дверь закрылась.
А потом началось неведение.
Меня кормили. Нормальной едой, но какой-то странной на вкус — будто в неё что-то подмешивали. Раз в несколько дней выводили под конвоем в душевую: крошечная комнатка с ржавой лейкой и стоком в полу. Я смывала с себя грязь под взглядом охранницы. Пыталась спрашивать о других — в ответ молчание или короткое «заткнись».
Охранники перешёптывались у меня за спиной, обменивались взглядами. Иногда долетало: «…особая роль…», «…Кратос лично…», «…ждёт сюрприз…»
Я не знала, что с моими людьми. Не знала, где Рейн. Не знала, сколько это продлится. Беспомощность сводила с ума. Ярость искала выхода и не находила.
Дни слились в одно пятно.
В один из походов в душ меня повела новая охранница — невысокая, жилистая, с туго стянутыми в пучок волосами. Она молчала, жестом указала раздеваться. Вода была ледяной, но я почти не чувствовала холода. Всё моё внимание было приковано к ней, к её рукам, к двери у неё за спиной.
Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела куда-то в потолок. Всего на секунду её взгляд стал пустым, отсутствующим — она ушла в себя, в свои мысли.
Этой секунды хватило.
Я двинулась. Не к двери — к ней. Резко, коротко ударила ребром ладони в шею. Девушка всхлипнула, схватилась за горло, согнулась, ловя воздух. Я сорвала с вешалки полотенце, намотала на себя — и рванула к двери.
