Я рывком распахнула её. За ней — двое. Молодые, незнакомые. Новички. Смотрели на меня, голую под мокрым полотенцем, и явно не понимали, что происходит.
Застигнутые врасплох, замерли на долю секунды. Этой доли хватило. Я, используя инерцию, низко пригнулась и с разворота врезалась плечом первому в живот, сбивая его с ног. Второй, опомнившись, рванулся ко мне, но я, не выпрямляясь, сделала подсечку. Он рухнул на бетон, тяжело ударившись головой. Первый, кряхтя, пытался подняться. Я, не раздумывая, нанесла ему резкий удар коленом в челюсть.
Хруст. Стон. Тишина.
Адреналин гнал вперёд. Я рванула к концу коридора, к прямоугольнику света. Свобода. Хоть на секунду.
Сердце колотилось, мысли путались, но ноги несли сами.
Я выскочила во двор. Солнце ударило по глазам, пришлось зажмуриться. Когда проморгалась, оглядываясь, мелькнуло: Фортис. Те же стены, тот же воздух. Но мысль не успела сложиться.
Я наткнулась взглядом на Кратоса.
Он стоял в тени арки, в полусотне шагов, спиной ко мне. Разговаривал с кем-то. Я всмотрелась — сержант Грот. Тот самый, что отправлял людей в коллекторы. Пазлы начали складываться: Фортис, Грот, Кратос... Но мысль оборвалась.
Я перевела взгляд на его левую руку — без перчатки. И застыла.
На ней было что-то белое. Широкий лоскут ткани, намотанный вокруг ладони и запястья. Край свисал, колыхался на ветру — и в этом крае что-то блеснуло. Короткая, знакомая вспышка. Жемчуг. Тот самый, что был расшит по подолу моего платья.
Мой мозг, отказывавшийся верить в очевидное, выдал наложение картинок: ночь, забор, рывок, боль в бедре, белый клок на колючке, кровь…
Это было невозможно. Но это было оно.
Он не просто нашёл его. Он носил его на себе.
В этот миг я перестала дышать. Весь мой побег, вся боль, вся ненависть — всё схлопнулось в одну точку. В этот лоскут на его руке.
Этой доли секунды хватило.
Он закончил разговор, кивнул, начал разворачиваться — и его взгляд из-под маски нашёл меня. Не удивления. Не ярости. Только усталость. И лёгкий, едва заметный наклон головы. Будто он говорил: «Опять ты? Ну конечно».
— Она здесь, — прозвучал его ровный голос, и двор ожил.
Я рванула в сторону. Не туда, куда планировала — всё смешалось, шок сбил ориентиры. Из-за угла уже бежали двое. Я ушла от первого, второй схватил за руку — я вырвалась, ударила, рванула дальше. Но через несколько шагов налетела на него.
Он перехватил моё предплечье железной хваткой. Я дёрнулась — бесполезно. Край той самой ткани, холодный и грубый, прижался к моей коже.
— Не вовремя, Оливия, — проговорил он у меня над ухом. Голос ровный, но в нём проступило то, чего я раньше не слышала. Личное. Тяжёлое.
Я дёрнулась, пытаясь ударить, вцепиться в маску — он перехватил меня за запястье, сжал так, что кости затрещали. Я зашипела от боли, но не остановилась. Свободной рукой молотила куда достану — по груди, по руке, по боку. Он даже не пытался уклониться. Просто держал.
— Рубашку, — бросил кому-то.
Я продолжала бить, уже почти вслепую, на грани истерики. Всё равно, куда попасть, лишь бы не останавливаться.
Чьи-то руки протянули рубашку. Он, не отпуская моего запястья, накинул её мне на плечи, прижал, запахнул. Я рванулась — бесполезно. Попыталась ударить головой — промахнулась.
А потом он резко перекинул меня через плечо, как мешок.
— Пусти! — закричала я, забилась, заколотила кулаками по его спине, замолотила ногами. Один пинок коленом пришёлся ему по рёбрам так, что он слегка крякнул. Я рванулась вверх, пытаясь выпрямиться, выскользнуть — но он только сильнее прижал меня к себе, вдавил обратно, и понёс двери, ведущей к зловещему чёрному провалу.
Он не отнёс меня сразу в камеру. Он зашёл в ту самую душевую, бросил меня на мокрый кафель так, что я от боли выдохнула, и загородил собой выход.
На секунду воцарилась тишина. Я лежала на полу. Рубашка, которую он накинул на меня во дворе, сползла с плеча, оголяя ключицы. Полотенце, мокрое, сбившееся, еле держалось на груди — и провалилось между ног, открывая бёдра, но скрывая главное.
Я подняла голову и встретилась с ним взглядом.
Он смотрел на меня. Взгляд скользнул от моих глаз вниз — по шее, по открытым ключицам, ниже, туда, где полотенце еле прикрывало грудь, ещё ниже, к бёдрам, к тому, что между них. Задержался.
Я видела, как дёрнулся его кадык. Он сглотнул.
А потом его глаза снова встретились с моими.
Это длилось долю секунды. Но мне показалось — вечность.
И в этом взгляде, на одно мгновение, мелькнуло что-то плотское, тёмное, почти животное. Тут же задавленное, спрятанное глубоко. Но я успела увидеть.
Его перчатки сжались в кулаки. Он резко отвернулся, шагнул к груде моей грязной одежды, подхватил её и, не глядя, швырнул мне.
— Оденься. — Голос хриплый, сдавленный. Ярость, которую он давил в себе.
Я выдохнула. Сама не заметила, что затаила дыхание.
Встала. Натянула рубаху. Ноги дрожали, но стоять на них было легче, чем лежать и ждать. Он стоял спиной, напряжённый, плечи закаменели.
Через пару секунд обернулся. Маска непроницаема. Голос ледяной.
— Импровизированный побег. Драка. — Он произнёс это почти спокойно, но я слышала: бесится. — Неплохо для дикого зверя. Бессмысленно.
Я сжала кулаки, чтобы не видно было, как трясутся руки.
— Что с теми? В коридоре? — спросила. Голос сел, пришлось прочистить горло.
— В лазарете. — Он даже не смотрел на меня. — Жить будут.
Я выдохнула. Сама не поняла, почему мне это важно. Они же враги.
— В отличие от твоих, — добавил он и наконец перевёл взгляд. — Если продолжишь.
— Моих? — Я засмеялась, но смех вышел нервным, сбитым. — Ты их уже сломал. Я слышала, как они кричали за стеной. Слышала, как ты их... — голос дрогнул. — Ты вообще человек? Ты чувствуешь хоть что-нибудь?
Он наклонил голову. Будто рассматривал насекомое.
— А ты чувствуешь. И что это тебе дало? — Он шагнул ближе. — Ты орёшь, бьёшься, рвёшь на себе волосы — и где твои люди? В подвалах. А я делаю шаг за шагом — и мои в тепле и с едой. Кто из нас прав, Оливия?
— Не смей. Не смей сравнивать.
— Я не сравниваю. Я констатирую. Твой Хавен пал. Твои люди здесь. А я построил то, что ты не смогла удержать. И знаешь, в чём разница?
Я молчала. В горле стоял ком.
— Ты верила, что любовь спасёт. А я знаю: порядок спасает. Дисциплина. Контроль. — Он сделал ещё шаг, навис надо мной. — А теперь смотри, что осталось от твоей любви. Без стен. Без псов. Просто ты. Одна.
Слёзы защипали в глазах. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не больно. Пусто.
— Убей меня, — сказала я. Тихо. Устало. Без вызова.
Он замер.
Секунда. Две.
— Убить? — В его голосе вдруг проступило что-то, чего я раньше не слышала. Не насмешка. Почти... боль? — Слишком просто. Слишком легко для тебя.
Он резко схватил меня за руку, рванул к себе. Я еле устояла.
— Нет. Ты ещё не поняла. Но поймёшь. — Он дёрнул меня к двери. — Пошли.
Он повёл меня по коридору. Мимо того места, где я повалила охранников, — только тёмное пятно на бетоне. Он загнал меня в камеру, но не закрыл дверь сразу.
— Твой бунт обошёлся дорого. Только не тебе, — сказал он. — Теперь я знаю, что в тебе ещё есть искра. Интересно, сколько людей нужно провести через соседнюю камеру, чтобы она погасла совсем?
Я не ответила.
— Подумай, — заключил он и захлопнул дверь. Звук засова — громче, чем всегда.
Я села на пол, прислонившись спиной к стене. В камере было тихо — только собственное дыхание и стук сердца, который, казалось, разносился по всему коридору.
Слова Кратоса всё ещё звучали в голове. «Сколько людей нужно провести через соседнюю камеру, чтобы она погасла совсем?» Я зажмурилась, пытаясь затолкать этот голос куда-то глубоко, где он не достанет. Не получалось.
Не знаю, сколько я так просидела. Может, минуту. Может, час.
Дверь открылась.
Вошли двое — крупные, молчаливые мужчины. В их глазах не было ни страха, ни любопытства, только холодная задача.
Когда первый протянул ко мне руки, я изо всех сил ударила его головой в переносицу. Хруст, мужчина зарычал, схватился за лицо. Но в тот же миг второй набросил мне на голову мешок из грубой ткани, а первый, сквозь боль, перехватил мои руки.
Я брыкалась, пыталась укусить сквозь ткань, но их было двое, и они были сильнее. Меня скрутили верёвкой — руки за спиной, ноги вместе. Мешок затянули так, что стало тяжело дышать.
Меня подняли и понесли. Куда — я не знала. Теперь я могла только слушать и чувствовать.
Сначала — скрежет двери, холод подвала. Потом — другая дверь, тяжелее. И звуки сменились.
Голоса. Много голосов — не крики, спокойные разговоры. Шаги. Ритмичный стук молота из кузницы. И звук воды — ровный, механический.
Запахи. Свежий хлеб. Машинное масло. Металлическая стружка.
А потом всё сложилось.
Грот во дворе. Запах машинного масла из тех самых мастерских. Стук молота — тот же, что восемь лет назад. И этот холод, который казался знакомым с самого первого дня в плену. Не холод подвала. Холод Фортиса.
Я поняла. Это Фортис. Я вернулась.
Меня несли через дворы, коридоры, мимо людей. Я не видела их, но чувствовала взгляды. Мешок с ногами — поглазеть и отвернуться. Своя жизнь дороже.
Мир не рухнул. Он просто сменил хозяина. Моя борьба, мои жертвы, мой Хавен — всё это было помехой. Досадной. Исправленной.
А внутри, под рёбрами, свернулось что-то холодное. Тревога. Не от того, что я в плену. От того, что всё это — слишком правильно. Слишком гладко. Слишком... не так.
Я не понимала, что именно. Но тело чувствовало раньше головы.
И от этого непонимания холод пробирался глубже, чем от любого страха. Я была здесь. В самом сердце того, что поклялась уничтожить. И оно даже не заметило моей войны.
Глава 22.
Последнее, что я помнила, — как меня внесли в дом. Стук закрывшейся двери, тяжёлый, глухой. А потом — пустота. Без снов, без эмоций, без переживаний. Просто провал.
Сознание вернулось ко мне вместе с ощущением мягкости. Не холодного бетона, а чего-то податливого, пружинящего под спиной.
Я открыла глаза.
Я лежала не на полу. Надо мной — не сырой потолок камеры. Высокий, из тёмного дерева, с балками. Свет падал сверху, рассеянный, — из большого окна под самым потолком. Зарешеченного, но окна.
Я метнулась с постели — огромной, широкой кровати с балдахином — и вжалась спиной в стену. Комната. Не камера. Большая, мрачная, но обставленная. Камин, холодный и чёрный. Тяжёлый резной стол. Кресло. Глухие стены без намёка на дверь.
Где выход? Где выход?!
Я металась по комнате, обшаривая стены, толкая мебель, дёргая шторы. Всё глухо, всё намертво. Единственная дверь — массивная, дубовая, без ручки с моей стороны.
Меня заперли. В новой тюрьме.
Бессилие и ярость накатили снова — жгучей, слепой волной. Я закричала. Замолотила кулаками в дверь, в стену, в косяк — пока руки не онемели. В ответ — только тишина. Глухая, плотная, как могила.
Я схватила тяжёлую пепельницу с каминной полки и швырнула её в стену. Грохот, осколки — и снова тишина. Ещё злее, ещё страшнее.
Я кричала, пока не сел голос. Била куда попало, пока не выдохлась.
В конце концов истощение взяло верх. Я сползла по стене на пол, потом рухнула на ковёр перед камином. Сознание провалилось в беспокойный, прерывистый сон — полный теней и криков. Моих или чужих — уже не разобрать.
Утром меня разбудил не скрип засова. Я открыла глаза от того, что было слишком тихо. Слишком мирно. И от запаха.
Тёплый, мучной — запах свежего хлеба.
Я села. В комнате было светло — солнце било в зарешеченное окно, ложилось полосами на пол. И в этом свете, у самой кровати, стоял поднос. Небольшой, деревянный, с аккуратно разложенной едой.
Миска с кашей — овсяной, от которой ещё шёл пар. Хлеб — толстый кусок, с румяной коркой, намазанный маслом. Кружка воды, чистой, прозрачной. И яблоко — красное, без единого пятнышка.
Рядом, сложенное стопкой, — что-то из ткани.
Я смотрела на всё это и не могла пошевелиться. Слишком правильно. Слишком заботливо. Как будто я не пленница, а... гостья. Или что-то другое.
От этого стало страшнее, чем от пыток.
Я подошла. Замерла, глядя на поднос. Яд? Одурманивающее? Желудок свело — громко, предательски. Голод был такой, что темнело в глазах.
Я села на пол рядом с подносом. Смотрела на еду. Минуту. Пять. Может, час.
Потом взяла ложку.
Если бы хотели отравить, убили бы в подвале. Не стали бы возиться с подносами и яблоками.
Я съела всё. Медленно, хотя руки дрожали и хотелось просто запихивать в себя, не жуя. Каша, хлеб, яблоко — по кусочку, стараясь растянуть. Но организм не слушался. Он просто брал.
Когда тарелка опустела, я отодвинула поднос и обхватила колени руками.
Сидела, смотрела в одну точку. Потом перевела взгляд на комнату.
Дверь одна — та, что без ручки. Окно с решёткой. Стены. Мебель.
И вдруг заметила — в дальнем углу что-то не так. Углубление, прикрытое тканью. Тяжёлой, тёмной, почти сливающейся со стеной.
Я встала, подошла. Отодвинула занавеску.
За ней оказалась дверь. Не запертая. Я толкнула — и увидела душевую кабину из старой плитки и унитаз.
Цивилизация.
Я смотрела на это и чувствовала, как унижение принимает новые формы. Они не просто заперли меня. Они дали мне чистоту, тепло, еду. Чтобы я ни в чём не нуждалась. Чтобы этой фальшивой заботой заставить меня забыть, кто они и что сделали.
Я оглянулась на дверь в комнату — там, на полу, остался свёрток. Вернулась, развернула ткань. Внутри — чёрные брюки, чёрная футболка, бельё. Всё чистое, тёмное.
Секунду поколебалась. Потом схватила всё и заперлась в душевой.
Задвижка была с моей стороны. Я дёрнула — держится.
Включила воду. Горячая. Настоящая горячая вода, не ледяная, как в подвале. Я стояла под струёй, чувствуя, как тепло растекается по телу, смывает грязь, пот, недели плена. На полочке увидела баночки — мыло, шампунь. Пахло чем-то чужим, не моим.
Я не стала брать. Только вода. Только тепло.
Мылась быстро, краем уха слушая тишину за дверью. Всё время ждала, что сейчас щёлкнет замок, кто-то войдёт. Но никто не пришёл.
Чистая, в чужой чёрной одежде, без запаха пота и грязи, я чувствовала себя лучше. И уязвимее. Теперь я осматривала комнату — пыталась понять, что он задумал.
Комната… в ней было что-то знакомое. Не конкретные предметы, а ощущение. Высота потолков. Тяжёлые деревянные панели на стенах. Массивный комод у дальней стены. Даже вид из окна — внутренний двор, вымощенный булыжником, колодец в центре. Я смотрела и не могла понять, откуда это чувство.
Я подошла к окну, вгляделась в решётку. Знакомо. Всё знакомо, но не из главных покоев. Что-то второстепенное, лишнее. Или личное.
На столе — пустой графин. Камин в углу, холодный. Книги на полке, несколько штук.
Я перевела взгляд на стену у кровати. Там, внизу, у самого пола, деревянная панель была иссечена. Зарубки, старые и свежие, тянулись от плинтуса вверх.
Я посмотрела на них — и почему-то сразу отвела взгляд. Отошла к окну.
В комнате пахло деревом и пылью. И ещё чем-то, что я не могла назвать. Чем-то, от чего внутри шевелилось беспокойство.
