Я стоял над картой в командном центре. Мой палец сам собой коснулся квадрата у воды.
— Патрули на восточном фланге отвести на два километра от озера. В отчётах указать повышенную активность тварей в той чащобе. В бой не вступать.
Грот удивлённо поднял бровь:
— Но, если там люди...
— Приоритет — целостность периметра Фортиса. Не растрачивать ресурсы на бродяг. Это приказ.
Я солгал. Активности там не было.
Ещё за год до её побега я начал зачистку тех мест. Озеро, скалистый мыс, старые постройки — всё это я готовил для Фортиса. Очищал от тварей, потихоньку, сезон за сезоном, чтобы потом взять территорию под контроль.
А когда она сбежала, я направил слухи о «большой воде» туда, где они могли до неё дойти.
Я не просто позволил ей бежать. Я указал направление. Отдал ей место, которое готовил для себя.
Внутри, в той запертой комнате, где ещё теплился Кайден, шёл немой разговор с самим собой:
«Иди Лив. Возьми это место. Покажи, что ты сможешь на нём построить. Может, у тебя получится то, что не вышло у меня. Может, ты докажешь, что сила — это не только ломать. Докажи, что во мне когда-то было не только это».
Я не знал, чего хочу больше — чтобы она выжила или чтобы доказала мне, что я ошибался. Может, одно без другого и не имело смысла.
А Фортис тем временем менялся под моей рукой.
Отец погружался в паранойю, и я брал на себя всё больше власти. Я изменил принцип наказания: теперь за проступок одного отвечали все, кто был рядом. Семья теряла паёк, пока виновный не искупит вину. Соседи по бараку несли ответственность за чистоту и тишину. Сбой одного ударял по всем.
Я делал это не из жестокости. Я хотел, чтобы они сами следили друг за другом. Чтобы донос стал не предательством, а заботой о благополучии соседа. Чтобы страх стал общим, невидимым, и каждый знал: если кто-то нарушит порядок — пострадают все, кто рядом.
Ропот прекратился. Появилась тихая, всеобщая слежка. И источником этого страха был не отец — я. Молчаливый. Непредсказуемый.
Я ввёл правило: за попытку побега наказывали не беглеца — его ловили и возвращали, это было бесполезно. Я наказывал троих случайных людей из его барака. Их отправляли на самые опасные работы. А беглец оставался — и каждый день смотрел в глаза их семьям. Знал, что они теперь одни. И что это из-за него.
Слух разошёлся быстро. В поселениях шептались: «Кайден ломает не тело — душу. Он заставляет человека смотреть, как страдают те, кто рядом».
На самом деле я просто создавал систему, где каждый боялся за другого. Но пусть думают, что я монстр. Страх работает лучше понимания.
Я сам почти перестал спать. Спал урывками, в кресле, с пистолетом на коленях. Изучал отчёты о потерях, о выходах, о психологическом состоянии бойцов. Стал замечать тех, кто начинал ломаться.
Однажды в сводке я увидел двух солдат. После тяжёлой зачистки у них началась нервная дрожь — руки тряслись так, что они не могли держать оружие. Отец, не глядя, приказал отправить их в штрафники. Это был приговор. Штрафники возвращались редко.
Я велел привести их ко мне.
Они стояли передо мной, бледные, с трясущимися руками. Я смотрел на них, и в их глазах читалась готовность к смерти.
— Вы боитесь. Это мешает вам работать, — сказал я. — Страх рационален. Дальше — научитесь с ним жить.
Я перевёл их к Рику. Он умел учить новобранцев не поддаваться панике.
По Фортису пронеслось: Кайден не карает за слабость. Он находит ей применение. Слух разошёлся быстрее, чем любой приказ о казни.
Но были вещи, которым я не мог найти применения. Вещи, которые просто случались. Как та атака, когда отец…
В тот день мы держали стену. Отец — в центре, я — на восточном фланге. Когда хрипящие пошли валом, центр начал проседать. Я рванул туда, но в этот момент на моём участке случился прорыв. Пока я отбивался, всё решилось.
Когда бой стих, и начали разбирать завалы, его тело нашли в стороне от ворот. Укушен. Но добили выстрелом в голову. Не наши. Чужой. Чистый, точный выстрел.
Я стоял над телом и знал. Это она.
Когда я вошёл в зал совета, все уже знали. Меня встретили молчанием. Взгляды — на меня. Ждали. Крика. Клятв. Ярости.
Я почувствовал пустоту. И облегчение. Холодное, чудовищное. Отец, который гробил систему своей паранойей, ушёл. И способ… Выстрел укушенному. Милосердие. От неё. От той, кого я учил стрелять.
Любовь, ненависть, вина, благодарность — всё смешалось в одно, что нельзя было выдержать. Я не мог это нести.
Кайден был слаб.
Кайден должен был умереть.
Я поднял глаза и сказал то, что от меня ждали. Не потому, что хотел. Потому что другого выхода не было. Система не терпит пустоты. Если не я — найдётся кто-то другой. Хуже.
Но внутри я решил: я больше не буду тем, кем был. Ни сыном. Ни солдатом. Ни живым напоминанием о том, что не смог защитить.
Я взял имя, которое придумал ещё тогда, в тишине после её побега. Кратос. Сила. Власть. Безликость. То, чем я должен был стать, чтобы не чувствовать.
В ту же ночь я вызвал оружейника.
— Мне нужна маска, — сказал я. — Без лица. Без эмоций. Просто поверхность, отражающая свет. Чтобы те, кто смотрит, видели в ней только своё отражение. И свою вину.
Маска, отлитая из тёмной стали, была готова через три дня. В первый раз, надевая её, я поймал своё отражение в полированном металле. Пустота. Идеально.
На следующее утро я вышел на плац. Солдаты выстроились. Я не стал кричать. Я говорил тихо, но так, что каждый слышал:
— Маркус был стеной. Стена пала. Сын Маркуса умер. Теперь есть только Кратос. Я — гарант нового порядка. Запомните это имя.
Я не повышал голоса. Я больше не угрожал. Я констатировал.
Я никогда не снимал перчатки на людях. Даже за едой. В долине шептались: «У него руки в крови, он их прячет». На самом деле я просто не хотел, чтобы кто-то видел старые шрамы. Следы уроков, которые преподавал мне отец. Но пусть думают про кровь.
Я выходил только в сумерках или на рассвете. Никогда — в полдень. Слух: «Кратос боится света, он не человек». На самом деле я просто использовал темноту. В темноте меня не ждали.
Однажды на ужине я зашёл в столовую. Никто не заметил моего прихода, пока я не заговорил. Я видел, как побелели их лица. Они не знали, сколько я уже стоял и слушал. Не знали, что я вообще могу быть там, где меня не ждут.
После этого в Фортисе перестали обсуждать приказы даже шёпотом.
Всезнание стало моим главным оружием. Неважно, что на самом деле я просто изучил все ходы, все комнаты, все пути. Важно, что они верили: у Кратоса есть глаза и уши везде.
Теперь, став Кратосом, я мог наконец взглянуть на свой давний «проект» — Хавен — без сантиментов.
Разведка приносила карты, доклады. «Поселение у озера. Название «Хавен». Растёт. Организованно. Лидер — женщина. Жестока к врагам, справедлива к своим».
Раньше, когда я ещё был Кайденом, я хотел, чтобы у неё получилось. Чтобы она доказала: можно быть сильным иначе. Но теперь Кайдена нет. Есть только Кратос. А для Кратоса её успех — не надежда, а угроза. Живое доказательство того, что я мог выбрать другой путь. И выбрал не его.
Я не могу этого оставить. Каждая её победа, каждый смех ребёнка у её озера — это вызов. Чем выше она взлетит, тем громче будет падение. Я должен её сломать. Не потому, что ненавижу. Потому что иначе то, что я сделал с собой, не имеет смысла.
Разведка докладывала о Хавене ровно, сухо: численность, запасы, укрепления. Я слушал, кивал, отдавал приказы. Всё шло по плану.
В тот день пришло донесение: на восточном берегу озера видели дикарей. Я выехал сам. Мы нашли их лагерь к вечеру. Взяли всех — десяток оборванцев, без нормального оружия, готовых на всё за паёк. Я приказал запереть их в старых складах. Ещё не знал зачем. Но чувствовал: пригодятся.
Когда возвращались, я заметил машину. Она выехала из Хавена и двинулась к старой дороге. В ней были она, Рейн, и ещё двое. Её люди. Я узнал их позже. Я приказал своим отойти, а сам поехал следом.
Они остановились в хижине на опушке. Я устроился неподалёку.
Ночью подошёл к окну. Она сидела у стола, рядом с ним. Рейн что-то говорил, она слушала. Потом улыбнулась. Расслабленно. Счастливо.
Я смотрел и чувствовал, как внутри всё сжимается. Это была не ярость. Это было другое. Она — моя. Моя боль, мой провал, моё самое долгое и противоречивое творение.
Я дал ей берег. Я очистил землю. Я указал ей путь. А она сидит и улыбается другому.
Я уже видел её однажды, тода на поляне у Тимбера. Она держала отца на прицеле. Могла убить. Не убила. Я думал — не решилась. Теперь я понял: она хотела, чтобы мы знали. Что она жива. Что она может нанести удар. Что она вернётся. Я мог её тогда забрать. Не стал. Почему — не знаю. Может, ещё надеялся.
Надеялся, что у неё получится. Что она докажет — можно быть сильной иначе. Теперь, глядя на неё рядом с этим кочевником, я понял: она доказала. И это хуже, чем если бы она проиграла.
Потому что теперь я должен её остановить. Не из мести. Не из долга. Война из стратегической стала личной.
Теперь я знаю, что делать. Я заберу у неё всё. Не потому, что хочу ей зла. Потому что другого выхода у меня нет.
Первым я стёр Последний Причал. Не просто уничтожил — сделал так, чтобы весть дошла до неё. Чтобы она знала: её бунт имеет последствия. И они идут по её следу.
Дикари, которых я взял тогда у озера, пригодились. Они сделали грязную работу. А я получил инструмент, который можно использовать снова.
Потом был Хавен. Точечные удары. Похищения. Не смерть — демонстрация. Я показывал, что знаю всё. Каждый их шаг, каждый план. Что у них нет секретов от меня.
И финальный акт — Рейн. Живой. Страдающий. Рычаг, через который я добьюсь от неё полной капитуляции. Не только физической. Душевной.
Я привёз её в Фортис не как пленницу. Как возвращённую собственность. Как доказательство: от меня не сбегают.
В первый же день я пришёл к ней в камеру. Я задавал вопросы, на которые мне не нужны были ответы. Тайники, склады, запасы. Я знал всё это. Но мне нужно было, чтобы она сказала сама. Чтобы сдавала их по одному. Своими губами.
Я смотрел на её губы. Она молчала. Я наклонился и провёл пальцем по ним. Грубо. Собственнически. Кожа была сухой, горячей. Она дёрнулась, вжалась в стену, замотала головой, пытаясь стряхнуть моё прикосновение.
Я отдёрнул руку. Внутри всё кипело. Я хотел большего. Но маска была на месте. Я заставил себя отступить.
Потом я сидел в соседней комнате и слушал. Крики, удары, стоны. Я сжал лоскут её платья так, что костяшки побелели, и попытался уйти в другое время.
В ту ночь, когда все бросились искать, я пошёл туда, где она была. К забору, к дыре, через которую она пролезала. На ржавых прутьях колючей проволоки висел клок её платья. Белого. Свадебного. Я снял его, спрятал в карман. Чтобы никто не нашёл. Чтобы никто не понял, куда она ушла.
С тех пор этот лоскут всегда был со мной. Я носил его на запястье, под рукавом. Как напоминание. О том, что я мог её удержать и не удержал. О том, что она выбрала свободу, а я — эту клетку. О том, что теперь я должен стать тем, кто сможет её вернуть. Или уничтожить.
Но её голос прорывался сквозь воспоминание. Я вынырнул.
А потом начался крик. Её крик. Тот самый, которого я ждал. Она сломалась на Терезе. Я услышал это по голосу — обрыв, где кончается сопротивление. В тот миг я понял: у неё есть сердце. И это её слабость. Моя победа.
Но когда я вошёл в камеру, увидел её — сжавшуюся, мокрую от слёз, с глазами, полными ненависти — я не почувствовал триумфа. Только омерзение. К себе. За то, что сделал. И за то, что знал: я сделаю это снова.
— Теперь я знаю, как тебя ломать, — сказал я. Это была правда. И проклятие.
Я оставил её в камере. А через несколько дней она вырвалась.
Она вырубила охранницу, выбежала во двор.
Я увидел её — полуголую, мокрую, дикую. В её глазах горело то, чему я сам её учил.
Всё смешалось во мне.
Ярость — ты моя. Ты не смеешь.
Страх — если она уйдёт сейчас, я не выдержу.
Желание наказать — за каждую ночь, за каждую улыбку, которую она дарила другому.
Желание защитить — её убьют. Своя же ярость убьёт её.
Она рванула к воротам. Я перехватил, прижал к себе. Она билась, царапалась, пыталась вырваться. Я чувствовал её — горячую, живую, дрожащую, и понимал: если бы я тогда, в гараже, просто запер её — она была бы сейчас здесь же. В Фортисе. Но с пустыми глазами. А теперь она была живой. Дикой. И ненавидела меня за это.
Я накинул на неё свою рубашку — чтобы никто не видел её такой. Не из заботы. Из чувства собственности. Она — моя. И никто, даже случайный взгляд, не имеет права на то, что принадлежит мне. Перекинул через плечо и понёс обратно. Она не перестала бороться ни на секунду.
И это было правильно. Если бы сдалась — я бы её возненавидел.
Я зашёл в душевую. Бросил её на кафель. Она упала, полотенце сползло. Я смотрел на неё. На её тело. В тот миг во мне сработало что-то древнее, животное, то, что я похоронил вместе с Кайденом.
Я мог взять её. Прямо здесь. И это было бы не насилием над врагом — это было бы возвращением того, что принадлежит мне. Моей собственности.
Она смотрела на меня. В её глазах не было страха. Был вызов. Чистый, непримиримый. Она не просила пощады. Она ждала, что я сделаю.
Я хотел её. Так, как не хотел никого и никогда. И ненавидел её за это. И себя — за то, что не могу позволить себе то, что хочу.
Я заставил себя остановиться. Взял себя в руки. Потому что если я возьму её сейчас — она умрёт. Не физически. Та, ради которой я затеял эту войну, исчезнет. Останется пустая оболочка. Как у тех, кого ломал мой отец.
Я отвернулся, швырнул ей одежду.
— Одевайся.
Она не поблагодарила. Я слышал, как она одевается за спиной. И думал: «Если бы ты знала, чего мне стоило не коснуться тебя».
Я вышел, оставив её в камере.
Я приказал привести её в комнату. Её принесли связанную, с мешком на голове. Она брыкалась, но силы были не равны. В комнату, где она провела несколько дней перед той свадьбой, восемь лет назад. Где царапины на подоконнике от моего ножа. Где запах, который она должна была узнать. Я хотел, чтобы она очнулась там. Чтобы начала складывать куски.
А потом была церемония.
Я мог надеть на неё белое платье. Как тогда, восемь лет назад. Как хотел отец — сделать из неё трофей, чистый лист.
Но платье было тёмным. Тёмно-синим, почти чёрным. Как вода в озере, где она училась быть сильной. Как ночь, когда она сбежала. Как пустота, которая поселилась во мне.
Я заказал его по её меркам. Я знал её тело лучше, чем она сама. Каждый шрам, каждую косточку. Это было не безумие. Это было признание: она не жертва. Она — моя единственная настоящая война.
Когда её вели по залу, я смотрел сквозь прорези маски. В её глазах была ненависть. Но не только. Там было и другое — любопытство. Она ждала развязки.
Я сжимал лоскут её платья. Он был со мной все эти годы. Единственная вещь, связывавшая меня с тем, кем я был.
Церемония была фарсом. Я знал это. Она знала. Все знали. Но это был мой фарс. Моя победа. Мой способ сказать ей: «Ты можешь ненавидеть меня. Но ты — моя».
