Люди говорили при мне осторожно, но не все. Кто-то забывался, кто-то не считал нужным скрывать. Я впитывала каждое слово, складывала в голове карту того, что происходит за стенами Фортиса.
Хавен. О нём говорили в прошедшем времени.
— …после того, как там всё…
— …тишина там теперь…
— …Кратос сам туда ездит, следит…
Я слушала, не выдавая себя. Лицо оставалось пустым. Руки не дрожали. Я улыбалась, когда нужно было, смотрела в глаза, когда нужно было, и внутри меня всё кипело.
Хавен пал. Что стало с теми, кто там был — я не знала.. И никто не говорил о Рейне.
Я пробовала спрашивать. Невзначай. У солдат в коридоре, у прислуги, у охранников.
— Тот поселок на севере, Хавен… Что там теперь?
— Порядок, — отвечали мне. — Всё под контролем.
— А люди? Те, кто там жил?
— Не могу знать.
— А Кратос туда ездит? Я слышала…
— Не положено говорить.
Они замолкали, опускали глаза, находили себе занятие. Я не настаивала. Но каждый раз, когда они замолкали слишком быстро, я понимала: они знают больше. Им сказали молчать.
Я знала, что это риск. Если кто-то донесёт, что я расспрашиваю, он поймёт, что я не смирилась. Но я не могла больше сидеть в незнании.
Я должна была узнать.
Я ждала. Наблюдала. Искала слабое место.
Но каждую ночь, когда он ложился рядом и клал руку на мой живот, всё это отступало. Я чувствовала, как внутри всё сжимается. Как дыхание сбивается. Как хочется прижаться к нему, повернуться, прикоснуться.
Я ненавидела себя за это.
Но теперь, с ясной головой, я могла признать: это не исчезнет. Туман ушёл, а желание осталось. Он встроил себя в моё тело так глубоко, что я не могла отделить одно от другого. И это была не химия. Это было что-то другое. Что-то, что он поселил во мне задолго до того, как начал подсыпать в еду.
В гараже. В те годы, когда я училась не бояться его.
Я не знала, что с этим делать. Знала только одно: я должна найти способ выбраться. Узнать, что с Рейном. Убедиться, что мои люди живы.
А потом решить, что делать дальше.
И пока я ждала, я играла свою роль. Улыбалась. Кивала. Спала в его кровати. Чувствовала его руки на своём теле.
И ждала.
Спустя пару дней он заговорил о детях.
Он произнёс это за ужином, будто речь шла о плане ремонта. Нож в его руке ровно, методично разделывал мясо.
— Следующий этап — перевод детей Хавена в нашу школу. Тут они быстрее научатся тому, как устроен мир. Чем дольше они остаются в своих гнёздах — тем больше шансов, что повторят судьбу родителей.
Я замерла. Кусок хлеба застрял в горле.
Дети Хавена. Те, кого я защищала все эти годы. Их смех, их доверчивые глаза — всё это он собирался поместить в каменные стены фортисовской школы.
Фортисовская школа — это не учёба. Там из детей выбивают всё личное, всё живое. Учат не думать, а подчиняться. Не выбирать, а выполнять. Тех, кто не вписывается, отбраковывают — в штрафники, в коллекторы, в расход. Остальные становятся винтиками. И считают это нормальным.
Я не ответила. Не посмела. Любая реакция — ярость, слёзы, мольба — дала бы ему рычаг. Показала бы, куда бить дальше.
Я опустила глаза в тарелку. Сжала ложку так, что костяшки побелели. Ненависть закипала во мне, готовая вырваться наружу. Я сглотнула её вместе с безвкусной едой.
Он молчал. Резал мясо. Я чувствовала его взгляд на своих руках, на своём лице. Он ждал. Проверял.
Я не подняла головы.
Когда он поднялся из-за стола, я всё ещё смотрела в тарелку. Он остановился рядом. Его рука легла на моё плечо — тяжело, собственнически.
— Ты справишься, — сказал он. — Они справятся. Дети привыкают быстрее взрослых.
Он вышел. Дверь закрылась.
Я сидела, чувствуя, как его пальцы всё ещё горят на моём плече. Как внутри всё дрожит от ярости.
Я поднялась. Схватила тарелку. Швырнула в стену.
Грохот разнёсся по комнате. Осколки посыпались на пол.
— Ублюдок, — прошипела я. — Чудовище.
Я стояла, тяжело дыша, глядя на разбитую посуду. Осколки рассыпались по тёмному полу. Как то, что он сделал с Хавеном. Как то, что он сделает с детьми.
Он забирает их. Всех. Чтобы сделать из них таких, как он. Таких, какой я когда-то не стала.
Я закрыла глаза. Сжала кулаки.
Я должна была выбраться. Не ради себя. Ради них..
На следующее утро он ушёл рано, оставив меня одну.
Я сидела у окна, смотрела на серое небо и прокручивала в голове одно и то же. Детей забирают. Счёт идёт на дни. Если я не выберусь сейчас — будет поздно.
Я начала действовать.
Подслушивала разговоры, запоминала обрывки, складывала в голове карту Фортиса. Следила, кто куда ходит, когда меняются караулы, какие двери не запираются. Но ничего, что помогло бы выбраться.
Ирма была другой.
Главная экономка. Женщина с лицом, которое ничего не выражало, и глазами, которые всё видели. Она не отводила взгляда, когда я оказывалась рядом. Не доносила. Но и не заговаривала первой. Просто молчала и делала свою работу.
Я пробовала заговаривать с ней. Сначала нейтрально — о еде, о расписании. Она отвечала односложно, не поднимая глаз. Но в её молчании не было страха — только усталость. И это было важно.
На третий день я решилась.
Она зашла убрать комнату. Я подошла к двери, убедилась, что в коридоре никого. Вернулась. Встала напротив.
— Ирма.
Она подняла голову. В её глазах было что-то — я не могла разобрать.
— Вы видели, как меня привели сюда, как меня запирали. Как я сбежала. Вы видели, что здесь происходит. Все эти годы.
Она молчала. Не опускала взгляд.
— Теперь он забирает детей. Детей Хавена. Тех, кого я защищала. Их отправят в вашу школу. Вы знаете, что с ними там делают. Вы знаете, кем они выйдут. Если выйдут.
Я говорила быстро, тихо, боясь, что меня услышат за дверью. Боясь, что она встанет и уйдёт, не дослушав.
— Я не прошу за себя. Я прошу за них. Если я останусь — ничего не изменится. Он будет делать что хочет, а я буду сидеть в этой комнате и смотреть, как он ломает их. Одного за другим.
Я замолчала. Внутри всё дрожало. Я сказала всё. Если она сейчас уйдёт и ничем не поможет — я не знала, что буду делать дальше. Но хотя бы она знала. Хотя бы кто-то знал.
Ирма смотрела на меня долго. Так долго, что я уже решила: всё, я проиграла. Сейчас развернётся и уйдёт. А может, пойдёт к нему.
Она ничего не сказала. Просто вышла.
Но перед тем, как закрыть дверь, она задержалась на секунду. Посмотрела на меня — не как на хозяйку, не как на пленницу. С пониманием. Как на ту, кто делает то, на что у неё самой не хватило бы сил. Или, может, на ту, кто когда-то уже делала это — и у неё получилось.
Дверь закрылась.
Я осталась одна. Сердце колотилось. Я не знала, поможет ли она. Но в её взгляде было что-то, чего я не видела раньше. Не надежда. Что-то другое. Может, память о том, что я уже сбегала отсюда однажды. Может, вера в то, что получится снова.
На следующее утро он снова ушёл рано.
Ирма вошла с подносом. Поставила на стол. Принялась поправлять постель — медленно, тщательно. Я сидела в кресле, не глядя на неё.
Уходя, она задержалась у двери. Я услышала глухой стук — металла о коврик. Обернулась.
Она уже выходила. Спина прямая, шаги бесшумные. Не оглянулась. Не извинилась. Просто закрыла за собой дверь.
Я подошла. На коврике лежал ключ. Тяжёлый, с красно-чёрной биркой. Рядом — сложенный клочок бумаги.
Я развернула. Тонкий почерк, торопливый, но чёткий: «Восточная стена. Аварийный выход. Тоннели выведут к реке».
Ни подписи. Ни имён.
Я сжала ключ в кулаке. Холодный металл жёг ладонь.
Это могла быть ловушка. Должна была быть. Но если ловушка — он бы не стал использовать Ирму. Он бы пришёл сам. Или прислал кого-то, кому я точно не поверю. А Ирма... Ирма была единственной, кто не отворачивался, когда я спрашивала о детях.
Детей забирают. Счёт идёт на дни. У меня нет времени проверять.
Я спрятала ключ под матрас, записку сунула за голенище. Села в кресло.
Буду ждать темноты.
К вечеру он лёг, как всегда. Я лежала рядом, чувствуя его дыхание, и ждала. Ждала, когда оно станет ровным, глубоким. Подождала ещё. Потом, бесшумно, как учили когда-то, выбралась из кровати.
Я действовала быстро, не давая себе времени на раздумья.
Ключ подошёл к замку потайной двери в глубине старого склада белья. Дверь открылась беззвучно. Я замерла на пороге, прислушиваясь. Тишина. Слишком идеальная.
Дренажный тоннель пах сыростью и плесенью, но был сухим. Я пошла в темноту на ощупь, держась рукой за стену. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его услышат наверху.
Через час я выбралась наружу, в заросли у ручья. Ночь была безлунной — идеальная для побега. Или для ловушки.
Я не ждала, чтобы проверить. Побежала к дороге.
Мне нужен был транспорт. Пешком до Хавена — сутки, если не останавливаться. У меня не было суток. Детей забирают.
У развилки я нашла брошенный грузовик — старый, ржавый, с открытым кузовом. С виду стоял здесь не первый день.
Я влезла в кабину, сломала замок зажигания заточкой. Мотор чихнул раз, другой — и завёлся. Слишком легко для такого старья. Слишком быстро.
Навык из старых времён, когда мы таскали у Фортиса горючее. Но тогда машины не заводились с первого раза.
Я выехала на дорогу, фары не включала.
Слишком гладко. Слишком легко. Ключ подошёл, дверь была смазана, машина ждала. Всё складывалось так, будто кто-то ждал моего побега. Или готовил ловушку.
У меня не было времени проверять.
Я вела машину в темноте, дорога прыгала под колёсами, ветер хлестал в лицо. Мыслей не было — только одно: успеть. Забрать детей. Вернуться. Или не вернуться. Не важно.
Рассвело, когда я выехала на опушку и увидела внизу, у воды, знакомые очертания.
Хавен.
Я заглушила мотор, выскочила из кабины. Ноги подкашивались.
Почти дома.
Но я не пошла прямо к воротам — сначала залегла в кустах на склоне, наблюдая.
Хавен выглядел... как всегда. Дымились трубы, слышались голоса, где-то блеяла коза. Внизу уже кто-то возился во дворе: женщины к козам, мужики к печам. Кто-то нёс воду, кто-то тащил дрова. Всё как всегда. Ни солдат, ни охраны.
Слишком нормально. Слишком спокойно.
Я ждала. Всматривалась. Искала хоть что-то, что объяснило бы, почему они не выглядят как те, кто пережил плен.
Ничего не нашла.
Тогда я решилась. Спустилась к потайной калитке у скал — ту, что мы с Генри когда-то сделали на случай, если основные ворота заблокируют. О ней знали только свои.
Калитка была приоткрыта, щеколда сломана. Я замерла на пороге. Внутри — тишина. Никто не крикнул, не бросился ко мне.
Я проскользнула внутрь.
Меня заметили не сразу. Первой подошла Тереза — она всегда вставала рано. За ней Генри, кто-то из женщин, кто топил печи.
— Оли! — Тереза бросилась ко мне, схватила за плечи. — Ты жива!
Её глаза блестели. Я обняла её, чувствуя, как она дрожит.
Вокруг собирались другие — кто-то вышел на шум, кого-то разбудили. Кто-то всхлипнул, кто-то протянул руку, коснулся, чтобы убедиться.
— Жива, — повторяли они. — Жива.
Их радость была настоящей. Но в ней было что-то ещё. Что-то, что я не могла понять. Они обнимали меня, но их объятия были быстрыми, нервными. Они улыбались, но их глаза бегали, не встречаясь с моим взглядом. Как будто они ждали чего-то. Или боялись.
— Как ты выбралась? — спросила Тереза, оглядываясь через плечо. — Ты одна?
— Я сбежала, — сказала я. — Одна.
Она побледнела. Я видела, как её лицо меняется — радость уходит, остаётся что-то другое. Страх. Не за себя.
— Оливия, — сказала она. Голос ровный, спокойный, но я чувствовала, как ей тяжело даётся это спокойствие. — Зачем ты вернулась?
— Как зачем? — я не поняла. — Вы здесь. Я...
Я замолчала. Не знала, что сказать. Спасти? Увести? У меня не было ни оружия, ни плана, ни даже места, куда идти. Я просто приехала, потому что не могла больше сидеть в незнании.
Она посмотрела на остальных. Генри опустил глаза. Женщины отступили назад. Кто-то покачал головой — медленно, тяжело.
— Оливия, — сказал Генри. — У нас всё хорошо. Мы... мы живём.
— Живёте? — я смотрела на него, не веря. — Он захватил Хавен. Он пытал вас. Он...
— Он дал нам работу, — перебила Тереза. Голос её стал твёрже, как будто она заучила эти слова. — Дети в порядке. Мы не голодаем. Никто нас не трогает.
— Ты говоришь так... — я не могла подобрать слово. — Как будто вы...
— Как будто мы приняли? — она посмотрела мне в глаза. — Да. Приняли.
Я смотрела на неё. На них. На лица, которые я знала, которым доверяла. Они смотрели на меня с чем-то, что я не могла вынести. Не с предательством. Не со страхом. С чем-то тяжёлым, безнадёжным, что было хуже любого предательства.
Они врали. Я не знала, о чём, но я видела это. Они врали не себе — они врали мне.
— Рейн, — выдохнула я. — Где Рейн?
Тереза мотнула головой в сторону кузницы. Оттуда доносился ровный, тяжёлый стук молота.
— Он там. Работает.
Я пошла к кузнице. Люди расступались передо мной, но никто не пошёл следом. Я слышала, как за спиной воцаряется тишина. Как будто они боялись того, что будет дальше. Или того, что я узнаю правду.
Кузница стояла у самой воды. Дверь распахнута. Изнутри доносился ровный, тяжёлый стук — тот самый, что я слышала, когда шла через двор. Металл о металл. Раз за разом. Без остановки.
Я вошла.
Внутри было темно, только горн светился багровым в углу. У наковальни стоял Рейн. Спиной ко мне. Его плечи двигались в одном и том же ритме — поднять, опустить, поднять, опустить. Размеренно. Без пауз.
— Рейн, — сказала я.
Молот замер. Он обернулся.
И я увидела его лицо. На долю секунды — прежде чем он успел спрятать — на нём было всё. Радость. Облегчение. Боль. Желание броситься ко мне, обнять, убедиться, что я настоящая, что я жива.
А потом это исчезло.
Он сжал челюсть. Выпрямился. И лицо его стало чужим. Гладким. Пустым. Как будто кто-то стёр с него все чувства, оставив только ровную, безжизненную поверхность.
Он смотрел на меня, и в его глазах не было ничего. Ни тепла. Ни тоски. Ни даже той вечной усталости, которую он никогда не показывал, но я всегда видела.
— Оливия, — сказал он. Голос ровный, спокойный. — Ты пришла.
Глава 26.
— Оливия, — сказал он. — Ты пришла.
Я бросилась к нему, обхватила, прижалась. Живой. Тёплый. Настоящий. Я чувствовала его плечи под своими руками, его запах, его дыхание, и внутри стало легче.
— Рейн, — выдохнула я в его грудь. — Я думала, я больше тебя не увижу. Я думала, они убили тебя. Я думала…
Он не обнял в ответ.
Я почувствовала это сразу — как он замер, как его руки не поднялись, как тело стало чужим под моими пальцами. Я подняла голову. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ничего. Ни облегчения, ни боли, ни радости.
Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Отстранился, освобождаясь от моих рук.
— Что ты здесь делаешь? — спросил он. Голос ровный, без интонации. Как будто я была не я, а кто-то, кто случайно зашёл не туда.
Я смотрела на пустое пространство между нами и не понимала.
— Я пришла к тебе, — сказала я. — К вам. Я сбежала, чтобы…
— Зачем?
— Как зачем? — голос сорвался. — Ты не понимаешь? Я не знала, живы ли вы. Что он с вами сделал. Как ты выжил? Что с тобой?
