– Ого! — Павлик незаметно подошёл к брату и глянул на рисунок. На рисунке огромные и яростные серо-зелёные волны несли сквозь бурю хрупкую двухмачтовую каравеллу. А вдали уже виднелись скалистые берега, о которые в слепой и беспощадной ярости разбивались пенные валы, окутывая скалы туманным ореолом. И к этим скалам неумолимая буря несёт обречённый кораблик.
– Алиска говорила, что ты рисуешь. И так классно! — восхищённо произнёс Павлик.
– Это я… Ну… — засмущался Пашка. — Ну, когда ты играл на этом… комусе… мне вдруг представилось, как каравелла борется с бурей. А её несёт к берегу… И никто не может ей помочь…
– Здорово! Ты вообще здорово рисуешь! Можно посмотреть? — Павлик показал на папку.
– Можно, — кивнул Пашка, отходя в сторону.
Рисунков было много. Серое суровое море и такие же суровые скалы с множеством устроившихся на камнях птиц. Бескрайняя степь, залитая золотыми солнечными лучами, льющимися с лазурного неба. Желтовато-серые горы, заросшие зелёными кустами, за которыми тоже видно море, но уже совсем другое — синее, доброе…
– Это Камчатка. Залив, на берегу которого стоит Петропавловск. А это степь за Джанкоем. А это здесь, недалеко отсюда, в горах.
– А это? Зойка Чередниченко, да? — Павлик вытащил портрет озорной конопатой девчонки, весело улыбающейся с рисунка и держащей перед лицом пушистый белый одуванчик.
– Да… Зойка… Ты только ей не говори! — неожиданно вспыхнул Пашка.
– Не скажу!
– Я знаю, что не скажешь, — Пашка смущённо опустил голову и вздохнул. — Я ей подарю… Когда-нибудь…
– А почему ты вздыхаешь? — улыбнулся Павлик. — Она тебе нравится?
Пашка вновь вздохнул и отойдя к окну, стал молча смотреть на улицу.
– Понятно, — кивнул Павлик. — Мне Валя тоже нравится.
– А почему ты ей не скажешь?
– А ты почему?
– Зойка смеяться будет. Скажет: «Ой, жених, тоже мне!»
– Вот и я тоже…
– Ребята, вы здесь? — в комнату вбежали девочки.
– Ой, как здорово! — Юлька кинулась к рисунку. Пашка едва успел спрятать Зоин портрет — Павлик незаметно оттеснил сестру к другому краю стола.
– Надо ребятам показать, — Алиска глянула через плечо Юльки. — Прям рисунок к Павликовой музыке.
На другой в «обсерватории» ребята обступили Пашкин рисунок.
– А они погибли, да? — Яся испуганно взглянула на Пашку.
– Нет… - вновь смутился Пашка. — Они смогли выбросится на пологий берег. Там, где мы купаемся. И спаслись, хотя сам корабль погиб.
– Это хорошо. Значит, они вернулись домой, — Яся погладила пальцем рисунок.
– Ты это нарисовал, когда Павлик заиграл на комусе!? — Димка с удивлением смотрел на рисунок.
– Ну… да.
– Я сейчас! — Димка выбежал из домика и понёсся к дому. Женька посмотрела ему вслед, потом вновь взглянула на рисунок. А затем, густо покраснев, вынула из кармана шортиков смятый тетрадный листок и протянула ребятам:
– Вот… я тоже… это самое…
«… Волны несли беспомощную каравеллу к берегу. От парусов остались лишь клочья, мачты обломились и ничто на свете не могло спасти её моряков.
“Да поможет нам Бог”, — только это и смог произнести капитан.
Но судьба, наверно, сжалилась над ними. Каравеллу несло прямо в узкий проход между двумя скалистыми мысами. Раздался треск, каравелла вздрогнула всем корпусом, ощутив под килем дно. Ветер налёг на неё всей своей силой, и каравелла вылетела на песчаный пляж между скалами, тяжело осев и накренившись на правый борт.
“Мы спасены!” — единый крик вырвался из груди моряков…», — прочитала Вика.
– Ну, ты даёшь, Рыжик! — Зоя с удивлением глянула на подружку. — Не зря тебя писательницей прозвали!
– Когда Павлик играл, мне вдруг представилось. Как они… Как их несёт на скалы, а они молятся о спасении, потому что никакой надежды нет… И вдруг — этот пляж, и они спаслись!
– А я… вот… — вернувшийся Димка протянул листок. На нём простым карандашом был набросан рисунок — маленькая каравелла с латинскими парусами упрямо боролась с ветром, нёсшим её на смертельные скалы.
– Чебурашка, а ты чего молчишь? — Пашка обернулся к Юле.
– А чего? — испуганно ответила она.
– Да… Ничего… — смутился Пашка. — Просто Юлька тоже… От этой музыки…
– Рисунок нарисовала? — подскочила Яся.
– Хуже… — усмехнулся Павлик. — Стихи она сочинила…
– Правда?! Юлька, прочти, мы не будем смеяться, честно! — попросила её Женька.
Юля вздохнула и, насупившись от смущения, прочитала:
– Сквозь бурное море плывёт каравелла
Изодраны ветром её паруса
Несут её волны на скалы крутые,
И участь её решена.
Но сжалились бурные воды морские
Услышав мольбу моряка
Минуя утёсы и камни лихие
Выносит «Русалку» волна
На берег пологий легла она бортом
Такая судьба корабля…
– Я записала на всякий случай, — Алиска протянула ребятам лист бумаги, — извини, Юль.
– Да ладно, — махнула рукой Юлька.
Ребята долга молча рассматривали рисунки и листки с рассказом Женьки и Юлькиными стихами. Зоя присела на стол и подперев рукой подбородок, о чём-то глубоко задумалась.
– Павлик, а о чём ты думал, когда играл? — спросила она, внимательно посмотрев на мальчишку.
– Да об этом и думал, — пожал плечами Павлик. — Я представил, как они плывут, а кругом шторм, волны… Ну, эта каравелла, «Русалка». И скалы на берегу. А они прямо на них… Только мне их жалко стало, я и придумал, что они на берег выбросились. И спаслись.
Зойка вновь глубоко задумалась, глядя на рисунки.
– Павлик, а покажи этот комус, — попросила она.
Павлик молча протянул ей инструмент. Зоя посмотрела на него, потрогала петлю и язычок.
– Можно? — спросила Зоя, поднося инструмент к губам.
– Можно, — разрешил Павлик.
Зоя осторожно зажала зубами концы дуги и оттянула язычок. Комус отозвался мелодичным высоким звуком.
– А у тебя получается, — улыбнулся Павлик.
– Ага… — рассеянно ответила Зоя, протянув ему комус.
– Ладно. Айда купаться! — пригласила всех Вика.
– А ещё мы хотели на паруснике поплавать, — напомнила Яся.
– Походить, а не поплавать, — снисходительно поправил её Димка.
– Ой, моряк тоже! — фыркнула Яся.
– Зойка, а ты чего? — оглянулся на неё Пашка.
– Я… Я не пойду, у меня дело срочное есть!
Зойка выглянула из окна и, увидев Гришку, крикнула:
– Гриш, ты к дяде Кеше поедешь? Возьми меня с собой! Мне очень надо!
Иннокентий Заславский сидел за столом, аккуратно перебирая листы письма, найденного ребятами в затонувшей каравелле. На рисунках была схема механизма — это было понятно даже детям. Но что это за механизм? Для чего был нужен? И кто мог построить его, если и таинственный Эрик из Гётеборга называл его «древней машиной»?
Первой аналогией, пришедшей к нему в голову, был «антекитерский механизм». Вроде бы всё похоже… Диски с рисунками созвездий, календарные таблицы… Всё это позволяет вычислять положения звёзд и определять координаты корабля в море. Даже «путеводный кристалл» не выпадает из этой картины — такие пластинки из исландского шпата использовали в качестве солнечного компаса ещё норманны. Но всё же было в механизме и много странного. Зачем, например, нужна система зеркал, связанных с дисками?
«Допустим, что это инструмент для угловых измерений, вроде секстана. И зеркала служат для приведения светил к горизонту. Но зачем шар в нижней части механизма? И с этим шаром тоже связан механизм. Зачем трубка со спиралью? И похоже, что она вращалась… Стеклянные колбы, очень похожие на те, что нашли ребята рядом с кораблём. И странно похожие на стеклянные колбы из крымских пирамид. А ведь их инженеры определили, как древний аналог газонаполненных транзисторов. И электричество в древнем мире знали… И этот трактат об энергии светил… Судя по всему, именно за этим и охотится этот Сабир. И не для себя, старается он для кого-то из нынешней экспедиции в Пантикапее — приезд экспедиции странно совпал с его появлением. И с приездом Звонарцева. А ведь этот ушлый доцент был и на Зеравшане…» Иннокентий молча подошёл к окну, как будто там, в старом крымском дворике вдруг появиться разгадка этой тайны. В этот момент Гриша и Зоя и заехали во двор.
– Дядя Кеш, здрасьте! А можно ещё те картинки посмотреть из письма? — запыхавшаяся Зоя появилась на пороге.
– Привет! А что случилось? — Иннокентий раскрыл папку и разложил рисунки механизма на столе.
– Дядя Кеша, а можно как-нибудь убрать это пятно с чернилами? Ну, хотя бы чуть-чуть?
– Да я это, собственно, уже сделал. Часть пятна, правда небольшую, удалось убрать. А на остальной части можно кое-что рассмотреть, используя разные фильтры… — Иннокентий, улыбнувшись, смотрел, как Зоя вглядывается в листы и сделанные им рисунки.
– Всё точно… — прошептала Зоя, рассматривая листы. — Так и есть… Так я и думала… Вот оно…
– А что, появилась какая-то мысль по поводу? — Заславский присел в кресло, с интересом глядя на девочку.
– Да есть одна… — отмахнулась Зоя. — Надо только ещё мозгами пораскинуть в спокойной обстановке.
– Это у тебя в сарайчике? — рассмеялся Заславский.
– Ага! Гришка говорит, что там атмосфера способствует. Потому что там такой же беспорядок, как и у меня в голове. А папа смеётся, что у меня там только мысли об озорстве приходят. А чего вы смеётесь? — подозрительно покосилась на него Зоя.
– Да вспомнил некоторые твои идеи.
– Опять про шарик с сиреной? — надула губки Зоя, но хитровато-озорной взгляд девочки говорил, что обида только напускная.
– Ну, и про него тоже…
– Дядя Кеш, а можно мне сделать копии рисунков?
– Да бери эти, — Заславский положил рисунки в конверт и протянул Зое. — Поделишься?
– Ага! Если додумаюсь, — Зоя подхватила пакет.
– Ты сейчас домой?
– Да, только Гришка у Петьки застрял, похоже. Так что придётся автобусом ехать, — вздохнула Зоя.
– Не торопись. Я сейчас к Ахмеду Исмаилычу поеду и тебя захвачу.
– Идёт! — обрадовалась Зоя.
Зоя допоздна просидела в «лаборатории», и так и сяк рассматривая рисунки, что-то рисуя и прикидывая в уме, воздевая глаза к потолку.
– Зойка, ты там не спятила ещё? — насмешливо спросил Гриша, заглядывая в сарайчик.
– Иди ты! И не мешай!
– Ладно, не буду…
Зойка вновь задумчиво поглядела на листок, и подперев рукой щёку уставилась в стену, на которой висел подаренный Пашкой рисунок с терпящей бедствие каравеллой. «Интересно, а другим ребятам ничего не придумалось, когда Павлик заиграл на ханузе? Ведь должно бы…»
– Заяц, ты спать собираешься? — отец заглянул в дверь.
– Сейчас, пап. А где камертон?
– Какой камертон? — удивился Вениамин.
– Прадедов. Ты же говорил, что твой дедушка был настройщик. И его инструменты остались. И там камертон есть.
– Да вот он, в коробке. А зачем тебе?
– Долго объяснять, а мне уже спать пора, — ловко отвертелась Зоя.
– Ну, ладно. Давай-ка живо в ванну и в кровать, — Вениамин лёгким шлепком подтолкнул дочку к дому и запер сарай.
Утром Зойка чуть свет прилетела к Корабельниковым.
– Бельчонок, где все?! — кинулась она к заспанному Павлику Воробьёву, который, зевая спросонья, спускался с крыльца.
– Спят ещё… наверное… — ещё не до конца проснувшийся Павлик с недоумением посмотрел на девочку.
– Пашка! Я такое открытие сделала! И всё из-за твоего хануза, — Зойка прижала руки к груди, радостно глядя на мальчишку.
– И какое? — заинтересовался Павлик.
– Этот механизм, который мы нашли в бухте… Это не машина для энергии звёзд! Это — прибор связи!
Собравшиеся в «обсерватории» ребята обступили стол, на котором Зоя разложила рисунки.
– А с чего ты вдруг решила, что это прибор для связи? — недоверчиво посмотрел на неё Юрка.
– Как это — с чего?! — удивилась Зойка. — Из рисунков! Ребята, когда Бельчонок на ханузе играл, вы о чём думали?
– Да все о том же думали, — ответила Вика. — Только мы не все рисовать умеем или рассказы сочинять.
– Или из коряг фигурки резать, — улыбнулась Женька, глядя на покрасневшего брата.
– А так все думали про каравеллу, как она на камни…
– Ага, кто-то рисовал, кто-то писал, а кто-то вечером сел за пианино и играл, — Димка хитро посмотрел на сестру.
– Димка, ты же обещал не говорить! — вскинулась Яся.
– Помалкивай, а то по носу щёлкну!
– Чего? Яська играла, что ли? — удивилась Юлька.
– Вика… — Яська сморщила курносый носик, глядя на Димку.
– Вик, правда, что ли? — удивилась Зоя.
– Ну, я это… — покраснела Вика. — Я хотела повторить на пианино, как Павлик играл… Ну… И это…
– Её понесло, — пожал плечами Димка.
– Ну да… — ещё больше смутилась Вика. — А бабушка услышала — вы же знаете, что она в музыкальном училище преподаёт — и говорит, что неплохо получилось и это терять нельзя. Ну, и помогла мне нотами записать, как положено. А потом ещё раз по нотам сыграть, чтобы ошибки исправить. И ещё сказала, что она это непременно покажет Борису.
– Какому Борису? — спросила Мишка.
– Борису Смольникову — это композитор здешний.
– Да мы знаем… — отозвалась Алиса. — А ты нам сыграешь?
– А вы… смеяться не будете? — Вика с опаской посмотрела на друзей.
– Вик, ты — совсем дура или не очень? — заявил Юрка. — Когда это мы смеялись?
– Ну, тогда приходите вечером, — потупилась Вика, ковырнув сандалией пол. — Павлик, а ты можешь бабушке на ханузе сыграть? Она тоже хочет услышать.
– Ладно, сыграю, — пообещал Павлик.
– Рыжик, а чего там Юрка резал? — обернулась к ней Мишка.
– Да папка старую вишню спилил в саду. А у неё кусок ствола — ну, прям, каравелла в волнах! — смущённо пояснил Юра.
– Он весь вечер и просидел! Вырезал и каравеллу, и волны, и даже скалу из куска коры приделал, — добавила Женька.
– Вот видите! — Зойка, уперевшись в стол руками, оглядела друзей. — Павлик заиграл на ханузе и подумал о каравелле, а вы, услышав музыку, подумали о том же. Павлик передал вам свои мысли, понятно!
– Ничего не понятно, — Юрка посмотрел на рисунки. — При чём тут Павлик и хануз?
– У… Ну как это — причём?! Он передал свои мысли, и вы их услышали, каждый по-своему: Димка с Пашкой картинки нарисовали, Женька рассказ написала, Вика потом по-своему переиграла на пианино, ты статуэтку из деревяшки вырезал, а другие просто подумали и представили.
– Ну, а прибор-то при чём?! — не унимался Юрка. — Статуэтку я по Пашкиному рисунку делал!
– Да при том!
– Цыц! — Вика встала между Юркой и Зоей. — Подеритесь ещё, горячие финские парни! Зой, рассказывай всё по порядку. А ты, Юрка, помолчи — на тебя Стёпа плохо влияет.
Зоя глубоко вздохнула и, выдохнув, села за стол, пододвинув рисунки.
– Вот, смотрите, — Зоя взяла один из листов. — Бельчонок, дай хануз, пожалуйста.
– Держи, — Павлик передал ей инструмент.
– Спасибо. Вот смотрите: Павлик заиграл на ханузе. Сначала он играл просто так. А потом подумал про каравеллу. И стал играть по-другому. И вы тоже увидели каравеллу, мысленно. То есть Павлик передал вам свои мысли. А теперь — смотрите: у хануза — петля, которая колеблется. Как у камертона.
Зойка подвинула рисунок на середину стола.
– Вот видите, у механизма тоже петля, как камертон. И он к чему-то подсоединялся. Только дядя Кеша чернила отсюда убрать не смог, поэтому не видно. Кстати, он сказал, что чернилами листок залили специально и позже, чем он был написан.
– Точно, петля… — подтвердила Женька, склонившись над рисунком.
– Павлик, а ты как звук регулируешь, когда играешь? Ртом? — спросила, глядя на него Зоя.
– Алиска говорила, что ты рисуешь. И так классно! — восхищённо произнёс Павлик.
– Это я… Ну… — засмущался Пашка. — Ну, когда ты играл на этом… комусе… мне вдруг представилось, как каравелла борется с бурей. А её несёт к берегу… И никто не может ей помочь…
– Здорово! Ты вообще здорово рисуешь! Можно посмотреть? — Павлик показал на папку.
– Можно, — кивнул Пашка, отходя в сторону.
Рисунков было много. Серое суровое море и такие же суровые скалы с множеством устроившихся на камнях птиц. Бескрайняя степь, залитая золотыми солнечными лучами, льющимися с лазурного неба. Желтовато-серые горы, заросшие зелёными кустами, за которыми тоже видно море, но уже совсем другое — синее, доброе…
– Это Камчатка. Залив, на берегу которого стоит Петропавловск. А это степь за Джанкоем. А это здесь, недалеко отсюда, в горах.
– А это? Зойка Чередниченко, да? — Павлик вытащил портрет озорной конопатой девчонки, весело улыбающейся с рисунка и держащей перед лицом пушистый белый одуванчик.
– Да… Зойка… Ты только ей не говори! — неожиданно вспыхнул Пашка.
– Не скажу!
– Я знаю, что не скажешь, — Пашка смущённо опустил голову и вздохнул. — Я ей подарю… Когда-нибудь…
– А почему ты вздыхаешь? — улыбнулся Павлик. — Она тебе нравится?
Пашка вновь вздохнул и отойдя к окну, стал молча смотреть на улицу.
– Понятно, — кивнул Павлик. — Мне Валя тоже нравится.
– А почему ты ей не скажешь?
– А ты почему?
– Зойка смеяться будет. Скажет: «Ой, жених, тоже мне!»
– Вот и я тоже…
– Ребята, вы здесь? — в комнату вбежали девочки.
– Ой, как здорово! — Юлька кинулась к рисунку. Пашка едва успел спрятать Зоин портрет — Павлик незаметно оттеснил сестру к другому краю стола.
– Надо ребятам показать, — Алиска глянула через плечо Юльки. — Прям рисунок к Павликовой музыке.
Глава 27. Великая сила искусства
На другой в «обсерватории» ребята обступили Пашкин рисунок.
– А они погибли, да? — Яся испуганно взглянула на Пашку.
– Нет… - вновь смутился Пашка. — Они смогли выбросится на пологий берег. Там, где мы купаемся. И спаслись, хотя сам корабль погиб.
– Это хорошо. Значит, они вернулись домой, — Яся погладила пальцем рисунок.
– Ты это нарисовал, когда Павлик заиграл на комусе!? — Димка с удивлением смотрел на рисунок.
– Ну… да.
– Я сейчас! — Димка выбежал из домика и понёсся к дому. Женька посмотрела ему вслед, потом вновь взглянула на рисунок. А затем, густо покраснев, вынула из кармана шортиков смятый тетрадный листок и протянула ребятам:
– Вот… я тоже… это самое…
«… Волны несли беспомощную каравеллу к берегу. От парусов остались лишь клочья, мачты обломились и ничто на свете не могло спасти её моряков.
“Да поможет нам Бог”, — только это и смог произнести капитан.
Но судьба, наверно, сжалилась над ними. Каравеллу несло прямо в узкий проход между двумя скалистыми мысами. Раздался треск, каравелла вздрогнула всем корпусом, ощутив под килем дно. Ветер налёг на неё всей своей силой, и каравелла вылетела на песчаный пляж между скалами, тяжело осев и накренившись на правый борт.
“Мы спасены!” — единый крик вырвался из груди моряков…», — прочитала Вика.
– Ну, ты даёшь, Рыжик! — Зоя с удивлением глянула на подружку. — Не зря тебя писательницей прозвали!
– Когда Павлик играл, мне вдруг представилось. Как они… Как их несёт на скалы, а они молятся о спасении, потому что никакой надежды нет… И вдруг — этот пляж, и они спаслись!
– А я… вот… — вернувшийся Димка протянул листок. На нём простым карандашом был набросан рисунок — маленькая каравелла с латинскими парусами упрямо боролась с ветром, нёсшим её на смертельные скалы.
– Чебурашка, а ты чего молчишь? — Пашка обернулся к Юле.
– А чего? — испуганно ответила она.
– Да… Ничего… — смутился Пашка. — Просто Юлька тоже… От этой музыки…
– Рисунок нарисовала? — подскочила Яся.
– Хуже… — усмехнулся Павлик. — Стихи она сочинила…
– Правда?! Юлька, прочти, мы не будем смеяться, честно! — попросила её Женька.
Юля вздохнула и, насупившись от смущения, прочитала:
– Сквозь бурное море плывёт каравелла
Изодраны ветром её паруса
Несут её волны на скалы крутые,
И участь её решена.
Но сжалились бурные воды морские
Услышав мольбу моряка
Минуя утёсы и камни лихие
Выносит «Русалку» волна
На берег пологий легла она бортом
Такая судьба корабля…
– Я записала на всякий случай, — Алиска протянула ребятам лист бумаги, — извини, Юль.
– Да ладно, — махнула рукой Юлька.
Ребята долга молча рассматривали рисунки и листки с рассказом Женьки и Юлькиными стихами. Зоя присела на стол и подперев рукой подбородок, о чём-то глубоко задумалась.
– Павлик, а о чём ты думал, когда играл? — спросила она, внимательно посмотрев на мальчишку.
– Да об этом и думал, — пожал плечами Павлик. — Я представил, как они плывут, а кругом шторм, волны… Ну, эта каравелла, «Русалка». И скалы на берегу. А они прямо на них… Только мне их жалко стало, я и придумал, что они на берег выбросились. И спаслись.
Зойка вновь глубоко задумалась, глядя на рисунки.
– Павлик, а покажи этот комус, — попросила она.
Павлик молча протянул ей инструмент. Зоя посмотрела на него, потрогала петлю и язычок.
– Можно? — спросила Зоя, поднося инструмент к губам.
– Можно, — разрешил Павлик.
Зоя осторожно зажала зубами концы дуги и оттянула язычок. Комус отозвался мелодичным высоким звуком.
– А у тебя получается, — улыбнулся Павлик.
– Ага… — рассеянно ответила Зоя, протянув ему комус.
– Ладно. Айда купаться! — пригласила всех Вика.
– А ещё мы хотели на паруснике поплавать, — напомнила Яся.
– Походить, а не поплавать, — снисходительно поправил её Димка.
– Ой, моряк тоже! — фыркнула Яся.
– Зойка, а ты чего? — оглянулся на неё Пашка.
– Я… Я не пойду, у меня дело срочное есть!
Зойка выглянула из окна и, увидев Гришку, крикнула:
– Гриш, ты к дяде Кеше поедешь? Возьми меня с собой! Мне очень надо!
***
Иннокентий Заславский сидел за столом, аккуратно перебирая листы письма, найденного ребятами в затонувшей каравелле. На рисунках была схема механизма — это было понятно даже детям. Но что это за механизм? Для чего был нужен? И кто мог построить его, если и таинственный Эрик из Гётеборга называл его «древней машиной»?
Первой аналогией, пришедшей к нему в голову, был «антекитерский механизм». Вроде бы всё похоже… Диски с рисунками созвездий, календарные таблицы… Всё это позволяет вычислять положения звёзд и определять координаты корабля в море. Даже «путеводный кристалл» не выпадает из этой картины — такие пластинки из исландского шпата использовали в качестве солнечного компаса ещё норманны. Но всё же было в механизме и много странного. Зачем, например, нужна система зеркал, связанных с дисками?
«Допустим, что это инструмент для угловых измерений, вроде секстана. И зеркала служат для приведения светил к горизонту. Но зачем шар в нижней части механизма? И с этим шаром тоже связан механизм. Зачем трубка со спиралью? И похоже, что она вращалась… Стеклянные колбы, очень похожие на те, что нашли ребята рядом с кораблём. И странно похожие на стеклянные колбы из крымских пирамид. А ведь их инженеры определили, как древний аналог газонаполненных транзисторов. И электричество в древнем мире знали… И этот трактат об энергии светил… Судя по всему, именно за этим и охотится этот Сабир. И не для себя, старается он для кого-то из нынешней экспедиции в Пантикапее — приезд экспедиции странно совпал с его появлением. И с приездом Звонарцева. А ведь этот ушлый доцент был и на Зеравшане…» Иннокентий молча подошёл к окну, как будто там, в старом крымском дворике вдруг появиться разгадка этой тайны. В этот момент Гриша и Зоя и заехали во двор.
– Дядя Кеш, здрасьте! А можно ещё те картинки посмотреть из письма? — запыхавшаяся Зоя появилась на пороге.
– Привет! А что случилось? — Иннокентий раскрыл папку и разложил рисунки механизма на столе.
– Дядя Кеша, а можно как-нибудь убрать это пятно с чернилами? Ну, хотя бы чуть-чуть?
– Да я это, собственно, уже сделал. Часть пятна, правда небольшую, удалось убрать. А на остальной части можно кое-что рассмотреть, используя разные фильтры… — Иннокентий, улыбнувшись, смотрел, как Зоя вглядывается в листы и сделанные им рисунки.
– Всё точно… — прошептала Зоя, рассматривая листы. — Так и есть… Так я и думала… Вот оно…
– А что, появилась какая-то мысль по поводу? — Заславский присел в кресло, с интересом глядя на девочку.
– Да есть одна… — отмахнулась Зоя. — Надо только ещё мозгами пораскинуть в спокойной обстановке.
– Это у тебя в сарайчике? — рассмеялся Заславский.
– Ага! Гришка говорит, что там атмосфера способствует. Потому что там такой же беспорядок, как и у меня в голове. А папа смеётся, что у меня там только мысли об озорстве приходят. А чего вы смеётесь? — подозрительно покосилась на него Зоя.
– Да вспомнил некоторые твои идеи.
– Опять про шарик с сиреной? — надула губки Зоя, но хитровато-озорной взгляд девочки говорил, что обида только напускная.
– Ну, и про него тоже…
– Дядя Кеш, а можно мне сделать копии рисунков?
– Да бери эти, — Заславский положил рисунки в конверт и протянул Зое. — Поделишься?
– Ага! Если додумаюсь, — Зоя подхватила пакет.
– Ты сейчас домой?
– Да, только Гришка у Петьки застрял, похоже. Так что придётся автобусом ехать, — вздохнула Зоя.
– Не торопись. Я сейчас к Ахмеду Исмаилычу поеду и тебя захвачу.
– Идёт! — обрадовалась Зоя.
***
Зоя допоздна просидела в «лаборатории», и так и сяк рассматривая рисунки, что-то рисуя и прикидывая в уме, воздевая глаза к потолку.
– Зойка, ты там не спятила ещё? — насмешливо спросил Гриша, заглядывая в сарайчик.
– Иди ты! И не мешай!
– Ладно, не буду…
Зойка вновь задумчиво поглядела на листок, и подперев рукой щёку уставилась в стену, на которой висел подаренный Пашкой рисунок с терпящей бедствие каравеллой. «Интересно, а другим ребятам ничего не придумалось, когда Павлик заиграл на ханузе? Ведь должно бы…»
– Заяц, ты спать собираешься? — отец заглянул в дверь.
– Сейчас, пап. А где камертон?
– Какой камертон? — удивился Вениамин.
– Прадедов. Ты же говорил, что твой дедушка был настройщик. И его инструменты остались. И там камертон есть.
– Да вот он, в коробке. А зачем тебе?
– Долго объяснять, а мне уже спать пора, — ловко отвертелась Зоя.
– Ну, ладно. Давай-ка живо в ванну и в кровать, — Вениамин лёгким шлепком подтолкнул дочку к дому и запер сарай.
***
Утром Зойка чуть свет прилетела к Корабельниковым.
– Бельчонок, где все?! — кинулась она к заспанному Павлику Воробьёву, который, зевая спросонья, спускался с крыльца.
– Спят ещё… наверное… — ещё не до конца проснувшийся Павлик с недоумением посмотрел на девочку.
– Пашка! Я такое открытие сделала! И всё из-за твоего хануза, — Зойка прижала руки к груди, радостно глядя на мальчишку.
– И какое? — заинтересовался Павлик.
– Этот механизм, который мы нашли в бухте… Это не машина для энергии звёзд! Это — прибор связи!
Глава 28. «Это — прибор связи!»
Собравшиеся в «обсерватории» ребята обступили стол, на котором Зоя разложила рисунки.
– А с чего ты вдруг решила, что это прибор для связи? — недоверчиво посмотрел на неё Юрка.
– Как это — с чего?! — удивилась Зойка. — Из рисунков! Ребята, когда Бельчонок на ханузе играл, вы о чём думали?
– Да все о том же думали, — ответила Вика. — Только мы не все рисовать умеем или рассказы сочинять.
– Или из коряг фигурки резать, — улыбнулась Женька, глядя на покрасневшего брата.
– А так все думали про каравеллу, как она на камни…
– Ага, кто-то рисовал, кто-то писал, а кто-то вечером сел за пианино и играл, — Димка хитро посмотрел на сестру.
– Димка, ты же обещал не говорить! — вскинулась Яся.
– Помалкивай, а то по носу щёлкну!
– Чего? Яська играла, что ли? — удивилась Юлька.
– Вика… — Яська сморщила курносый носик, глядя на Димку.
– Вик, правда, что ли? — удивилась Зоя.
– Ну, я это… — покраснела Вика. — Я хотела повторить на пианино, как Павлик играл… Ну… И это…
– Её понесло, — пожал плечами Димка.
– Ну да… — ещё больше смутилась Вика. — А бабушка услышала — вы же знаете, что она в музыкальном училище преподаёт — и говорит, что неплохо получилось и это терять нельзя. Ну, и помогла мне нотами записать, как положено. А потом ещё раз по нотам сыграть, чтобы ошибки исправить. И ещё сказала, что она это непременно покажет Борису.
– Какому Борису? — спросила Мишка.
– Борису Смольникову — это композитор здешний.
– Да мы знаем… — отозвалась Алиса. — А ты нам сыграешь?
– А вы… смеяться не будете? — Вика с опаской посмотрела на друзей.
– Вик, ты — совсем дура или не очень? — заявил Юрка. — Когда это мы смеялись?
– Ну, тогда приходите вечером, — потупилась Вика, ковырнув сандалией пол. — Павлик, а ты можешь бабушке на ханузе сыграть? Она тоже хочет услышать.
– Ладно, сыграю, — пообещал Павлик.
– Рыжик, а чего там Юрка резал? — обернулась к ней Мишка.
– Да папка старую вишню спилил в саду. А у неё кусок ствола — ну, прям, каравелла в волнах! — смущённо пояснил Юра.
– Он весь вечер и просидел! Вырезал и каравеллу, и волны, и даже скалу из куска коры приделал, — добавила Женька.
– Вот видите! — Зойка, уперевшись в стол руками, оглядела друзей. — Павлик заиграл на ханузе и подумал о каравелле, а вы, услышав музыку, подумали о том же. Павлик передал вам свои мысли, понятно!
– Ничего не понятно, — Юрка посмотрел на рисунки. — При чём тут Павлик и хануз?
– У… Ну как это — причём?! Он передал свои мысли, и вы их услышали, каждый по-своему: Димка с Пашкой картинки нарисовали, Женька рассказ написала, Вика потом по-своему переиграла на пианино, ты статуэтку из деревяшки вырезал, а другие просто подумали и представили.
– Ну, а прибор-то при чём?! — не унимался Юрка. — Статуэтку я по Пашкиному рисунку делал!
– Да при том!
– Цыц! — Вика встала между Юркой и Зоей. — Подеритесь ещё, горячие финские парни! Зой, рассказывай всё по порядку. А ты, Юрка, помолчи — на тебя Стёпа плохо влияет.
Зоя глубоко вздохнула и, выдохнув, села за стол, пододвинув рисунки.
– Вот, смотрите, — Зоя взяла один из листов. — Бельчонок, дай хануз, пожалуйста.
– Держи, — Павлик передал ей инструмент.
– Спасибо. Вот смотрите: Павлик заиграл на ханузе. Сначала он играл просто так. А потом подумал про каравеллу. И стал играть по-другому. И вы тоже увидели каравеллу, мысленно. То есть Павлик передал вам свои мысли. А теперь — смотрите: у хануза — петля, которая колеблется. Как у камертона.
Зойка подвинула рисунок на середину стола.
– Вот видите, у механизма тоже петля, как камертон. И он к чему-то подсоединялся. Только дядя Кеша чернила отсюда убрать не смог, поэтому не видно. Кстати, он сказал, что чернилами листок залили специально и позже, чем он был написан.
– Точно, петля… — подтвердила Женька, склонившись над рисунком.
– Павлик, а ты как звук регулируешь, когда играешь? Ртом? — спросила, глядя на него Зоя.
