— Что значит «пригодится»? — насторожилась она.
— Ты тут новенькая. Чужая. А я тут свой. Вижу все. Слышу все. — Он подошел ближе и понизил голос до шёпота. — Если тебе что нужно будет узнать или найти… спроси у Кэла. Но не за просто так. Договоримся?
Прежде чем она успела что-то ответить, послышались шаги сестры Лилен. Мальчишка — Кэл — мгновенно отпрыгнул от нее, и его лицо снова стало таким же отчаянно-пустым, как у всех остальных детей, будто и не было никакого разговора.
Но его последний взгляд засел у Рады в памяти глубже, чем ужасы нищих улиц. В этом мире даже дети были игроками. И она только что получила своё первое предложение о сделке.
Острая тоска по дому и отчаяние от заточения гнали Раду из покоев. Она начала бродить по бесконечным коридорам храмового комплекса, стараясь запомнить путь и подмечая детали. Ее аналитический ум искал закономерности, слабые места, возможности.
И мир начал понемногу раскрывать ей свои тайны.
Первое открытие ждало ее у потаенной двери, скрытой за гобеленом с изображением богини, плывущей в лодке из перламутровой гигантской ракушки. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносились приглушенные голоса. Рада замерла, слившись с тенью.
Из полуоткрытой двери кабинета доносился спокойный, мягкий голос отца Ориана и звон чашек.
— ...и потому я говорю, мой друг, что самый крепкий котёл может дать трещину, если огонь под ним слишком неравномерен. Хозяйка дома печется о благе, это несомненно, но её ревностное отношение к порядку сказывается не только на сорняках, но и на корнях добрых посевов.
Последовал тихий смех. Ответный голос был бархатистым, обволакивающим — голос человека, привыкшего убеждать без давления.
— Ориан, твои притчи всегда были твоим сильнейшим даром. Но наш общий друг просит меня передать: пора определиться с тем, какой урожай ты хочешь собрать по осени. Тени становятся длиннее, и скоро каждое дерево будет видно как на ладони. Твои сады цветут, твои источники исцеляют... Одной лишь богини для защиты этого доброго хозяйства может и не хватить.
— Мои сады открыты для всех страждущих, — голос Ориана прозвучал мягко. — И я верю, что наша добрая хозяйка ценит труд садовника, который поливает свои деревья.
— Сила — в единстве, мой друг. Одно кривое колесо — и вся телега катится в кювет. Наш добрый друг просто хочет быть уверен, что все колёса вертятся в одну сторону. Он ценит твою... осторожность. Но сейчас время решительных действий. Не ответа — жеста. Понимаешь?
— Я понимаю, что любое неосторожное движение садовника может сломать хрупкий побег, — почти прошептал Ориан. — Я понимаю.
— Подумай об этом за чашкой этого прекрасного чая. И помни: телега тронулась. Кто не запрыгнул — остаётся в пыли.
Стулья заскрипели. Рада отпрянула в тень, затаив дыхание. Телега, колесо, хозяйка, сады... За этими мирными словами скрывалась угроза такой силы, что у нее похолодели руки.
Она шла, погруженная в мысли, как вдруг из-за поворота на нее чуть не налетела юная жрица, неся в руках драгоценный поднос с хрустальными фиалами, наполненными мерцающей жидкостью — концентрированными благословениями для исцеления.
Испуганный крик девушки прозвучал одновременно с ужасающим звоном бьющегося хрусталя. Поднос выскользнул из ее рук, и фиалы полетели на каменный пол, грозя разбиться вдребезги и расплескать бесценную жидкость.
Рада среагировала мгновенно, на автомате. Она рванулась вперед, подставив свои руки и платье, стараясь смягчить падение. Несколько фиалов угодили прямо в складки ее одежды, не разбившись, но две все же треснули у ее ног, и ароматная, серебристая жидкость стала растекаться по полу.
Юная жрица замерла в ужасе, ее лицо побелело. За порчу священных фиалов ей грозило суровое наказание, вплоть до изгнания из храма.
— Иди! — резко прошептала Рада, быстро собирая уцелевшие сосуды. — Быстро! Ничего не говори!
Она пару раз уже относила фиалы с жидким благословением и знала, куда их доставить. А наказание… наказать леди Альтерис, ха!
— Но ваше платье… поднос… — запинаясь, прошептала та.
— Я все беру на себя! Иди!
Девушка, чуть не плача от благодарности, кивнула и пулей вылетела из коридора. Рада же, стараясь не смотреть на лужу благословения и осколки, подняла поднос и пошла прочь, делая вид, что ничего не произошло. Ее ум уже лихорадочно работал, придумывая оправдание. На ходу она сунула один уцелевший фиал в широкий рукав своего платья — про запас, инстинкт подсказывал, что такая вещь может пригодиться.
Не успела она сделать и десяти шагов, как из-за угла появилась мать Илдира. Ее острый взгляд сразу же упал на полупустой поднос, на серебристые пятна на платье Рады и ее слишком неспокойное лицо.
— Жрица? Что произошло? — голос матроны был неодобрительным и строгим.
Рада замерла, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди. Лгать было неуютно. Но отступать было некуда.
— Простите, мать Илдира, моя неловкость, — она опустила глаза, делая вид глубокого смущения. — Я задумалась о словах из манускрипта о милосердии богини и не заметила неровность камня... Споткнулась. К счастью, мне удалось удержать основную часть благословений, но несколько фиалов... Я пошлю служку за уборочными принадлежностями, чтобы очистить пол.
Она говорила быстро, вплетая в оправдание благочестивые мотивы и демонстрируя радение о чистоте храма.
Мать Илдира недобро изучала ее несколько секунд, казавшихся вечностью.
— Неловкость — не грех, жрица. Но благословения — результат тяжелого труда, — произнесла она наконец. — Вам придётся освоить создание благословений раньше, чем планировалось. Вы займётесь этим уже завтра вместо утренних часов свободы. И перепишите трижды канон о смирении. Чтобы руки и мысли были более твёрдыми.
— Да, мать Илдира, — Рада склонила голову, чувствуя, как волна облегчения смывает неприятные эмоции.
Кризис миновал. И у нее в рукаве теперь была маленькая, мерцающая бутылочка, которая могла здорово помочь в момент нужды.
Вторая вылазка случилась через неделю. За это время Рада снова едва не взвыла от однообразной ужасной еды, вечного холода, сквозняков, въевшейся в стены пыли, запаха немытых тел и ладана.
На этот раз они отправились исцелять нищих прямо на улицах бедных кварталов.
Сестра Лилен снова была ее проводником, а сэр Гавэйн неотступно следовал за ними.
Но на этот раз все было иначе. Рада участвовала не как наблюдатель, а как настоящая жрица. Она уже знала молитвы, ее руки запомнили движения для благословения. И что-то изменилось внутри.
После случая с фиалами ее собственная, едва зародившаяся связь с магией этого мира словно укрепилась. Может, это было благодарность богини за милосердие? Или ее собственная воля, закаленная в испытаниях?
Когда к ней подвели старика с гноящейся язвой на ноге, она не скривилась, чувствуя тошноту, а положила на рану руки. И не просто произнесла заученные слова, а захотела помочь. Искренне, от всего сердца.
И под ее пальцами язва… не исчезла полностью, но перестала сочиться, края ее посветлели, а боль в глазах старика сменилась изумлением и благодарностью.
Это был крошечный успех. Ничтожное чудо. Но оно было её. Не украденным, не данным по ошибке, а заработанным ее собственным состраданием.
Она смотрела на грязь, болезни и нищету вокруг, но теперь видела не просто ужас, а людей. И свою новую, пусть и странную, роль в их жизни. Она все еще тосковала по дому, по кофе навынос и горячему душу. Но здесь и сейчас, вытирая лоб и готовясь к следующему страждущему, она чувствовала себя не бесправной пленницей, а… полезной. Нужной.
И это чувство было таким же новым и пугающим, как и все остальное в этом мире.
Белые шатры с вышитыми серебром полумесяцами, похожие на распустившиеся цветы, выросли на самой грязной и многолюдной площади квартала, где живут нищие. Здесь, среди грязи и отчаяния, храм Луны разворачивал свое самое милосердное служение. Рада, сестра Лилен и другие жрицы целый день принимали страждущих под сенью этих шатров.
Рада уже привыкла к запаху, но сегодня он казался особенно едким. Она ела ту же похлебку, что раздавала нищим — густую, простую, но питательную. Это был не жест аскезы, а принцип: богиня Луны не отделяла себя от своих детей. В отличие от яростного и требовательного Солнечного Бога, чьи жрецы проповедовали силу, чистоту и закон, Луна принимала всех: воров, блудниц, калек, отчаявшихся. Она давала не осуждение, а успокоение, не наказание, а призрение.
Ситуации сменяли одна другую, как кадры тяжелого фильма.
Белый шатер храма Луны был островком спокойствия в море городского отчаяния. Воздух внутри был густым от запаха целебных мазей, тихих молитв и человеческой боли. Рада, уже привыкшая к этому калейдоскопу чужих бед, машинально протянула руку к следующему страждущему, но остановилась.
Перед ней стоял стоял старик, чье лицо было изрезано глубокими морщинами. Он не протягивал руку за милостыней. Он стоял, сгорбившись, и молча плакал. Тихие, бессильные слезы катились по его щекам и исчезали в седой щетине.
— Девочка... — его голос был хриплым, сорванным. — Жрица. Меня привела не болезнь, не голод. У меня мастерская сгорела. Дотла. Все инструменты, вся кожица... Все, чем я жил. Я уже стар, чтобы начинать с нуля. Как я внукам теперь хлеб заработаю?
Он просто стоял и плакал, и это молчаливое отчаяние было страшнее любого крика.
Рада смотрела на его натруженные, исколотые иглами и тёмные от въевшейся краски руки. Она не могла потушить пожар задним числом. Не могла вернуть ему годы жизни, вложенные в то, что обратилось в пепел.
Она медленно подошла и тихо положила свою руку на его сжатые кулаки.
— Я не подам тебе милостыню, — сказала она тихо, но так, чтобы слышали все вокруг. — Я дам тебе в долг. На первый инструмент.
Она взяла из ящика с пожертвованиями не медяк, а тяжелую серебряную монету и вложила ее в его огрубевшую ладонь, сжимая его пальцы вокруг металла.
— Ты мастер. Твое ремесло — в твоих руках, а не в сгоревших стенах. Возьми это. Вернешь, когда сможешь.
Затем она закрыла его руки в своих ладонях. Из глубины ее души поднялось что-то теплое и светлое. Ее пальцы на мгновение слабо вспыхнули тусклым серебристым светом.
— Пусть твои руки помнят свое мастерство. Пусть оно вернется к тебе быстрее, чем придет новая зима.
Свет погас. Старик с изумлением разжал кулак, глядя то на монету, то на свои пальцы, будто видя их впервые. Слёзы на его глазах ещё не высохли, но в их глубине, сквозь пелену отчаяния, дрогнула и зажглась крошечная, робкая искра надежды.
Он не сказал ни слова. Он лишь сжал монету, прижал руку к сердцу, глубоко поклонился и вышел из шатра, выпрямив плечи. Он унес с собой не подаяние, а частичку своего достоинства.
В потоке страждущих эта женщина выделялась не криком, а неестественной, жуткой тишиной. Молодая женщина, едва за тридцать, но уже с потухшим взглядом. На смуглой щеке выделялся свежий сине-зеленый синяк.
Она подошла не к Раде, а к сестре Лилен, словно инстинктивно чувствуя, что у неё больше опыта в таких делах. Голос её был хриплым шёпотом, едва различимым в шуме, доносящемся с площади.
— Жрица... прошу не для себя... — она оглянулась, будто проверяя, не следят ли за ней. — Муж, — она всхлипнула, — он говорит, чтобы я пошла прочь. А у меня... трое детей. Маленькие. Самой младшей грудь ещё нужна. Куда я с ними? Как кормить?..
Сестра Лилен не стала читать проповедь о терпении или долге. Не стала призывать к примирению. Она молча, почти по-матерински обняла женщину за плечи, отведя в сторону, под сень шатра, подальше от любопытных глаз.
— Твоё место не на улице, — тихо, но очень твердо сказала Лилен. — И не в доме, где бьют. Храму нужны руки в прачечной, в пекарне. Детям найдется дело по силам, и крыша над головой. Приходи завтра на рассвете к задним воротам. Спросишь сестру Лилен. Всем найдется и работа, и хлеб.
Женщина замерла, не веря своим ушам. Лишенная последней надежды, она была готова к отказу, к жалости, к пустым утешениям. Но не к такому простому и конкретному решению. Ее напряженные плечи вдруг дрогнули и обвисли. Она не зарыдала, а просто уткнулась лбом в плечо сестры Лилен, беззвучно поблагодарила.
Это была не магия. Это было милосердие, выраженное не в молитвах, а в деле. В обещании крыши, работы и куска хлеба.
И вот, в очередной раз разнося еду, Рада заметила её.
В толпе нищих, словно живой магнит, двигалась девушка. Это была та самая «мышь» из переулка, та, что вошла в портал первой. Но теперь ее было не узнать.
Она была все так же просто одета, но её одежда была чистой, волосы ухожены и заплетены в красивую косу. Но дело было не в этом. Вокруг неё буквально пульсировала аура. Не магическая в прямом смысле, но аура невероятной удачи и притягательности.
К ней тянулись люди. Не потому что она раздавала что-то, а просто чтобы прикоснуться к её рукаву, сказать слово, получить ободряющую улыбку. И удача действительно следовала за ней по пятам:
Слепой старик, которого она потрепала по плечу, вдруг нагнулся и случайно нашел в грязи потерянную кем-то серебряную монету.
Торговец, с виду скупой и злой, вдруг подарил ей целую корзину чуть подпорченных, но ещё хороших фруктов, которые она тут же стала в весёлой суматохе раздавать детям.
Двое забулдыг, собиравшихся затеять драку прямо рядом с ней, внезапно оступились и свалились в лужу, их злость моментально сменилась всеобщим хохотом.
Она не командовала. Она не вещала. Она просто была среди них. И этого было достаточно, чтобы стать негласной королевой этого дна. Люди смотрели на неё с обожанием и надеждой. Она давала им не еду и не лекарства, а нечто более ценное — веру в то, что завтрашний день может быть лучше.
Рада замерла с котелком похлебки в руках, наблюдая за этим зрелищем. Так вот какой «дар» дала ей богиня! Не богатство и не власть, а удачу и обаяние, делающие её счастливой именно в том месте, где она оказалась. Богиня сдержала слово: её жизнь действительно стала лучшей из возможных.
Их взгляды встретились через толпу. Девушка не узнала Раду и улыбнулась солнечной улыбкой. Затем повернулась к какой-то старухе, что-то ей ласково сказала, и та расплакалась от счастья.
Рада почувствовала горечь. Та девушка обрела здесь свой рай.
А она? Она застряла в золотой клетке с драконом, среди интриг и магии, отчаянно тоскуя по дому, которого, возможно, уже не увидит.
Рада молча наклонила голову, делая вид, что поглощена работой, но образ сияющей, счастливой девушки стоял перед глазами, как укор. Контраст между их судьбами был слишком жестоким.
Весь оставшийся день она работала на автомате, её движения были точными, а слова утешения — заученными и безжизненными. Внутри всё ныло от тоски и несправедливости.
Когда шатры свернули, и карета тронулась в обратный путь, Рада притворилась спящей, чтобы избежать вопросов сестры Лилен.
Вернувшись в свои покои, она не могла вынести мысли о том, чтобы остаться в четырех стенах, пахнущих пылью и ладаном. Сорвав с вешалки темную шаль, она накинула её на голову и, крадучись, как вор, выскользнула в ночной сад.
Луна, ее злейшая разоблачительница, была скрыта редкими облаками.
— Ты тут новенькая. Чужая. А я тут свой. Вижу все. Слышу все. — Он подошел ближе и понизил голос до шёпота. — Если тебе что нужно будет узнать или найти… спроси у Кэла. Но не за просто так. Договоримся?
Прежде чем она успела что-то ответить, послышались шаги сестры Лилен. Мальчишка — Кэл — мгновенно отпрыгнул от нее, и его лицо снова стало таким же отчаянно-пустым, как у всех остальных детей, будто и не было никакого разговора.
Но его последний взгляд засел у Рады в памяти глубже, чем ужасы нищих улиц. В этом мире даже дети были игроками. И она только что получила своё первое предложение о сделке.
Глава 7. Лунные чудеса
Острая тоска по дому и отчаяние от заточения гнали Раду из покоев. Она начала бродить по бесконечным коридорам храмового комплекса, стараясь запомнить путь и подмечая детали. Ее аналитический ум искал закономерности, слабые места, возможности.
И мир начал понемногу раскрывать ей свои тайны.
Первое открытие ждало ее у потаенной двери, скрытой за гобеленом с изображением богини, плывущей в лодке из перламутровой гигантской ракушки. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносились приглушенные голоса. Рада замерла, слившись с тенью.
Из полуоткрытой двери кабинета доносился спокойный, мягкий голос отца Ориана и звон чашек.
— ...и потому я говорю, мой друг, что самый крепкий котёл может дать трещину, если огонь под ним слишком неравномерен. Хозяйка дома печется о благе, это несомненно, но её ревностное отношение к порядку сказывается не только на сорняках, но и на корнях добрых посевов.
Последовал тихий смех. Ответный голос был бархатистым, обволакивающим — голос человека, привыкшего убеждать без давления.
— Ориан, твои притчи всегда были твоим сильнейшим даром. Но наш общий друг просит меня передать: пора определиться с тем, какой урожай ты хочешь собрать по осени. Тени становятся длиннее, и скоро каждое дерево будет видно как на ладони. Твои сады цветут, твои источники исцеляют... Одной лишь богини для защиты этого доброго хозяйства может и не хватить.
— Мои сады открыты для всех страждущих, — голос Ориана прозвучал мягко. — И я верю, что наша добрая хозяйка ценит труд садовника, который поливает свои деревья.
— Сила — в единстве, мой друг. Одно кривое колесо — и вся телега катится в кювет. Наш добрый друг просто хочет быть уверен, что все колёса вертятся в одну сторону. Он ценит твою... осторожность. Но сейчас время решительных действий. Не ответа — жеста. Понимаешь?
— Я понимаю, что любое неосторожное движение садовника может сломать хрупкий побег, — почти прошептал Ориан. — Я понимаю.
— Подумай об этом за чашкой этого прекрасного чая. И помни: телега тронулась. Кто не запрыгнул — остаётся в пыли.
Стулья заскрипели. Рада отпрянула в тень, затаив дыхание. Телега, колесо, хозяйка, сады... За этими мирными словами скрывалась угроза такой силы, что у нее похолодели руки.
Она шла, погруженная в мысли, как вдруг из-за поворота на нее чуть не налетела юная жрица, неся в руках драгоценный поднос с хрустальными фиалами, наполненными мерцающей жидкостью — концентрированными благословениями для исцеления.
Испуганный крик девушки прозвучал одновременно с ужасающим звоном бьющегося хрусталя. Поднос выскользнул из ее рук, и фиалы полетели на каменный пол, грозя разбиться вдребезги и расплескать бесценную жидкость.
Рада среагировала мгновенно, на автомате. Она рванулась вперед, подставив свои руки и платье, стараясь смягчить падение. Несколько фиалов угодили прямо в складки ее одежды, не разбившись, но две все же треснули у ее ног, и ароматная, серебристая жидкость стала растекаться по полу.
Юная жрица замерла в ужасе, ее лицо побелело. За порчу священных фиалов ей грозило суровое наказание, вплоть до изгнания из храма.
— Иди! — резко прошептала Рада, быстро собирая уцелевшие сосуды. — Быстро! Ничего не говори!
Она пару раз уже относила фиалы с жидким благословением и знала, куда их доставить. А наказание… наказать леди Альтерис, ха!
— Но ваше платье… поднос… — запинаясь, прошептала та.
— Я все беру на себя! Иди!
Девушка, чуть не плача от благодарности, кивнула и пулей вылетела из коридора. Рада же, стараясь не смотреть на лужу благословения и осколки, подняла поднос и пошла прочь, делая вид, что ничего не произошло. Ее ум уже лихорадочно работал, придумывая оправдание. На ходу она сунула один уцелевший фиал в широкий рукав своего платья — про запас, инстинкт подсказывал, что такая вещь может пригодиться.
Не успела она сделать и десяти шагов, как из-за угла появилась мать Илдира. Ее острый взгляд сразу же упал на полупустой поднос, на серебристые пятна на платье Рады и ее слишком неспокойное лицо.
— Жрица? Что произошло? — голос матроны был неодобрительным и строгим.
Рада замерла, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди. Лгать было неуютно. Но отступать было некуда.
— Простите, мать Илдира, моя неловкость, — она опустила глаза, делая вид глубокого смущения. — Я задумалась о словах из манускрипта о милосердии богини и не заметила неровность камня... Споткнулась. К счастью, мне удалось удержать основную часть благословений, но несколько фиалов... Я пошлю служку за уборочными принадлежностями, чтобы очистить пол.
Она говорила быстро, вплетая в оправдание благочестивые мотивы и демонстрируя радение о чистоте храма.
Мать Илдира недобро изучала ее несколько секунд, казавшихся вечностью.
— Неловкость — не грех, жрица. Но благословения — результат тяжелого труда, — произнесла она наконец. — Вам придётся освоить создание благословений раньше, чем планировалось. Вы займётесь этим уже завтра вместо утренних часов свободы. И перепишите трижды канон о смирении. Чтобы руки и мысли были более твёрдыми.
— Да, мать Илдира, — Рада склонила голову, чувствуя, как волна облегчения смывает неприятные эмоции.
Кризис миновал. И у нее в рукаве теперь была маленькая, мерцающая бутылочка, которая могла здорово помочь в момент нужды.
***
Вторая вылазка случилась через неделю. За это время Рада снова едва не взвыла от однообразной ужасной еды, вечного холода, сквозняков, въевшейся в стены пыли, запаха немытых тел и ладана.
На этот раз они отправились исцелять нищих прямо на улицах бедных кварталов.
Сестра Лилен снова была ее проводником, а сэр Гавэйн неотступно следовал за ними.
Но на этот раз все было иначе. Рада участвовала не как наблюдатель, а как настоящая жрица. Она уже знала молитвы, ее руки запомнили движения для благословения. И что-то изменилось внутри.
После случая с фиалами ее собственная, едва зародившаяся связь с магией этого мира словно укрепилась. Может, это было благодарность богини за милосердие? Или ее собственная воля, закаленная в испытаниях?
Когда к ней подвели старика с гноящейся язвой на ноге, она не скривилась, чувствуя тошноту, а положила на рану руки. И не просто произнесла заученные слова, а захотела помочь. Искренне, от всего сердца.
И под ее пальцами язва… не исчезла полностью, но перестала сочиться, края ее посветлели, а боль в глазах старика сменилась изумлением и благодарностью.
Это был крошечный успех. Ничтожное чудо. Но оно было её. Не украденным, не данным по ошибке, а заработанным ее собственным состраданием.
Она смотрела на грязь, болезни и нищету вокруг, но теперь видела не просто ужас, а людей. И свою новую, пусть и странную, роль в их жизни. Она все еще тосковала по дому, по кофе навынос и горячему душу. Но здесь и сейчас, вытирая лоб и готовясь к следующему страждущему, она чувствовала себя не бесправной пленницей, а… полезной. Нужной.
И это чувство было таким же новым и пугающим, как и все остальное в этом мире.
Глава 8. Благословение и Удача
Белые шатры с вышитыми серебром полумесяцами, похожие на распустившиеся цветы, выросли на самой грязной и многолюдной площади квартала, где живут нищие. Здесь, среди грязи и отчаяния, храм Луны разворачивал свое самое милосердное служение. Рада, сестра Лилен и другие жрицы целый день принимали страждущих под сенью этих шатров.
Рада уже привыкла к запаху, но сегодня он казался особенно едким. Она ела ту же похлебку, что раздавала нищим — густую, простую, но питательную. Это был не жест аскезы, а принцип: богиня Луны не отделяла себя от своих детей. В отличие от яростного и требовательного Солнечного Бога, чьи жрецы проповедовали силу, чистоту и закон, Луна принимала всех: воров, блудниц, калек, отчаявшихся. Она давала не осуждение, а успокоение, не наказание, а призрение.
Ситуации сменяли одна другую, как кадры тяжелого фильма.
Белый шатер храма Луны был островком спокойствия в море городского отчаяния. Воздух внутри был густым от запаха целебных мазей, тихих молитв и человеческой боли. Рада, уже привыкшая к этому калейдоскопу чужих бед, машинально протянула руку к следующему страждущему, но остановилась.
Перед ней стоял стоял старик, чье лицо было изрезано глубокими морщинами. Он не протягивал руку за милостыней. Он стоял, сгорбившись, и молча плакал. Тихие, бессильные слезы катились по его щекам и исчезали в седой щетине.
— Девочка... — его голос был хриплым, сорванным. — Жрица. Меня привела не болезнь, не голод. У меня мастерская сгорела. Дотла. Все инструменты, вся кожица... Все, чем я жил. Я уже стар, чтобы начинать с нуля. Как я внукам теперь хлеб заработаю?
Он просто стоял и плакал, и это молчаливое отчаяние было страшнее любого крика.
Рада смотрела на его натруженные, исколотые иглами и тёмные от въевшейся краски руки. Она не могла потушить пожар задним числом. Не могла вернуть ему годы жизни, вложенные в то, что обратилось в пепел.
Она медленно подошла и тихо положила свою руку на его сжатые кулаки.
— Я не подам тебе милостыню, — сказала она тихо, но так, чтобы слышали все вокруг. — Я дам тебе в долг. На первый инструмент.
Она взяла из ящика с пожертвованиями не медяк, а тяжелую серебряную монету и вложила ее в его огрубевшую ладонь, сжимая его пальцы вокруг металла.
— Ты мастер. Твое ремесло — в твоих руках, а не в сгоревших стенах. Возьми это. Вернешь, когда сможешь.
Затем она закрыла его руки в своих ладонях. Из глубины ее души поднялось что-то теплое и светлое. Ее пальцы на мгновение слабо вспыхнули тусклым серебристым светом.
— Пусть твои руки помнят свое мастерство. Пусть оно вернется к тебе быстрее, чем придет новая зима.
Свет погас. Старик с изумлением разжал кулак, глядя то на монету, то на свои пальцы, будто видя их впервые. Слёзы на его глазах ещё не высохли, но в их глубине, сквозь пелену отчаяния, дрогнула и зажглась крошечная, робкая искра надежды.
Он не сказал ни слова. Он лишь сжал монету, прижал руку к сердцу, глубоко поклонился и вышел из шатра, выпрямив плечи. Он унес с собой не подаяние, а частичку своего достоинства.
***
В потоке страждущих эта женщина выделялась не криком, а неестественной, жуткой тишиной. Молодая женщина, едва за тридцать, но уже с потухшим взглядом. На смуглой щеке выделялся свежий сине-зеленый синяк.
Она подошла не к Раде, а к сестре Лилен, словно инстинктивно чувствуя, что у неё больше опыта в таких делах. Голос её был хриплым шёпотом, едва различимым в шуме, доносящемся с площади.
— Жрица... прошу не для себя... — она оглянулась, будто проверяя, не следят ли за ней. — Муж, — она всхлипнула, — он говорит, чтобы я пошла прочь. А у меня... трое детей. Маленькие. Самой младшей грудь ещё нужна. Куда я с ними? Как кормить?..
Сестра Лилен не стала читать проповедь о терпении или долге. Не стала призывать к примирению. Она молча, почти по-матерински обняла женщину за плечи, отведя в сторону, под сень шатра, подальше от любопытных глаз.
— Твоё место не на улице, — тихо, но очень твердо сказала Лилен. — И не в доме, где бьют. Храму нужны руки в прачечной, в пекарне. Детям найдется дело по силам, и крыша над головой. Приходи завтра на рассвете к задним воротам. Спросишь сестру Лилен. Всем найдется и работа, и хлеб.
Женщина замерла, не веря своим ушам. Лишенная последней надежды, она была готова к отказу, к жалости, к пустым утешениям. Но не к такому простому и конкретному решению. Ее напряженные плечи вдруг дрогнули и обвисли. Она не зарыдала, а просто уткнулась лбом в плечо сестры Лилен, беззвучно поблагодарила.
Это была не магия. Это было милосердие, выраженное не в молитвах, а в деле. В обещании крыши, работы и куска хлеба.
И вот, в очередной раз разнося еду, Рада заметила её.
В толпе нищих, словно живой магнит, двигалась девушка. Это была та самая «мышь» из переулка, та, что вошла в портал первой. Но теперь ее было не узнать.
Она была все так же просто одета, но её одежда была чистой, волосы ухожены и заплетены в красивую косу. Но дело было не в этом. Вокруг неё буквально пульсировала аура. Не магическая в прямом смысле, но аура невероятной удачи и притягательности.
К ней тянулись люди. Не потому что она раздавала что-то, а просто чтобы прикоснуться к её рукаву, сказать слово, получить ободряющую улыбку. И удача действительно следовала за ней по пятам:
Слепой старик, которого она потрепала по плечу, вдруг нагнулся и случайно нашел в грязи потерянную кем-то серебряную монету.
Торговец, с виду скупой и злой, вдруг подарил ей целую корзину чуть подпорченных, но ещё хороших фруктов, которые она тут же стала в весёлой суматохе раздавать детям.
Двое забулдыг, собиравшихся затеять драку прямо рядом с ней, внезапно оступились и свалились в лужу, их злость моментально сменилась всеобщим хохотом.
Она не командовала. Она не вещала. Она просто была среди них. И этого было достаточно, чтобы стать негласной королевой этого дна. Люди смотрели на неё с обожанием и надеждой. Она давала им не еду и не лекарства, а нечто более ценное — веру в то, что завтрашний день может быть лучше.
Рада замерла с котелком похлебки в руках, наблюдая за этим зрелищем. Так вот какой «дар» дала ей богиня! Не богатство и не власть, а удачу и обаяние, делающие её счастливой именно в том месте, где она оказалась. Богиня сдержала слово: её жизнь действительно стала лучшей из возможных.
Их взгляды встретились через толпу. Девушка не узнала Раду и улыбнулась солнечной улыбкой. Затем повернулась к какой-то старухе, что-то ей ласково сказала, и та расплакалась от счастья.
Рада почувствовала горечь. Та девушка обрела здесь свой рай.
А она? Она застряла в золотой клетке с драконом, среди интриг и магии, отчаянно тоскуя по дому, которого, возможно, уже не увидит.
Рада молча наклонила голову, делая вид, что поглощена работой, но образ сияющей, счастливой девушки стоял перед глазами, как укор. Контраст между их судьбами был слишком жестоким.
Весь оставшийся день она работала на автомате, её движения были точными, а слова утешения — заученными и безжизненными. Внутри всё ныло от тоски и несправедливости.
Когда шатры свернули, и карета тронулась в обратный путь, Рада притворилась спящей, чтобы избежать вопросов сестры Лилен.
***
Вернувшись в свои покои, она не могла вынести мысли о том, чтобы остаться в четырех стенах, пахнущих пылью и ладаном. Сорвав с вешалки темную шаль, она накинула её на голову и, крадучись, как вор, выскользнула в ночной сад.
Луна, ее злейшая разоблачительница, была скрыта редкими облаками.
