Солдаты Кейрана добивали последние очаги сопротивления. А здесь, в полумраке древнего святилища, человек, только что ставший королём, смотрел на неё так, будто кроме неё ничего не существовало.
— Когда… когда ты вообще видел меня? — тихо спросила она, и в её голосе не было обвинения, только искреннее, почти растерянное удивление. — Меня выпустили из храма лишь однажды, когда представляли бывшему королю. Мне было шестнадцать.
Палец Кейрана замер. Впервые за всё время на его лице появилась настоящая растерянность. Мимолётная, но настоящая. Он отвёл взгляд. Словно вдруг увидел не её, а собственное прошлое.
— Я помню тот день.
Голос его стал тише.
— Тогда весь двор выстроили вдоль лестницы храма. Алдрик приехал показывать народу свою власть. Священники читали молитвы. Толпа кричала его имя.
Он горько усмехнулся.
— А потом появилась ты.
Офелия молчала. Кейран смотрел куда-то поверх её плеча.
— Все смотрели на короля. На его гвардию. На золото. На знамёна, — Он медленно покачал головой, — А я смотрел на девочку в белом.
Его взгляд вернулся к ней. Тёмный, тяжёлый и неожиданно откровенный.
— Ты стояла среди всего этого безумия так, словно принадлежала другому миру. Тогда мне казалось, что в этой стране уже не осталось ничего чистого.
Его голос стал почти шёпотом.
— Всё было продано. Куплено. Предано. Уничтожено.
За окнами храма донёсся далёкий звон стали. Кто-то закричал. Крик быстро оборвался. Кейран даже не повернул головы.
— А потом я увидел тебя.
Он устало усмехнулся.
— И впервые за много лет разозлился не на отца. На богов. Ведь если они существуют… Это бы значило, что они создали что-то настолько прекрасное и решили бросить это на алтарь.
Его пальцы медленно скользнули по её волосам.
— Я тогда подумал, что это несправедливо.
На несколько секунд между ними повисла тишина.
— Это стало одной из причин, почему ты занял трон? — почти шёпотом спросила Офелия. — И почему день моей казни превратился в день твоей коронации?
— Да.
Одно короткое слово. И вся тяжесть признания.
— Но не единственной, — он тяжело выдохнул, — Не думай, что я начал войну ради девушки, которую увидел один раз.
В его голос вернулась привычная жёсткость.
— Я ненавидел Алдрика задолго до этого. Ненавидел за города, которые он разорял ради своей гордости. За детей, умиравших от голода. За солдат, которых он отправлял на смерть ради собственного тщеславия. За мать.
Последнее слово прозвучало почти неслышно. Кейран замолчал. Будто сам не хотел произносить его вслух.
— Но когда я увидел тебя... всё стало проще.
Его взгляд снова остановился на Офелии.
— Потому что у революций всегда есть причина. И всегда есть символ.
Он невесело усмехнулся.
— Ты стала и тем, и другим.
Офелия долго смотрела на него. Перед ней стоял человек, которого половина страны уже называла освободителем, а другая половина — чудовищем.
И, возможно, правы были обе стороны.
— Тогда я прошу тебя, Кейран, — тихо сказала она, поднимая ладони к его лицу. — Не позволяй этому дню стать днём великой скорби.
Его глаза дрогнули. Совсем чуть-чуть.
— Пойдём со мной.
Она смотрела на него спокойно и открыто.
— Там умирают люди. Твои люди. Позволь мне помочь им.
На этот раз он ответил не сразу. За дверями грохотала новая эпоха.
Он прикрыл глаза. Медленно выдохнул. А затем коротко кивнул.
— Хорошо, — слово далось ему тяжелее, чем признание в любви, — Но мы сделаем это по-моему.
В его голосе всё ещё звучал приказ. Но впервые за всё время Офелия услышала за ним не жажду власти. А страх потерять то единственное, что он не смог бы вернуть, даже будучи королём.
— И если что-то пойдёт не так...
— Обещаю, всё будет хорошо, — торопливо заверяет его Офелия.
Она кладёт ладони ему на грудь, ощущая под тканью камзола тяжёлые удары сердца. На мгновение колеблется, словно сама удивляясь собственной смелости, а затем легко касается его губ своими.
— Спасибо.
Как только её губы касаются его губ, Кейран издаёт тихий, глухой звук — нечто среднее между вздохом и рычанием. Его руки скользят по её спине. Одна запутывается в серебристых волосах, другая крепко прижимает её между лопаток.
Лишь на одно короткое мгновение он позволяет себе забыть обо всём на свете и углубить поцелуй. Когда он отстраняется, его дыхание остаётся тяжёлым.
— Пока не за что, — тихо произносит он, проводя большим пальцем по её нижней губе. — Пойдём.
Он берёт её за запястье и ведёт к дверям. Чем ближе они подходят к выходу, тем отчётливее становятся звуки снаружи.
Крики. Плач. Грохот падающего металла. Стоны умирающих.
Снаружи всё ещё продолжалась агония города, пережившего собственное рождение.
Перед ними возвышаются огромные храмовые двери, украшенные резными фигурами святых. Когда-то их лица казались Офелии исполненными милосердия. Сейчас же в дрожащем свете факелов они выглядели суровыми свидетелями человеческого безумия.
Кейран останавливается перед порогом и осторожно касается её лица.
— Ты понимаешь, во что ввязываешься? — спрашивает он тихо, — Это не мирное исцеление, Офелия. Ты увидишь людей в таком состоянии, в каком их не должны видеть даже жрецы смерти.
Его пальцы чуть сильнее сжимают её щёку.
— Ты увидишь то, что останется с тобой до конца жизни.
Офелия поднимает взгляд. В её золотых глазах нет колебаний. Только усталость и решимость.
— Кейран, в моих венах течёт свет. Если я отвернусь от страдающих тогда, когда могу помочь, моя жизнь не будет стоить даже одного их вздоха.
И она толкает дверь. Тяжёлые створки распахиваются с протяжным скрипом. Офелия успевает сделать лишь один шаг вперёд. И замирает.
Перед ней раскрывается настоящий кошмар.
Мраморный пол главного зала почти невозможно различить под слоем крови. Тёмные лужи растекались между колоннами, собираясь в багровые ручьи. В воздухе висел густой запах железа, смешанный с гарью, дымом и запахом человеческих внутренностей.
Повсюду лежали тела.
Некоторые были неподвижны. Некоторые ещё пытались дышать.
Один молодой солдат полз по полу, оставляя за собой кровавый след. Его ноги больше не слушались его, но он продолжал тянуться куда-то вперёд, будто не замечая, что за ним уже тянутся собственные внутренности.
Неподалёку женщина прижимала к груди мальчика лет восьми. Она раскачивалась вперёд-назад и что-то шептала ему, хотя ребёнок уже давно не слышал её.
У дальней стены кричал мужчина. Кричал так отчаянно и надрывно, что голос давно сорвался в хрип. Его рука была раздроблена почти до плеча. Он пытался удерживать обломки костей второй рукой и плакал от боли.
Со всех сторон доносились мольбы.
— Помогите...
— Пожалуйста...
— Святая...
— Не дайте ему умереть...
Офелия почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Столько крови она не видела никогда. Даже в рассказах старших жрецов не было ничего подобного.
Рядом остановился Кейран. Он молча взял её за руку. Крепко. Словно боялся, что сейчас она отвернётся. Или сломается.
— Тогда приступим, — произнёс он глухо.
Офелия не ответила.
Она уже бежала.
Шёлковые полы её церемониальной рясы взметнулись над окровавленным полом, когда она опустилась на колени рядом с первым раненым.
Молодой солдат. Совсем мальчик. Не старше восемнадцати.
Из разорванного бока толчками вытекала кровь. Его лицо было белым, как мел.
Он умирал.
Офелия возложила ладони на рану и закрыла глаза. Слова молитвы сорвались с её губ почти автоматически. Древние слова, которые она произносила тысячи раз.
Но сейчас всё было иначе. Долгие годы заточения не прошли бесследно. Магия отзывалась тяжело. Будто свет внутри неё застоялся, как вода в запечатанном колодце.
Золотое сияние вспыхнуло между её пальцами. Сначала слабое. Почти болезненное. Словно сама её душа вспоминала, как нужно творить чудо.
Затем свет начал разгораться. Рана стала затягиваться. Плоть медленно срасталась.
Солдат резко вдохнул воздух и распахнул глаза.
— Я... я жив?..
Офелия не стала отвечать. Уже поднималась. К следующему. Потом ещё к одному. И ещё.
Людей было слишком много. Слишком много.
Каждый раз, когда её руки касались новой раны, золотой свет вспыхивал вновь. Каждый раз часть её собственных сил уходила вместе с ним.
К четвёртому исцелению у неё начали дрожать пальцы. К шестому закружилась голова. К восьмому перед глазами появились тёмные пятна.
Но вокруг неё всё ещё продолжали кричать. Просить. Умолять.
Она не могла остановиться. Не сейчас. Не когда ребёнок тянул к ней окровавленную руку. Не когда старик плакал над телом сына. Не когда молодая девушка цеплялась за её одежду и шептала:
— Пожалуйста... только не уходите...
Офелия чувствовала, как свет покидает её тело. Как становится тяжелее дышать. Как начинает дрожать каждая мышца.
Но заставляла себя подниматься снова.
И снова. И снова.
Потому что впервые за долгие годы она могла исполнить то, ради чего была рождена.
И потому что даже Святая Дева не могла спасти всех.
Офелия с трудом поднялась на ноги. Мир вокруг качнулся, словно храм внезапно оказался посреди бушующего моря. На мгновение ей пришлось зажмуриться, пережидая приступ слабости, но времени на отдых не было.
Слишком много крови.
Слишком много боли.
Слишком много людей всё ещё балансировали на грани между жизнью и смертью.
Она медленно подняла руки. Пальцы дрожали так сильно, что их было трудно удержать раскрытыми. Казалось, будто сама магия сопротивляется, не желая подчиняться истощённому телу после долгих лет заточения.
Когда-то свет откликался на её зов легко. Когда-то он наполнял её, как дыхание.
Теперь же приходилось буквально вырывать его из собственной души.
Офелия закрыла глаза. Сосредоточилась. Потянулась внутрь себя — туда, где ещё теплились последние искры дара.
Боль пронзила её грудь. Резкая. Словно она разрывала собственное сердце, превращая его в источник света.
Золотое сияние вспыхнуло между её ладонями.
Сначала маленькое. Хрупкое.
Затем оно начало стремительно расти.
Сфера света зависла над её руками, ослепительно яркая, словно крохотное солнце, рождённое посреди залитого кровью храма.
По залу прокатился удивлённый вздох.
А затем Офелия сделала последнее усилие.
Раскрыла ладони.
Свет взорвался.
Золотая волна прокатилась под сводами храма, устремляясь через весь зал. Она скользила по мраморным плитам, поднималась по колоннам, проникала в самые дальние уголки, где среди обломков и тел ещё оставались живые.
Люди вскрикивали. Кто-то падал на колени. Кто-то начинал плакать. Кровоточащие раны затягивались. Срастались переломанные кости. Останавливались внутренние кровотечения. Умирающие вновь начинали дышать полной грудью.
Мужчина с пробитым лёгким внезапно закашлялся и сделал первый полноценный вдох.
Женщина, прижимавшая ладонь к страшной ране на животе, разрыдалась от облегчения.
Мальчик, который уже перестал реагировать на окружающих, открыл глаза и потянулся к матери.
Но даже этого света не хватало на всех.
Офелия чувствовала это. Каждую секунду.
Слишком много пострадавших.
Слишком много боли.
Слишком много разрушений оставила после себя эта ночь.
Там, где волна света ослабевала, тяжёлые раны лишь частично закрывались. Люди оставались живы, но не исцелялись полностью.
Некоторым чудо даровало ещё один день. Некоторым — ещё несколько часов. А до некоторых оно не успело дотянуться вовсе.
Офелия ощущала каждую потерю так, словно сама держала этих людей за руку в момент их последнего вздоха.
Когда сияние наконец угасло, её колени подломились. Мир резко накренился. Храм поплыл перед глазами. Она даже не успела понять, что падает.
Кейран оказался рядом раньше. Его руки подхватили её прежде, чем она ударилась о залитый кровью мрамор. Он крепко обнял её за талию, удерживая на ногах.
Офелия тяжело вдохнула. Воздух словно превратился в свинец. Каждый вдох давался с трудом.
Золотой цвет её глаз медленно угасал. Яркое сияние растворялось, оставляя после себя тусклый серый оттенок. Словно вместе с магией уходила и сама Офелия.
— Сейчас... — едва слышно прошептала она. — Мне нужно... всего пять минут... и мы продолжим...
Она сама не была уверена, говорит это Кейрану или убеждает себя.
Кейран крепче прижал её к себе. Его пальцы болезненно впились в её талию, не позволяя упасть.
Перед глазами Офелии всё расплывалось. Голоса вокруг доносились словно сквозь толщу воды. Во рту появился знакомый металлический привкус.
Спустя мгновение по подбородку скользнула тонкая струйка крови.
Цена. У чудес всегда была цена.
— Ты сделала достаточно, — тихо произнёс Кейран.
Но Офелия лишь слабо качнула головой.
Недостаточно. Никогда недостаточно.
Потому что она всё ещё видела раненых. Всё ещё слышала плач. Всё ещё замечала тех, кто цеплялся за жизнь из последних сил.
По всему храму люди, которых она спасла, смотрели на неё с благоговением. Кто-то молился. Кто-то плакал. Кто-то просто не мог поверить, что ещё жив.
Для них это было чудо. Для неё — мучительное напоминание о том, сколько ещё осталось сделать.
Кейран осторожно поднял её на руки. Сейчас она почти ничего не весила.
Он понёс её через зал, заваленный обломками битвы. Мимо луж крови. Мимо сломанных копий. Мимо людей, которые теперь жили лишь потому, что она заставила себя отдать больше, чем могла.
Её веки дрожали. Закрывались сами собой.
Тело требовало отдыха. Требовало остановиться.
Но мысли всё ещё цеплялись за крики раненых. За лица погибших. За тех, кто мог ждать её помощи прямо сейчас. Тех, к кому её свет опоздал на несколько минут.
Кейран отнёс её к каменной скамье у стены и бережно усадил.
Офелия наконец позволила себе закрыть глаза. Лишь на несколько секунд. Лишь на одно короткое мгновение. Её голова тяжело опустилась ему на грудь.
Она слышала его сердцебиение. Медленное. Сильное. Удивительно живое среди этого царства смерти.
Кейран устроился рядом, поддерживая её одной рукой за спину. В его дыхании чувствовалось напряжение.
Раздражение. Почти яростная злость.
Но не на неё.
Словно он ненавидел сам факт того, что ей пришлось довести себя до такого состояния.
Словно ненавидел кровь на этих полах. Ненавидел погибших. Ненавидел выживших за счет здоровья Офелии.
Ненавидел необходимость платить подобную цену за собственную победу.
— Поспи, если нужно, — тихо сказал он.
Гул его голоса отдавался в груди, на которую она опиралась.
— Они подождут.
Офелия едва заметно покачала головой.
— Нет... нет... я не могу... — ослабевшей рукой она стёрла кровь с губ. Даже это движение далось ей с трудом, — Не сейчас…
Кейран долго смотрел на неё. А затем спросил неожиданно тихо:
— Скажи мне, что я могу сделать.
Офелия прижалась лбом к его груди. Сил почти не осталось. Но ответ пришёл сразу.
— Помоги своему народу, Кейран.
Эти слова заставили его замереть. Он поднял взгляд на храмовый зал. На раненых. На разрушенные колонны. На людей, которые уже начали смотреть на него иначе.
Не как на бастарда. Не как на мятежника. Не как на победителя.
Как на короля.
И впервые тяжесть этой короны показалась ему почти осязаемой.
— Ты права, — тихо произнёс он.
Он осторожно помог Офелии сесть ровнее, убедился, что она не потеряет сознание, и лишь после этого медленно поднялся на ноги.
Весь храм наблюдал за ним.
Ждал.
— Когда… когда ты вообще видел меня? — тихо спросила она, и в её голосе не было обвинения, только искреннее, почти растерянное удивление. — Меня выпустили из храма лишь однажды, когда представляли бывшему королю. Мне было шестнадцать.
Палец Кейрана замер. Впервые за всё время на его лице появилась настоящая растерянность. Мимолётная, но настоящая. Он отвёл взгляд. Словно вдруг увидел не её, а собственное прошлое.
— Я помню тот день.
Голос его стал тише.
— Тогда весь двор выстроили вдоль лестницы храма. Алдрик приехал показывать народу свою власть. Священники читали молитвы. Толпа кричала его имя.
Он горько усмехнулся.
— А потом появилась ты.
Офелия молчала. Кейран смотрел куда-то поверх её плеча.
— Все смотрели на короля. На его гвардию. На золото. На знамёна, — Он медленно покачал головой, — А я смотрел на девочку в белом.
Его взгляд вернулся к ней. Тёмный, тяжёлый и неожиданно откровенный.
— Ты стояла среди всего этого безумия так, словно принадлежала другому миру. Тогда мне казалось, что в этой стране уже не осталось ничего чистого.
Его голос стал почти шёпотом.
— Всё было продано. Куплено. Предано. Уничтожено.
За окнами храма донёсся далёкий звон стали. Кто-то закричал. Крик быстро оборвался. Кейран даже не повернул головы.
— А потом я увидел тебя.
Он устало усмехнулся.
— И впервые за много лет разозлился не на отца. На богов. Ведь если они существуют… Это бы значило, что они создали что-то настолько прекрасное и решили бросить это на алтарь.
Его пальцы медленно скользнули по её волосам.
— Я тогда подумал, что это несправедливо.
На несколько секунд между ними повисла тишина.
— Это стало одной из причин, почему ты занял трон? — почти шёпотом спросила Офелия. — И почему день моей казни превратился в день твоей коронации?
— Да.
Одно короткое слово. И вся тяжесть признания.
— Но не единственной, — он тяжело выдохнул, — Не думай, что я начал войну ради девушки, которую увидел один раз.
В его голос вернулась привычная жёсткость.
— Я ненавидел Алдрика задолго до этого. Ненавидел за города, которые он разорял ради своей гордости. За детей, умиравших от голода. За солдат, которых он отправлял на смерть ради собственного тщеславия. За мать.
Последнее слово прозвучало почти неслышно. Кейран замолчал. Будто сам не хотел произносить его вслух.
— Но когда я увидел тебя... всё стало проще.
Его взгляд снова остановился на Офелии.
— Потому что у революций всегда есть причина. И всегда есть символ.
Он невесело усмехнулся.
— Ты стала и тем, и другим.
Офелия долго смотрела на него. Перед ней стоял человек, которого половина страны уже называла освободителем, а другая половина — чудовищем.
И, возможно, правы были обе стороны.
— Тогда я прошу тебя, Кейран, — тихо сказала она, поднимая ладони к его лицу. — Не позволяй этому дню стать днём великой скорби.
Его глаза дрогнули. Совсем чуть-чуть.
— Пойдём со мной.
Она смотрела на него спокойно и открыто.
— Там умирают люди. Твои люди. Позволь мне помочь им.
На этот раз он ответил не сразу. За дверями грохотала новая эпоха.
Он прикрыл глаза. Медленно выдохнул. А затем коротко кивнул.
— Хорошо, — слово далось ему тяжелее, чем признание в любви, — Но мы сделаем это по-моему.
В его голосе всё ещё звучал приказ. Но впервые за всё время Офелия услышала за ним не жажду власти. А страх потерять то единственное, что он не смог бы вернуть, даже будучи королём.
— И если что-то пойдёт не так...
— Обещаю, всё будет хорошо, — торопливо заверяет его Офелия.
Она кладёт ладони ему на грудь, ощущая под тканью камзола тяжёлые удары сердца. На мгновение колеблется, словно сама удивляясь собственной смелости, а затем легко касается его губ своими.
— Спасибо.
Как только её губы касаются его губ, Кейран издаёт тихий, глухой звук — нечто среднее между вздохом и рычанием. Его руки скользят по её спине. Одна запутывается в серебристых волосах, другая крепко прижимает её между лопаток.
Лишь на одно короткое мгновение он позволяет себе забыть обо всём на свете и углубить поцелуй. Когда он отстраняется, его дыхание остаётся тяжёлым.
— Пока не за что, — тихо произносит он, проводя большим пальцем по её нижней губе. — Пойдём.
Он берёт её за запястье и ведёт к дверям. Чем ближе они подходят к выходу, тем отчётливее становятся звуки снаружи.
Крики. Плач. Грохот падающего металла. Стоны умирающих.
Снаружи всё ещё продолжалась агония города, пережившего собственное рождение.
Перед ними возвышаются огромные храмовые двери, украшенные резными фигурами святых. Когда-то их лица казались Офелии исполненными милосердия. Сейчас же в дрожащем свете факелов они выглядели суровыми свидетелями человеческого безумия.
Кейран останавливается перед порогом и осторожно касается её лица.
— Ты понимаешь, во что ввязываешься? — спрашивает он тихо, — Это не мирное исцеление, Офелия. Ты увидишь людей в таком состоянии, в каком их не должны видеть даже жрецы смерти.
Его пальцы чуть сильнее сжимают её щёку.
— Ты увидишь то, что останется с тобой до конца жизни.
Офелия поднимает взгляд. В её золотых глазах нет колебаний. Только усталость и решимость.
— Кейран, в моих венах течёт свет. Если я отвернусь от страдающих тогда, когда могу помочь, моя жизнь не будет стоить даже одного их вздоха.
И она толкает дверь. Тяжёлые створки распахиваются с протяжным скрипом. Офелия успевает сделать лишь один шаг вперёд. И замирает.
Перед ней раскрывается настоящий кошмар.
Мраморный пол главного зала почти невозможно различить под слоем крови. Тёмные лужи растекались между колоннами, собираясь в багровые ручьи. В воздухе висел густой запах железа, смешанный с гарью, дымом и запахом человеческих внутренностей.
Повсюду лежали тела.
Некоторые были неподвижны. Некоторые ещё пытались дышать.
Один молодой солдат полз по полу, оставляя за собой кровавый след. Его ноги больше не слушались его, но он продолжал тянуться куда-то вперёд, будто не замечая, что за ним уже тянутся собственные внутренности.
Неподалёку женщина прижимала к груди мальчика лет восьми. Она раскачивалась вперёд-назад и что-то шептала ему, хотя ребёнок уже давно не слышал её.
У дальней стены кричал мужчина. Кричал так отчаянно и надрывно, что голос давно сорвался в хрип. Его рука была раздроблена почти до плеча. Он пытался удерживать обломки костей второй рукой и плакал от боли.
Со всех сторон доносились мольбы.
— Помогите...
— Пожалуйста...
— Святая...
— Не дайте ему умереть...
Офелия почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Столько крови она не видела никогда. Даже в рассказах старших жрецов не было ничего подобного.
Рядом остановился Кейран. Он молча взял её за руку. Крепко. Словно боялся, что сейчас она отвернётся. Или сломается.
— Тогда приступим, — произнёс он глухо.
Офелия не ответила.
Она уже бежала.
Шёлковые полы её церемониальной рясы взметнулись над окровавленным полом, когда она опустилась на колени рядом с первым раненым.
Молодой солдат. Совсем мальчик. Не старше восемнадцати.
Из разорванного бока толчками вытекала кровь. Его лицо было белым, как мел.
Он умирал.
Офелия возложила ладони на рану и закрыла глаза. Слова молитвы сорвались с её губ почти автоматически. Древние слова, которые она произносила тысячи раз.
Но сейчас всё было иначе. Долгие годы заточения не прошли бесследно. Магия отзывалась тяжело. Будто свет внутри неё застоялся, как вода в запечатанном колодце.
Золотое сияние вспыхнуло между её пальцами. Сначала слабое. Почти болезненное. Словно сама её душа вспоминала, как нужно творить чудо.
Затем свет начал разгораться. Рана стала затягиваться. Плоть медленно срасталась.
Солдат резко вдохнул воздух и распахнул глаза.
— Я... я жив?..
Офелия не стала отвечать. Уже поднималась. К следующему. Потом ещё к одному. И ещё.
Людей было слишком много. Слишком много.
Каждый раз, когда её руки касались новой раны, золотой свет вспыхивал вновь. Каждый раз часть её собственных сил уходила вместе с ним.
К четвёртому исцелению у неё начали дрожать пальцы. К шестому закружилась голова. К восьмому перед глазами появились тёмные пятна.
Но вокруг неё всё ещё продолжали кричать. Просить. Умолять.
Она не могла остановиться. Не сейчас. Не когда ребёнок тянул к ней окровавленную руку. Не когда старик плакал над телом сына. Не когда молодая девушка цеплялась за её одежду и шептала:
— Пожалуйста... только не уходите...
Офелия чувствовала, как свет покидает её тело. Как становится тяжелее дышать. Как начинает дрожать каждая мышца.
Но заставляла себя подниматься снова.
И снова. И снова.
Потому что впервые за долгие годы она могла исполнить то, ради чего была рождена.
И потому что даже Святая Дева не могла спасти всех.
Офелия с трудом поднялась на ноги. Мир вокруг качнулся, словно храм внезапно оказался посреди бушующего моря. На мгновение ей пришлось зажмуриться, пережидая приступ слабости, но времени на отдых не было.
Слишком много крови.
Слишком много боли.
Слишком много людей всё ещё балансировали на грани между жизнью и смертью.
Она медленно подняла руки. Пальцы дрожали так сильно, что их было трудно удержать раскрытыми. Казалось, будто сама магия сопротивляется, не желая подчиняться истощённому телу после долгих лет заточения.
Когда-то свет откликался на её зов легко. Когда-то он наполнял её, как дыхание.
Теперь же приходилось буквально вырывать его из собственной души.
Офелия закрыла глаза. Сосредоточилась. Потянулась внутрь себя — туда, где ещё теплились последние искры дара.
Боль пронзила её грудь. Резкая. Словно она разрывала собственное сердце, превращая его в источник света.
Золотое сияние вспыхнуло между её ладонями.
Сначала маленькое. Хрупкое.
Затем оно начало стремительно расти.
Сфера света зависла над её руками, ослепительно яркая, словно крохотное солнце, рождённое посреди залитого кровью храма.
По залу прокатился удивлённый вздох.
А затем Офелия сделала последнее усилие.
Раскрыла ладони.
Свет взорвался.
Золотая волна прокатилась под сводами храма, устремляясь через весь зал. Она скользила по мраморным плитам, поднималась по колоннам, проникала в самые дальние уголки, где среди обломков и тел ещё оставались живые.
Люди вскрикивали. Кто-то падал на колени. Кто-то начинал плакать. Кровоточащие раны затягивались. Срастались переломанные кости. Останавливались внутренние кровотечения. Умирающие вновь начинали дышать полной грудью.
Мужчина с пробитым лёгким внезапно закашлялся и сделал первый полноценный вдох.
Женщина, прижимавшая ладонь к страшной ране на животе, разрыдалась от облегчения.
Мальчик, который уже перестал реагировать на окружающих, открыл глаза и потянулся к матери.
Но даже этого света не хватало на всех.
Офелия чувствовала это. Каждую секунду.
Слишком много пострадавших.
Слишком много боли.
Слишком много разрушений оставила после себя эта ночь.
Там, где волна света ослабевала, тяжёлые раны лишь частично закрывались. Люди оставались живы, но не исцелялись полностью.
Некоторым чудо даровало ещё один день. Некоторым — ещё несколько часов. А до некоторых оно не успело дотянуться вовсе.
Офелия ощущала каждую потерю так, словно сама держала этих людей за руку в момент их последнего вздоха.
Когда сияние наконец угасло, её колени подломились. Мир резко накренился. Храм поплыл перед глазами. Она даже не успела понять, что падает.
Кейран оказался рядом раньше. Его руки подхватили её прежде, чем она ударилась о залитый кровью мрамор. Он крепко обнял её за талию, удерживая на ногах.
Офелия тяжело вдохнула. Воздух словно превратился в свинец. Каждый вдох давался с трудом.
Золотой цвет её глаз медленно угасал. Яркое сияние растворялось, оставляя после себя тусклый серый оттенок. Словно вместе с магией уходила и сама Офелия.
— Сейчас... — едва слышно прошептала она. — Мне нужно... всего пять минут... и мы продолжим...
Она сама не была уверена, говорит это Кейрану или убеждает себя.
Кейран крепче прижал её к себе. Его пальцы болезненно впились в её талию, не позволяя упасть.
Перед глазами Офелии всё расплывалось. Голоса вокруг доносились словно сквозь толщу воды. Во рту появился знакомый металлический привкус.
Спустя мгновение по подбородку скользнула тонкая струйка крови.
Цена. У чудес всегда была цена.
— Ты сделала достаточно, — тихо произнёс Кейран.
Но Офелия лишь слабо качнула головой.
Недостаточно. Никогда недостаточно.
Потому что она всё ещё видела раненых. Всё ещё слышала плач. Всё ещё замечала тех, кто цеплялся за жизнь из последних сил.
По всему храму люди, которых она спасла, смотрели на неё с благоговением. Кто-то молился. Кто-то плакал. Кто-то просто не мог поверить, что ещё жив.
Для них это было чудо. Для неё — мучительное напоминание о том, сколько ещё осталось сделать.
Кейран осторожно поднял её на руки. Сейчас она почти ничего не весила.
Он понёс её через зал, заваленный обломками битвы. Мимо луж крови. Мимо сломанных копий. Мимо людей, которые теперь жили лишь потому, что она заставила себя отдать больше, чем могла.
Её веки дрожали. Закрывались сами собой.
Тело требовало отдыха. Требовало остановиться.
Но мысли всё ещё цеплялись за крики раненых. За лица погибших. За тех, кто мог ждать её помощи прямо сейчас. Тех, к кому её свет опоздал на несколько минут.
Кейран отнёс её к каменной скамье у стены и бережно усадил.
Офелия наконец позволила себе закрыть глаза. Лишь на несколько секунд. Лишь на одно короткое мгновение. Её голова тяжело опустилась ему на грудь.
Она слышала его сердцебиение. Медленное. Сильное. Удивительно живое среди этого царства смерти.
Кейран устроился рядом, поддерживая её одной рукой за спину. В его дыхании чувствовалось напряжение.
Раздражение. Почти яростная злость.
Но не на неё.
Словно он ненавидел сам факт того, что ей пришлось довести себя до такого состояния.
Словно ненавидел кровь на этих полах. Ненавидел погибших. Ненавидел выживших за счет здоровья Офелии.
Ненавидел необходимость платить подобную цену за собственную победу.
— Поспи, если нужно, — тихо сказал он.
Гул его голоса отдавался в груди, на которую она опиралась.
— Они подождут.
Офелия едва заметно покачала головой.
— Нет... нет... я не могу... — ослабевшей рукой она стёрла кровь с губ. Даже это движение далось ей с трудом, — Не сейчас…
Кейран долго смотрел на неё. А затем спросил неожиданно тихо:
— Скажи мне, что я могу сделать.
Офелия прижалась лбом к его груди. Сил почти не осталось. Но ответ пришёл сразу.
— Помоги своему народу, Кейран.
Эти слова заставили его замереть. Он поднял взгляд на храмовый зал. На раненых. На разрушенные колонны. На людей, которые уже начали смотреть на него иначе.
Не как на бастарда. Не как на мятежника. Не как на победителя.
Как на короля.
И впервые тяжесть этой короны показалась ему почти осязаемой.
— Ты права, — тихо произнёс он.
Он осторожно помог Офелии сесть ровнее, убедился, что она не потеряет сознание, и лишь после этого медленно поднялся на ноги.
Весь храм наблюдал за ним.
Ждал.
