А когда еще, срывая настил в Жабском кабинете, рабочие повредили и покрытие стен – Гвоздинский уразумел, что ремонт – дело бесконечное и круговое. Спиральное.
Заметив в руках Кляксы знакомую папку, Глеб навострил чувствительные ушки:
– Что изучаешь? – будто вскользь спросил у нее.
– Да так, – протянула Елена. – Взяла закрытый проект, просматриваю между делом. Хочу проникнуться спецификой работы, сравнить. Ты же не против? – взглянула прозрачно. – Я в деле новичок, многих нюансов не знаю. Боюсь… оплошать.
Против. Глеб категорически против. Перевоплощение Кляксы из разноцветного бегемота в землеройку разрушает его нервную систему.
Вообще два момента «просматриваю» и «между делом» в одном-единственном кратеньком предложении говорят о том, что, как минимум, человеку делать нехрен и он пытается себя чем-нибудь занять. Это в лучшем случае. Следующий не совсем приятный вариант – землеройка все же роет. Оба варианта предполагают разные способы устранения цветастой досады: или чем-нибудь Кляксу увлечь и занять, или вовсе радикально изжить. Начать, наверное, лучше с мягкого и первого, хоть хочется – раз и наверняка.
– Что-то ты, Леночка, сегодня выглядишь особенно, – ожил в это время дремавший Жаб. Сплетни «земноводный» безмерно уважал и ни в коем разе не просыпал. – Собираешься куда-то после работы?
Гвоздинский осторожно выглянул из-за крышки ноутбука. Блин, он уже становится похож на ненавидимый им тип «синего чулка». Но, конечно, занимательно, куда так вырядилась Клякса. Разоделась еще ярче, чем всегда – в вырвиглазный ядовито-алый. Еще бы в голову вставила перо.
– У меня свидание, Андрей Борисович, – зарделась Клякса и почему-то молниеносно проверила реакцию на новость Глеба.
Тот в ответ выдал мимикой мрамор. Холодное каменное изваяние с незаметными прожилками интереса.
Оказывается, у Кляксы есть личная жизнь? Любопытно и неожиданно.
– Оау, – крякнул Жаб и аккуратно-профессионально вытянул эфемерными клешнями всю информацию об объекте: рост, вес, род занятий, детские травмы, пароли, явки, позывные.
Клякса раскололась почти моментально. Объектом гордилась до искр в глазах. Особенно старательно нахваливала умственные способности и редкие для современного общества черты характера объекта. Про физические параметры скромно умолчала.
Гвоздинский скоро заскучал. Личная жизнь – в свободное от работы время. А мешает и раздражающе зудит Клякса в трудовой кодексный «до восемнадцати и с девяти».
– Ну а грустная-то чего такая? – спросил напоследок Жаб.
Набив иллюзорное брюшко сплетенной информацией, Жаб снова мостился задремать.
– Который день не могу попасть к губернатору на прием, – пожаловалась Метельская. – Очень нужно.
– Ох, – молвила золотая рыбка Жаб. – Что же ты до этого молчала?
Примерно одноуровнево со сплетнями и рецептами Жаб любил кого-нибудь озадачить. С удовольствием отложил «спящий режим» на неопределенный срок. Гвоздинский даже залюбовался его сосредоточенным тыканьем в кнопки телефона: вот сказочное перевоплощение из медузы в деловитого решателя всех вопросов.
– Филиппович? – возрадовался он. – Ага… – добавил мстительно.
После нудной и усыпляющей беседы о колоновидных яблонях и каких-то китайских огурцах Жаб незаметно-быстро обстряпал встречу Метельской с губернатором. У Кляксы медленно поползли тонкие бровки вверх. При виде этого Глеб насмешливо прикусил губу. Да, в этом непредсказуемость и опасность Жаба: тут бубнеж, яблони и огурцы, здесь – стратегически сложная операция.
– У меня ж с его отцом дача через забор, – пояснил тот, чудесным образом превращаясь обратно в Жаба. – У него таааакие яблони.
Вечером Гвоздинский был уже за рулем, когда зазвонил телефон. Он в раздумьях посмотрел на незнакомый номер. Какому чертяке в семь вечера спокойно не сидится: лопал бы свои вечерние макароны и таращился в экран.
Глеб недовольно принял вызов.
– Привет, – отвратительно знакомый голос, и такой же противный всхлип… или хлюпанье носом.
– Ну да, – неохотно ответил Гвоздинский.
Какого рожна она ему звонит? Вроде как данная дверь уже закрыта.
– Ты можешь мне помочь? – и плаксивое: – Пожалуйста!
Да вот прямо сразу. Гвоздинский весь из себя – бюро добрых услуг. Бескорыстие и помощь даже не предусмотрены его сложной комплектацией.
– Нет, – буркнул он и собрался сбросить вызов.
Вернее, он и сбросил, но Камилла перезвонила.
– Послушай, мелочь, – лениво протянул Глеб. – Тебе позвонить больше некому? Оглядись вокруг, подбери самого прыщавого подростка, оформите себе льготный тариф и звоните друг другу во время, указанное крупными цифрами на коробочке. Если что – папа в помощь… или дворецкий. Или сама на вскрытых тачках заработай.
– Пожаааалуйста!
Чертова кукла. О, точно – зеленоволосый монстр. Он видел таких в витрине, когда примерялся к подарку Насте. Не выбрал ни черта, а от монстра ужаснулся. Какой маньяк для детей такие игрушки делает? Фигура, как у старушки Барби, а рожа – жуть жутчайшая. И надпись «Монстер». Как говорится, со спины девочка, а с морды – ведьма. Интересно: с именем Камилла такая есть?
– Ну, – смилостивился он. – Только резче говори.
– Ты можешь меня забрать?
– Откуда? – вздохнул Гвоздинский.
– С Матросова.
При упоминании очередного неблагонадежного района Гвоздинский скривился в окно. Какого лешего эта кикимора лазит по болотам? Ищет, кто бы ее в трясину утянул?
– А что, с Красного Камня тебя бомжи тапками изгнали? – хмуро осведомился он.
– Ну не то чтобы бомжи, – сохраняла интригу Камилла. – Так ты приедешь или нет? – спросила в лоб.
– Вот с какого хрена я приеду? – рыкнул Глеб. – Как женщина ты мне неинтересна. Ты даже не женщина, а худющий таракан. Умилительных эмоций к детям я не испытываю. Хотя ты и здесь не состоялась. Зарабатываю прилично, то есть и финансовой подоплеки в разъездах нет.
– Приедешь? – повторила Камилла.
– И где мне там тебя искать? В каждый подвал Матросова заглядывать?
– Я возле разрушенного магазина, тут его все знают…
О-хре-неть! Мозгов нет и даже не предвидятся – допустим, обидный, но достоверный факт. Так и чувство самосохранения отсутствует напрочь. Таракан и тот эволюционно подальше-то продвинулся.
– Сдвинь свою костлявую задницу от заброшенного магазина поближе к людям. Там дорога какая-нибудь есть? Тропинка, например, поляна? Что там еще в дремучих лесах и на отшибах бывает?
– Тропинка есть, – с готовностью ответила Камилла. – Я по ней иду.
– Умница, – похвалил Глеб, разворачивая машину. – Мудреешь на глазах. Уже смотри, букашечка, тропинки отличаешь. Фонарь там есть какой?
– Есть, – радостно сообщила девушка. – Вот прямо там, где тропинка выходит на дорогу, он и стоит.
– На фонаре лампочка горит? – уточнил Гвоздинский. – Светит в глаз?
– Светит, – омрачилась снова Камилла. – Ты можешь не быть полным упырем и не говорить со мной, как с отсталой?
– Вот когда папа купит тебе диплом, а потом депутатское кресло – тогда я свое мнение, конечно, поменяю, – пояснил Глеб. – Но все-таки надеюсь, что тебя вывезут из страны разваливать экономику соседних государств. Стой возле столба вторым столбом, я скоро буду.
Не умеет он женщинам отказывать. Нужно работать над собой. Интересно: какой-нибудь затхлый психолог состряпал уже на эту тему какой-нибудь трактат? Гвоздинский приобрел бы поучиться.
Он вышел из машины возле столба, на который опирался плечом знакомый силуэт. Ну надо же, дурочка и сейчас в свой телефон вникает. Наверное, даже если масштабная катастрофа приключится, она все равно будет продолжать пялиться в экран.
Гвоздинский подошел и презрительно щелкнул языком, разглядывая «роспись на лице»:
– Ничего не поменялось, – вынес вердикт.
Камилла соизволила поднять глаза. Развела в стороны тонкие руки, демонстрируя себя:
– Почему же ничего? Мне уже восемнадцать.
– А! – равнодушно дернул подбородком Глеб. – И где же чудесное превращение из утки в белого лебедя?
– Не случилось, – пожала Камилла плечами.
Гвоздинский усмехнулся и поднял за подбородок ее лицо.
– Ну в этот раз хоть не так все плачевно, – донес. – Или заматерела, или научилась отворачиваться. Ну или бьющий пожалел, как редкий экземпляр, не подлежащий, к тому же, исправлению… Звонила-то чего? Место работы дяди Миши знаешь, могла бы сбегать через дворы сама.
– Перекантоваться нужно. – Камилла вытерла кровь под носом тыльной стороной ладони, Глеба даже передернуло при этом.
– Ну кантуйся… на вокзале, в переходе. – Гвоздинский недоуменно поглядел на нее. – Я-то здесь причем? Я же тебе не такси бесплатное.
– Ты можешь вписать меня на пару дней? – нетерпеливо оборвала его фразу Камилла.
Гвоздинский грациозно приподнял бровь.
– Что, прости, тебе сделать?
– Вписать на время… в хазу… в квартиру то есть…
Глеб театрально-задумчиво опустил глаза:
– Как интересно, – сложил губы в размышляющей гримасе, даже кончиками пальцев по ним постучал. – Предлагаешь переписать на тебя квартиру? – чуть повел указательным пальцем.
– Че ты выкобениваешься? – разозлилась Камилла. – Будто не понимаешь, о чем я прошу. Доступно для пенсии: пусти переночевать на пару дней.
Гвоздинский в раздумьях покачал головой.
– Прости, не мог отказать себе в удовольствии послушать немного ярких фантазий, – рассмеялся он и погрозил шутливо все тем же пальцем. – Смешная ты, мне нравится… недооценил.
Он развернулся к машине и снял с сигнализации.
– Че смешного-то, – оторопела Камилла. – Так пустишь или нет в свой бункер Сидоровича?
– А ты жжешь! – еще громче рассмеялся Глеб. – Level failed ?уровень провален (комп. терм.)?, детка!
– Чё?
– Access denied ?в доступе отказано (комп. терм.)?
– Ты знаешь мою фамилию и где я живу, – прорычала сквозь зубы девушка. – Ты, блин, даже моего инспектора знаешь…
– Вооот, – довольно ухмыльнулся Гвоздинский. – Ты подобралась к самой сути причины моего отказа.
– Ты думаешь, что я выставлю твою каморку? – сощурилась собеседница. – Думаешь, я совсем? Подставлю того, кто мне помогает?
– Я не думаю, Камилла, – вздохнул мужчина. – Мне абсолютно побоку. Хорошо, – добавил он, поразмышляв. – Если тебе станет легче: я никого не пускаю в свою «каморку».
– В смысле – никого? – озадачилась девушка. – Совсем никого?
– Кроме бригад ремонтных служб и контролеров коммунальных организаций – никого, – подтвердил Гвоздинский. – И то – по предварительной договоренности.
– А друзей? – настаивала Камилла.
– С друзьями… приятелями… я встречаюсь на нейтральной территории, – даже удивился вопросу Глеб. – Спортзал, бары, сауны, базы отдыха… Да мало ли мест, где встретиться с приятелями? Не нарезать же мне салаты с майонезом, усаживая прибывших на кухне в полукруг?
– Родители? – предложила следующий вариант собеседница.
– К родителям я езжу сам. – Гвоздинский даже задумался. – Они за городом живут.
– А бабецлы? – продолжала расспросы девушка. – Где ты их… того?
Удивление на лице Глеба мельком сменилось брезгливостью.
– «Того»… – передразнил он. Хотел съязвить по поводу возраста вопрошающей, но передумал. – На круглой планете существуют отели, – пояснил сквозь зубы.
– Полицейская тоже входить недостойна? – оскалилась Камилла.
– Слушай, надоела ты, – сорвался Глеб, но все же добавил: – Полицейская достойна, сама не хочет.
– Ты умеешь находить общий язык с людьми, – констатировала угрюмо девушка.
Глеб с минуту размышлял и остро сощурился.
– Значит, так, – сказал недовольно. – По старой дружбе и за подаренное настроение – везу в отель и оплачиваю номер на сутки. Дальше разбирайся сама: хочешь, поезжай к папе в палаты, хочешь – в подземный переход. Можешь превентивно отдаться в руки правоохранительных органов: тебе уже восемнадцать, ты имеешь полное право на койку у входа и баланду три раза в день. Судя по тенденции, это все равно рано или поздно случится, так сэкономь силы блюстителей и явись к ним сама. Мне параллельно. Единственное требование в благодарность на ночлег: абсолютное молчание. Весь путь до отеля и до получения ключей от номера. Если слышу хоть звук – высаживаю из машины и ручкой тебе машу.
– Мне нужно пару дней… – промямлила Камилла.
– Одни сутки и полное молчание, – не уступал Гвоздинский.
Девушка, поджав губы, кивнула.
– Это да? – уточнил Глеб.
В ответ – полоумное мычание с зажатым ладонью ртом.
– Молодчинка, – похвалил Гвоздинский. – А круглые глаза тебе идут… – и предупредил: – Слюнявой рукой ничего в автомобиле не трогай.
И таки да: в транспортном средстве Камилла молчала. Лишь один раз чуть приоткрыла рот, произнеся протяжное «а-а-а». Но Глеб тут же сделал останавливающий жест рукой:
– Молчание, помнишь? Несокрушимое и прелестное молчание.
Девушка так резко закрыла рот, что ему даже послышался хлопок.
Больше всего в жизни Глеб ненавидел две отвратительные вещи: утро и когда нарушался четко установленный годами распорядок дня.
Он просыпался в определенное время, пил одинаковый кофе из любимой чашки, делал утреннюю пробежку по привычному маршруту, завтракал в одном и том же малолюдном кафе. Казалось, худший вариант, состряпанный Вселенной для омерзительного утра – это когда второй столик у окна оказывался занят даже в такую рань. И Гвоздинский уходил бы гордо, как поступал неизменно он в других местах, если облюбованное место доставалось не ему… Но утро и привычка. И кафе хорошее. В таких случаях Глеб злился, ел без аппетита и затем почти до самого обеда пребывал в отвратительнейшем состоянии духа.
С окончанием недели что-то было явно не в порядке – это стало очевидно еще в пятницу вечером. Климова затаилась, как хитрая мышь, и даже не соизволила ему позвонить. Догадайся, мол, сам, что в очередной раз остаешься в пролете. Гвоздинский хмурился, но подло мелькнувшую мысль о том, сколько, в конце концов, можно болеть, как неприемлемую, задушил еще в зародыше. Однако настроение было удивительно-редкостно гадким.
Это же тухлое ощущение мира плавно перетекло и в субботнее утро. Серости добавил внезапно пропавший в квартире свет. Глеб, не сдерживаясь, ругался вслух и смотрел на бесполезную кофе-машину, как на главного предателя. А завтра еще тащиться на проклятый боксерский турнир. Виктория, хоть болела и хрипела, о турнире, конечно, не забыла. Даже с температурой каждый день до пятницы звонила уточнять, помнит ли он о таком важнейшем мероприятии в своей жизни бренной? А то как же! Ночами не спит, ждет и не дождется с трибуны «свистеть» то, что мелкие даже слушать не будут.
Вся суббота пошла псу под хвост: мало того, что пришлось ожидать появления лентяев-рабочих, так еще – ровнехонько двенадцать раз подряд переписывать собственный унылый доклад и сбрасывать его Климовой для дотошной проверки. А под вечер еще к тому же узнать, что по причине внезапной болезни она не сможет Глеба на турнир сопровождать. Гвоздинскому придется, как ряженому в ленты масленичному столбу, торчать на этом «зрелище» досадно-одному.
Оказывается, перечисленного выше «уик-энду» было недостаточно, и он подготовил еще один сюрприз. Сюрприз сидел на лавке у подъезда и поднял на Гвоздинского плаксивые глаза, когда тот вышел, злой как черт, на перенесенную на вечер позднюю пробежку.
Глеб хотел проскользнуть хладнокровно-мимо, но не выдержал и подошел.
Заметив в руках Кляксы знакомую папку, Глеб навострил чувствительные ушки:
– Что изучаешь? – будто вскользь спросил у нее.
– Да так, – протянула Елена. – Взяла закрытый проект, просматриваю между делом. Хочу проникнуться спецификой работы, сравнить. Ты же не против? – взглянула прозрачно. – Я в деле новичок, многих нюансов не знаю. Боюсь… оплошать.
Против. Глеб категорически против. Перевоплощение Кляксы из разноцветного бегемота в землеройку разрушает его нервную систему.
Вообще два момента «просматриваю» и «между делом» в одном-единственном кратеньком предложении говорят о том, что, как минимум, человеку делать нехрен и он пытается себя чем-нибудь занять. Это в лучшем случае. Следующий не совсем приятный вариант – землеройка все же роет. Оба варианта предполагают разные способы устранения цветастой досады: или чем-нибудь Кляксу увлечь и занять, или вовсе радикально изжить. Начать, наверное, лучше с мягкого и первого, хоть хочется – раз и наверняка.
– Что-то ты, Леночка, сегодня выглядишь особенно, – ожил в это время дремавший Жаб. Сплетни «земноводный» безмерно уважал и ни в коем разе не просыпал. – Собираешься куда-то после работы?
Гвоздинский осторожно выглянул из-за крышки ноутбука. Блин, он уже становится похож на ненавидимый им тип «синего чулка». Но, конечно, занимательно, куда так вырядилась Клякса. Разоделась еще ярче, чем всегда – в вырвиглазный ядовито-алый. Еще бы в голову вставила перо.
– У меня свидание, Андрей Борисович, – зарделась Клякса и почему-то молниеносно проверила реакцию на новость Глеба.
Тот в ответ выдал мимикой мрамор. Холодное каменное изваяние с незаметными прожилками интереса.
Оказывается, у Кляксы есть личная жизнь? Любопытно и неожиданно.
– Оау, – крякнул Жаб и аккуратно-профессионально вытянул эфемерными клешнями всю информацию об объекте: рост, вес, род занятий, детские травмы, пароли, явки, позывные.
Клякса раскололась почти моментально. Объектом гордилась до искр в глазах. Особенно старательно нахваливала умственные способности и редкие для современного общества черты характера объекта. Про физические параметры скромно умолчала.
Гвоздинский скоро заскучал. Личная жизнь – в свободное от работы время. А мешает и раздражающе зудит Клякса в трудовой кодексный «до восемнадцати и с девяти».
– Ну а грустная-то чего такая? – спросил напоследок Жаб.
Набив иллюзорное брюшко сплетенной информацией, Жаб снова мостился задремать.
– Который день не могу попасть к губернатору на прием, – пожаловалась Метельская. – Очень нужно.
– Ох, – молвила золотая рыбка Жаб. – Что же ты до этого молчала?
Примерно одноуровнево со сплетнями и рецептами Жаб любил кого-нибудь озадачить. С удовольствием отложил «спящий режим» на неопределенный срок. Гвоздинский даже залюбовался его сосредоточенным тыканьем в кнопки телефона: вот сказочное перевоплощение из медузы в деловитого решателя всех вопросов.
– Филиппович? – возрадовался он. – Ага… – добавил мстительно.
После нудной и усыпляющей беседы о колоновидных яблонях и каких-то китайских огурцах Жаб незаметно-быстро обстряпал встречу Метельской с губернатором. У Кляксы медленно поползли тонкие бровки вверх. При виде этого Глеб насмешливо прикусил губу. Да, в этом непредсказуемость и опасность Жаба: тут бубнеж, яблони и огурцы, здесь – стратегически сложная операция.
– У меня ж с его отцом дача через забор, – пояснил тот, чудесным образом превращаясь обратно в Жаба. – У него таааакие яблони.
Вечером Гвоздинский был уже за рулем, когда зазвонил телефон. Он в раздумьях посмотрел на незнакомый номер. Какому чертяке в семь вечера спокойно не сидится: лопал бы свои вечерние макароны и таращился в экран.
Глеб недовольно принял вызов.
– Привет, – отвратительно знакомый голос, и такой же противный всхлип… или хлюпанье носом.
– Ну да, – неохотно ответил Гвоздинский.
Какого рожна она ему звонит? Вроде как данная дверь уже закрыта.
– Ты можешь мне помочь? – и плаксивое: – Пожалуйста!
Да вот прямо сразу. Гвоздинский весь из себя – бюро добрых услуг. Бескорыстие и помощь даже не предусмотрены его сложной комплектацией.
– Нет, – буркнул он и собрался сбросить вызов.
Вернее, он и сбросил, но Камилла перезвонила.
– Послушай, мелочь, – лениво протянул Глеб. – Тебе позвонить больше некому? Оглядись вокруг, подбери самого прыщавого подростка, оформите себе льготный тариф и звоните друг другу во время, указанное крупными цифрами на коробочке. Если что – папа в помощь… или дворецкий. Или сама на вскрытых тачках заработай.
– Пожаааалуйста!
Чертова кукла. О, точно – зеленоволосый монстр. Он видел таких в витрине, когда примерялся к подарку Насте. Не выбрал ни черта, а от монстра ужаснулся. Какой маньяк для детей такие игрушки делает? Фигура, как у старушки Барби, а рожа – жуть жутчайшая. И надпись «Монстер». Как говорится, со спины девочка, а с морды – ведьма. Интересно: с именем Камилла такая есть?
– Ну, – смилостивился он. – Только резче говори.
– Ты можешь меня забрать?
– Откуда? – вздохнул Гвоздинский.
– С Матросова.
При упоминании очередного неблагонадежного района Гвоздинский скривился в окно. Какого лешего эта кикимора лазит по болотам? Ищет, кто бы ее в трясину утянул?
– А что, с Красного Камня тебя бомжи тапками изгнали? – хмуро осведомился он.
– Ну не то чтобы бомжи, – сохраняла интригу Камилла. – Так ты приедешь или нет? – спросила в лоб.
– Вот с какого хрена я приеду? – рыкнул Глеб. – Как женщина ты мне неинтересна. Ты даже не женщина, а худющий таракан. Умилительных эмоций к детям я не испытываю. Хотя ты и здесь не состоялась. Зарабатываю прилично, то есть и финансовой подоплеки в разъездах нет.
– Приедешь? – повторила Камилла.
– И где мне там тебя искать? В каждый подвал Матросова заглядывать?
– Я возле разрушенного магазина, тут его все знают…
О-хре-неть! Мозгов нет и даже не предвидятся – допустим, обидный, но достоверный факт. Так и чувство самосохранения отсутствует напрочь. Таракан и тот эволюционно подальше-то продвинулся.
– Сдвинь свою костлявую задницу от заброшенного магазина поближе к людям. Там дорога какая-нибудь есть? Тропинка, например, поляна? Что там еще в дремучих лесах и на отшибах бывает?
– Тропинка есть, – с готовностью ответила Камилла. – Я по ней иду.
– Умница, – похвалил Глеб, разворачивая машину. – Мудреешь на глазах. Уже смотри, букашечка, тропинки отличаешь. Фонарь там есть какой?
– Есть, – радостно сообщила девушка. – Вот прямо там, где тропинка выходит на дорогу, он и стоит.
– На фонаре лампочка горит? – уточнил Гвоздинский. – Светит в глаз?
– Светит, – омрачилась снова Камилла. – Ты можешь не быть полным упырем и не говорить со мной, как с отсталой?
– Вот когда папа купит тебе диплом, а потом депутатское кресло – тогда я свое мнение, конечно, поменяю, – пояснил Глеб. – Но все-таки надеюсь, что тебя вывезут из страны разваливать экономику соседних государств. Стой возле столба вторым столбом, я скоро буду.
Не умеет он женщинам отказывать. Нужно работать над собой. Интересно: какой-нибудь затхлый психолог состряпал уже на эту тему какой-нибудь трактат? Гвоздинский приобрел бы поучиться.
Он вышел из машины возле столба, на который опирался плечом знакомый силуэт. Ну надо же, дурочка и сейчас в свой телефон вникает. Наверное, даже если масштабная катастрофа приключится, она все равно будет продолжать пялиться в экран.
Гвоздинский подошел и презрительно щелкнул языком, разглядывая «роспись на лице»:
– Ничего не поменялось, – вынес вердикт.
Камилла соизволила поднять глаза. Развела в стороны тонкие руки, демонстрируя себя:
– Почему же ничего? Мне уже восемнадцать.
– А! – равнодушно дернул подбородком Глеб. – И где же чудесное превращение из утки в белого лебедя?
– Не случилось, – пожала Камилла плечами.
Гвоздинский усмехнулся и поднял за подбородок ее лицо.
– Ну в этот раз хоть не так все плачевно, – донес. – Или заматерела, или научилась отворачиваться. Ну или бьющий пожалел, как редкий экземпляр, не подлежащий, к тому же, исправлению… Звонила-то чего? Место работы дяди Миши знаешь, могла бы сбегать через дворы сама.
– Перекантоваться нужно. – Камилла вытерла кровь под носом тыльной стороной ладони, Глеба даже передернуло при этом.
– Ну кантуйся… на вокзале, в переходе. – Гвоздинский недоуменно поглядел на нее. – Я-то здесь причем? Я же тебе не такси бесплатное.
– Ты можешь вписать меня на пару дней? – нетерпеливо оборвала его фразу Камилла.
Гвоздинский грациозно приподнял бровь.
– Что, прости, тебе сделать?
– Вписать на время… в хазу… в квартиру то есть…
Глеб театрально-задумчиво опустил глаза:
– Как интересно, – сложил губы в размышляющей гримасе, даже кончиками пальцев по ним постучал. – Предлагаешь переписать на тебя квартиру? – чуть повел указательным пальцем.
– Че ты выкобениваешься? – разозлилась Камилла. – Будто не понимаешь, о чем я прошу. Доступно для пенсии: пусти переночевать на пару дней.
Гвоздинский в раздумьях покачал головой.
– Прости, не мог отказать себе в удовольствии послушать немного ярких фантазий, – рассмеялся он и погрозил шутливо все тем же пальцем. – Смешная ты, мне нравится… недооценил.
Он развернулся к машине и снял с сигнализации.
– Че смешного-то, – оторопела Камилла. – Так пустишь или нет в свой бункер Сидоровича?
– А ты жжешь! – еще громче рассмеялся Глеб. – Level failed ?уровень провален (комп. терм.)?, детка!
– Чё?
– Access denied ?в доступе отказано (комп. терм.)?
– Ты знаешь мою фамилию и где я живу, – прорычала сквозь зубы девушка. – Ты, блин, даже моего инспектора знаешь…
– Вооот, – довольно ухмыльнулся Гвоздинский. – Ты подобралась к самой сути причины моего отказа.
– Ты думаешь, что я выставлю твою каморку? – сощурилась собеседница. – Думаешь, я совсем? Подставлю того, кто мне помогает?
– Я не думаю, Камилла, – вздохнул мужчина. – Мне абсолютно побоку. Хорошо, – добавил он, поразмышляв. – Если тебе станет легче: я никого не пускаю в свою «каморку».
– В смысле – никого? – озадачилась девушка. – Совсем никого?
– Кроме бригад ремонтных служб и контролеров коммунальных организаций – никого, – подтвердил Гвоздинский. – И то – по предварительной договоренности.
– А друзей? – настаивала Камилла.
– С друзьями… приятелями… я встречаюсь на нейтральной территории, – даже удивился вопросу Глеб. – Спортзал, бары, сауны, базы отдыха… Да мало ли мест, где встретиться с приятелями? Не нарезать же мне салаты с майонезом, усаживая прибывших на кухне в полукруг?
– Родители? – предложила следующий вариант собеседница.
– К родителям я езжу сам. – Гвоздинский даже задумался. – Они за городом живут.
– А бабецлы? – продолжала расспросы девушка. – Где ты их… того?
Удивление на лице Глеба мельком сменилось брезгливостью.
– «Того»… – передразнил он. Хотел съязвить по поводу возраста вопрошающей, но передумал. – На круглой планете существуют отели, – пояснил сквозь зубы.
– Полицейская тоже входить недостойна? – оскалилась Камилла.
– Слушай, надоела ты, – сорвался Глеб, но все же добавил: – Полицейская достойна, сама не хочет.
– Ты умеешь находить общий язык с людьми, – констатировала угрюмо девушка.
Глеб с минуту размышлял и остро сощурился.
– Значит, так, – сказал недовольно. – По старой дружбе и за подаренное настроение – везу в отель и оплачиваю номер на сутки. Дальше разбирайся сама: хочешь, поезжай к папе в палаты, хочешь – в подземный переход. Можешь превентивно отдаться в руки правоохранительных органов: тебе уже восемнадцать, ты имеешь полное право на койку у входа и баланду три раза в день. Судя по тенденции, это все равно рано или поздно случится, так сэкономь силы блюстителей и явись к ним сама. Мне параллельно. Единственное требование в благодарность на ночлег: абсолютное молчание. Весь путь до отеля и до получения ключей от номера. Если слышу хоть звук – высаживаю из машины и ручкой тебе машу.
– Мне нужно пару дней… – промямлила Камилла.
– Одни сутки и полное молчание, – не уступал Гвоздинский.
Девушка, поджав губы, кивнула.
– Это да? – уточнил Глеб.
В ответ – полоумное мычание с зажатым ладонью ртом.
– Молодчинка, – похвалил Гвоздинский. – А круглые глаза тебе идут… – и предупредил: – Слюнявой рукой ничего в автомобиле не трогай.
И таки да: в транспортном средстве Камилла молчала. Лишь один раз чуть приоткрыла рот, произнеся протяжное «а-а-а». Но Глеб тут же сделал останавливающий жест рукой:
– Молчание, помнишь? Несокрушимое и прелестное молчание.
Девушка так резко закрыла рот, что ему даже послышался хлопок.
ГЛАВА 12
Больше всего в жизни Глеб ненавидел две отвратительные вещи: утро и когда нарушался четко установленный годами распорядок дня.
Он просыпался в определенное время, пил одинаковый кофе из любимой чашки, делал утреннюю пробежку по привычному маршруту, завтракал в одном и том же малолюдном кафе. Казалось, худший вариант, состряпанный Вселенной для омерзительного утра – это когда второй столик у окна оказывался занят даже в такую рань. И Гвоздинский уходил бы гордо, как поступал неизменно он в других местах, если облюбованное место доставалось не ему… Но утро и привычка. И кафе хорошее. В таких случаях Глеб злился, ел без аппетита и затем почти до самого обеда пребывал в отвратительнейшем состоянии духа.
С окончанием недели что-то было явно не в порядке – это стало очевидно еще в пятницу вечером. Климова затаилась, как хитрая мышь, и даже не соизволила ему позвонить. Догадайся, мол, сам, что в очередной раз остаешься в пролете. Гвоздинский хмурился, но подло мелькнувшую мысль о том, сколько, в конце концов, можно болеть, как неприемлемую, задушил еще в зародыше. Однако настроение было удивительно-редкостно гадким.
Это же тухлое ощущение мира плавно перетекло и в субботнее утро. Серости добавил внезапно пропавший в квартире свет. Глеб, не сдерживаясь, ругался вслух и смотрел на бесполезную кофе-машину, как на главного предателя. А завтра еще тащиться на проклятый боксерский турнир. Виктория, хоть болела и хрипела, о турнире, конечно, не забыла. Даже с температурой каждый день до пятницы звонила уточнять, помнит ли он о таком важнейшем мероприятии в своей жизни бренной? А то как же! Ночами не спит, ждет и не дождется с трибуны «свистеть» то, что мелкие даже слушать не будут.
Вся суббота пошла псу под хвост: мало того, что пришлось ожидать появления лентяев-рабочих, так еще – ровнехонько двенадцать раз подряд переписывать собственный унылый доклад и сбрасывать его Климовой для дотошной проверки. А под вечер еще к тому же узнать, что по причине внезапной болезни она не сможет Глеба на турнир сопровождать. Гвоздинскому придется, как ряженому в ленты масленичному столбу, торчать на этом «зрелище» досадно-одному.
Оказывается, перечисленного выше «уик-энду» было недостаточно, и он подготовил еще один сюрприз. Сюрприз сидел на лавке у подъезда и поднял на Гвоздинского плаксивые глаза, когда тот вышел, злой как черт, на перенесенную на вечер позднюю пробежку.
Глеб хотел проскользнуть хладнокровно-мимо, но не выдержал и подошел.
