– Откуда ты в курсе, где я живу? – рыкнул мрачно.
Камилла удивленно посмотрела на него:
– Ты же сам заезжал сюда за шахматами, когда мы ездили к твоему этому… прибабахнутому врачу… к дяде Мише или как там его.
При свете дня она выглядела неважно: опухшая верхняя губа и проступившая синева на скуле.
– Да, сглупил, – почесал кончик носа Гвоздинский и, удовлетворив любопытство, вернулся к бегу.
Камилла внезапно поднялась с лавки и потрусила рядом. Глеб скептически окинул взглядом хилую девицу и чуть ускорился. Буквально через полминуты девушка стала задыхаться, но старалась не отставать.
– Ну так пустишь пожить на выходных? – прерывисто спросила она.
– Нет, – коротко отрезал Глеб.
Камилла настойчиво продолжала бег. Раскраснелась и уже дышала с хрипом, но не сдавалась.
– Ты меня даже не заметишь, – выдавила через время.
В ответ Гвоздинский язвительно фыркнул:
– Тебя не заметить крайне сложно.
Начинался подъем на гору. Девушка схватилась за бок, припадая на одну ногу, но бежала. Неожиданно запуталась в ногах и упала кулем. Даже руки подставить не успела – хорошо, хоть «циферблат» свой подняла.
Чертова кукла! Сейчас точно будет самый страшный монстр.
Гвоздинский сжал челюсти и остановился с неохотой. Пробежка с «хэкающей» Камиллой за спиной и до этого удовольствия ему не приносила. Он подал руку и помог недоспортсменке встать. Сам присел и оглядел разбитое колено: штанина порвана и нога девушки в крови. Глеб недовольно посмотрел на мартышку снизу вверх.
– Если ты думаешь, что я запущу тебя в квартиру промывать колено, то ты заблуждаешься, – сощурившись, поведал он.
– Можешь просто брызнуть на рану своей ядовито-целебной слюной. – Камилла ехидно улыбнулась, но, шикнув, закусила от боли губу.
Гвоздинский, все так же щурясь, осмотрел ее с ног до головы.
– Не думаешь же ты, что я упала специально? – нахмурилась девушка.
– А черт тебя знает, – продолжал недоверчиво разглядывать ее Глеб.
Он поднялся с корточек и, покачав головой, выставил локоть в сторону. Девушка тут же ухватилась за него. Запрыгала резво на одной ноге следом за мужчиной по дороге к дому.
– Значит, пустишь… ногу промыть? – спросила лукаво.
– Нет, – ответил Глеб и, подумав, решил: – Сброшу в окно бутылку воды и зеленку. Если не отхватишь сепсис – значит, поборола естественный отбор… Это жизнь, – поучительно добавил он.
Камилла согласно сопела рядом, лишь поправила негромко:
– Сейчас говорят «это жиза».
Гвоздинский остановился и с любопытством посмотрел на нее. Усмехнулся и продолжил неторопливое движение. Девушка тут же растянула губы в незаметно-довольной ухмылке.
– У особо грамотных шансы одолеть естественный отбор стремятся к нулю, – сообщил ей между прочим Гвоздинский.
– Это жиза, – вздохнула она.
У подъезда Глеб скривился, глядя на Камиллу, будто целиком слопал недозревший лимон. В глазах проявилась такая невыносимая тоска, что девушка уже собралась отказаться от своей затеи.
– Ч-ч-черт! – дернулся резко Гвоздинский и с досадой открыл перед девицей дверь. – Вымажешь что-то кровью – убью, – бубнил он, поднимаясь по лестнице. – Наследишь ногами – папа будет убирать. Продвинешься дальше коридора…
– Ты уже все пункты своего гостеприимства перечислил? – равнодушно поинтересовалась Камилла. – Я не буду прикасаться к ручкам и выключателям, дышать чаще обычного и во избежание дыр – смотреть слишком внимательно на стены. Твоя квартира останется такой же стерильной, как и до меня.
– Во избежание, – передразнил Гвоздинский.
Эта девица то сыплет подростковыми перлами, то выражается, как чванливая тетка… ну или как сам нечванливый Глеб.
На входе в квартиру он еще раз строго впился в нее взглядом и потряс перед носом пальцем.
– Та поняла я, глянь! – Камилла раздраженно отодвинула его руку от своего лица. Засунула голову в дверной проем и очумело развернулась к Глебу: – Охренеть…
– Сейчас запихну в лифт, – насторожился Гвоздинский.
– Та лан, – с нервным смешком посмотрела на него Камилла и настырно шагнула внутрь. – Ты правда здесь живешь? – спросила, вертя головой. – Здесь вообще кто-нибудь живет? Ты передвигаешься по квартире в скафандре и бахилах?
– Много текста… – предупредил Гвоздинский.
– А, – отмахнулась девица и, оглядывая громадный пустой холл, двинулась к одной из комнат. – Где вообще все вещи? Оставляешь у соседей?
В холле, действительно, наблюдался лишь огромный прихожий шкаф… и пустота. Ни обуви, ни одежды – ничего. Правда, прямо возле шкафа стояла вычурная емкость с единственно-сиротливым черным зонтом.
– Как в лучших домах Лондона, – проходя мимо, бросила Камилла.
Было любопытно: сколько вещей находится в свободном доступе в квартире. Хаоса и беспорядка, уже и так понятно, здесь не найдешь.
– Э, ты куда потепала? – окликнул резко ее Гвоздинский.
Девушка с интересом заглянула в комнату. Так и есть: большой диван, без уютных пледов и подушек, малюсенький журнальный столик, почти на всю стену – плазма и, как это ни странно, огромный черный чемодан на колесах. Камилла даже голову склонила, разглядывая диковинку.
– Ты хранишь дома труп конкурента или бывшей жены? – поинтересовалась, не оборачиваясь.
– Дурости не говори, – возмутился Гвоздинский. – Это Поло Клаб – аутентичная модель колесного сундука. Культовая вещь, между прочим.
– СтОит, наверное, тучу кэша, – помотала головой Камилла. – Непонятно – на хрена.
Она лихо сбросила обувь и заскочила в комнату. Гвоздинский хотел было остановить, но не выдержал, стиснул зубы и вернулся в холл. Собрал аккуратно обувь, со скептицизмом осмотрел и, засунув в мусорный пакет, поставил в шкаф. Туда же и свою, выравнивая, словно под линейку. Кеды Камиллы оказались на порядок меньше обуви Гвоздинского, что заставило его поморщиться и несколько секунд поразмышлять, выравнивать пары по носкам или по пяткам.
– А вот плазма – круть, – развернулась к нему непрошеная гостья.
Гвоздинский подошел, снял терпеливо с нее куртку и молча прошествовал обратно к шкафу. Вернулся снова в комнату и с усмешкой открыл настежь чемодан. Оказалось, что таинственный «аутентичный» сундук представлял собой всего-навсего домашний мини-бар. Вещь явно дорогая – из грубо вытесанного дерева, обитая кожей и металлом.
Глеб достал из него бутылку и бокал, плеснул себе щедрую порцию янтарной жидкости и, облокотившись о сундук, с самодовольной улыбкой разглядывал Камиллу.
– Я почти разочарована, – донесла до него девица. – Трупак в чемодане был бы фееричней.
Гвоздинский сделал большой глоток, все так же ухмыляясь и насмешливо стреляя в нее серыми глазами. Выглядел он и правда здоровски. Если бы не отвратительный язвительный характер, был бы почти идеален, пришлось девушке признать. Она, фыркнув, демонстративно отвернулась.
– У твоего папы нет мини-бара? – спросил Гвоздинский, делая еще глоток.
Камилла снова посмотрела на него. Не отказала себе в удовольствии наблюдать, как ехидно мужчина заломил бровь.
– У моего папы курительная комната, – сказала, чуть изогнув губу.
Гвоздинский с отчетливым стуком поставил бокал на сундук и кисло скривился. Глядя на его непроизвольную гримасу, Камилла едва заметно улыбнулась:
– Она проигрывает пиратскому сундуку, – добавила тихо.
– Еще бы, – удовлетворенно подтвердил Глеб. – Рад, что оценила.
– Но трупак был бы… – встрепенулась девушка.
– Достаточно… – остановил зарождение фантазии Гвоздинский. – Достаточно скромной похвалы.
Камилла задержала на нем взгляд и задорно рассмеялась. На мгновение задумалась и посмотрела на мужчину пристальней. Глеб не отвел своих глаз и внимательно изучал ее лицо. Сейчас скажет ей что-нибудь уже привычное презрительное… но на удивление, только смотрит и молчит. Камилла зачарованно уставилась на темные прожилки его серых глаз. Зачем-то медленно опустила взгляд на губы… просто для того, чтобы разглядеть поближе их необычный изгиб. Изящная, даже благородная форма. Красивый, насыщенный цвет и полнота. Ну и для чего мужику такие соблазнительные губы? И рассматривает ее уже достаточно он долго. Знает теперь, что вблизи так себе она. Кожа «не фонтан», наверное, от косметики, да еще и со следами вчерашних побоев на лице. Опомнившись, что взаимное разглядывание становится затянутым, Камилла дернулась.
Получилось… тупо. Рассматривала высокомерного зануду, как будто до него симпатичных мужиков не встречала. Ничего в нем прям суперовского, если задуматься, нет: фигура нормальная и «фейс» слегка красивее, чем у большинства. Чтобы разрядить чуть обстановку, девушка привычно фыркнула… Получилось, блин, еще тупее.
– А в углу – что за старье? – Камилла выхватила взглядом странную коробку и подскочила к ней. Вышло резко и чересчур порывисто. Тупо, тупо, тупо… Какого чебурашкина она ведет себя так нервно?
– А вот тут точно осторожней, – предостерег ее Гвоздинский. – Это не старье, а проигрыватель деда.
Он встал за ее спиной так близко. У Камиллы словно в тугой узел скрутило живот. Она чувствовала все: и табачный аромат с оттенками корицы, и теплое, немного мятное, дыхание… Классный запах. Она знает марку этих сигарет – стреляла точно такие у отца. До того, как тот перешел на сигары.
Внезапно до нее дошло. Явилась в квартиру практически незнакомого дядьки… Бред…
Почему она набрала именно его? Второй раз. С другой стороны – кого другого? В этой ненавистной стране она толком и не знает никого. Кроме придурков одноклассников и, как оказалось, такого же придурочного Крота. Могла, конечно, позвонить Сергееву. Он единственный из класса к ней относится не слишком стремно. Даже – Камилла в курсе – сохнет он по ней. Но Сергеев хоть и сохнет, тошнотворно-нудный. Перетерпеть и пару дней его – отврат. К тому же Сергеева мамаша – давняя подружка «мамзель» самой Камиллы – уже выгрызла сыночку мозг, какая неблагонадежная у кровиночки приятельница. Вот именно это слово использовала в нравоучениях – «неблагонадежная». Высокомерная, заносчивая дрянь… Камилла случайно подслушала ее «унылый чес», когда, оттягивая время возвращения домой, торчала у Сергеева: как она на Данилочку плохо влияет, и как у такой изысканной женщины, ее подруги, оказалась такая непутевая дочь. «Непутевая» – тоже, кстати, ее выражение… Графиня подзаборная.
К Кроту – тоже не слишком вариант. Грязный Крот притащит ее на какую-нибудь грязную, заброшенную «вписку». Неизвестно, до чего еще дойдет. А этот Глеб хоть руки не будет распускать. Для этого он весь из себя манерный. Кривится только и зубы скалит.
При воспоминании о руках Гвоздинского Камиллу передернуло. Такую тоску она «вымочила» вечером позавчера: размечталась незаметно об этом дядьке, просто-таки «фу». От самой себя теперь воротит. Будто ей уже за тридцать и последний шанс. Она его и прежде вспоминала, но сразу притормаживала, а в этот раз – как каша в голове. Лежала в кровати, смотрела в потолок, думала все, думала. А потом – будто бы всплыла картинка. Он и эта тетка полицейская. Бе-е-е. Вобла сухая. Интересно стало: как у них все происходит. Он дядька резкий, неугомонный. И делает все, наверное, не так, как малолетки. Опытный и взрослый. Ну и вообще, скорей всего, любитель. А она – тоска зеленая. Ну училка просто – дай указку и в угол класса ставь. Даже странно, почему симпатичные дяди всегда ведутся на таких? Вот ее мать – ну точно эта полицейская. Манеры, одежда, прочая хреновина. Говорит всегда так строго, тихо. Плакать умеет красиво. Бровки в складочку на переносице интеллигентно собирает. Так на нее все мужики прямо слюни, как доберманы, пускают. Те же французы... особенно французы. И бывшие одноклассники Камиллы. Был у нее «гарсон» в Париже, улыбался, до дома провожал. А потом оказалось – просто на мать таращился.
– Пластинки руками не тронь, – отозвался Гвоздинский. – Они коллекционные и достались мне с большим трудом.
Камилла теперь фыркнула беззвучно. Коллекционное, аутентичное, «не трогай». Зануда.
Вернулась к дивану и с размаху плюхнулась на него. Рассмеялась при виде моментально сузившихся глаз мужчины.
– Значит, по вечерам ты ложишься вот так на диван, – растягивая удовольствие, сказала медленно. – Достаешь из пиратского чемодана пойло и заводишь шарманку?
– Послушай-ка сюда… – Гвоздинский осекся. – Тебе папа рассказывал, кстати, – добавил хмуро, – что, приходя в дом, люди посещают душ? Особенно, если до этого их шатало невесть где.
– Почему это «невесть»? – насупилась девушка. – Я прекрасно знаю, где меня шатало.
– А я – нет. – Глеб поднял маловесную девчонку за руку почти над диваном, подумал – и взвалил на плечо. – Можешь кривляться, сколько влезет, но в моем доме грязными не ходят… И мои вещи руками не трогают. Мой дом, мои вещи и правила – мои. И плевать, если кому-то это видится странным… Мне уже достаточно лет, – продолжал он бурчать, таща ее в ванную комнату, – чтобы я интересовался чьим-то мнением.
– У тебя какой-то особенный возраст? – Камилла не сопротивлялась, но при вопросе приподняла голову.
– У меня такой возраст, когда общаются с теми людьми, с которыми интересно, делают то, что нравится, и не тратят время на то, что бесполезно, но одобряется обществом. Возраст «если не сейчас, то уже никогда». Зрелость, в общем. Поймешь лет через двадцать, если не засосет в болото «общественного мнения».
Он грубо поставил ее на кафель.
– То есть те, кто прислушивается к чужому мнению, незрелые? – уточнила Камилла.
– Похрен мне на них. – Гвоздинский пожал плечами, отодвинул девушку рукой и достал из шкафчика полотенце. – Кто там какой зрелый и к чему прислушивается. У меня предостаточно собственных дел, чтобы еще и за другими наблюдать. И тебе не советую… – Он придирчиво оглядел девушку. – Хотя нет. Ты, как полная дурочка, обязана быть зависимой от чужого мнения. Без этого никак: больше наблюдений за чужими ошибками – хоть чуточку меньше своих. А значит – дольше протянешь.
Он сердито вложил ей в руки полотенце, вышел из ванной комнаты и с шумом захлопнул дверь. Камилла передернула плечами. Не отказала себе в удовлетворении небольшого любопытства и открыла шкафчик. Так и есть: аккуратные стопочки полотенец и ровные ряды гигиенических принадлежностей. Все в уровень и за матовым стеклом.
– В аптечке перекись, – рявкнул внезапно за дверью Гвоздинский. – Нальешь на рану… на колено. Пошипит, попенится – нальешь еще. По чуть-чуть, не полбанки сразу. В уши, нос и рот не лей. Запомнила?
Камилла закатила глаза.
– Запомнила? – не успокаивался за дверью мужчина.
– Да, – отозвалась девушка.
– Повтори, – потребовал Глеб.
– Лить только на колено, – неохотно воспроизвела девушка.
– Еще раз повтори, – сомневался Гвоздинский.
– Да сколько можно, – взбрыкнула Камилла.
– Повтори, – настаивал Глеб.
– Лить на колено. Пока пенится. На другие места не лить.
– Умница, – порадовался Гвоздинский. – Так и до красного диплома дорастем.
– Я еще в выпускном классе, – вздохнула девушка.
– Тьфу ты, – демонстративно отреагировал Гвоздинский. Ушел. Вернулся снова.– Аптечку только за ручку открывай. Без отпечатков! В шкаф не лезь!
– Я могу спокойно помыться? – взвилась Камилла. – Кран можно открывать? Или надеть перчатки?
– Ну ты представляешь, еще дерзит! – пробухтел Гвоздинский и удалился.
Камилла удивленно посмотрела на него:
– Ты же сам заезжал сюда за шахматами, когда мы ездили к твоему этому… прибабахнутому врачу… к дяде Мише или как там его.
При свете дня она выглядела неважно: опухшая верхняя губа и проступившая синева на скуле.
– Да, сглупил, – почесал кончик носа Гвоздинский и, удовлетворив любопытство, вернулся к бегу.
Камилла внезапно поднялась с лавки и потрусила рядом. Глеб скептически окинул взглядом хилую девицу и чуть ускорился. Буквально через полминуты девушка стала задыхаться, но старалась не отставать.
– Ну так пустишь пожить на выходных? – прерывисто спросила она.
– Нет, – коротко отрезал Глеб.
Камилла настойчиво продолжала бег. Раскраснелась и уже дышала с хрипом, но не сдавалась.
– Ты меня даже не заметишь, – выдавила через время.
В ответ Гвоздинский язвительно фыркнул:
– Тебя не заметить крайне сложно.
Начинался подъем на гору. Девушка схватилась за бок, припадая на одну ногу, но бежала. Неожиданно запуталась в ногах и упала кулем. Даже руки подставить не успела – хорошо, хоть «циферблат» свой подняла.
Чертова кукла! Сейчас точно будет самый страшный монстр.
Гвоздинский сжал челюсти и остановился с неохотой. Пробежка с «хэкающей» Камиллой за спиной и до этого удовольствия ему не приносила. Он подал руку и помог недоспортсменке встать. Сам присел и оглядел разбитое колено: штанина порвана и нога девушки в крови. Глеб недовольно посмотрел на мартышку снизу вверх.
– Если ты думаешь, что я запущу тебя в квартиру промывать колено, то ты заблуждаешься, – сощурившись, поведал он.
– Можешь просто брызнуть на рану своей ядовито-целебной слюной. – Камилла ехидно улыбнулась, но, шикнув, закусила от боли губу.
Гвоздинский, все так же щурясь, осмотрел ее с ног до головы.
– Не думаешь же ты, что я упала специально? – нахмурилась девушка.
– А черт тебя знает, – продолжал недоверчиво разглядывать ее Глеб.
Он поднялся с корточек и, покачав головой, выставил локоть в сторону. Девушка тут же ухватилась за него. Запрыгала резво на одной ноге следом за мужчиной по дороге к дому.
– Значит, пустишь… ногу промыть? – спросила лукаво.
– Нет, – ответил Глеб и, подумав, решил: – Сброшу в окно бутылку воды и зеленку. Если не отхватишь сепсис – значит, поборола естественный отбор… Это жизнь, – поучительно добавил он.
Камилла согласно сопела рядом, лишь поправила негромко:
– Сейчас говорят «это жиза».
Гвоздинский остановился и с любопытством посмотрел на нее. Усмехнулся и продолжил неторопливое движение. Девушка тут же растянула губы в незаметно-довольной ухмылке.
– У особо грамотных шансы одолеть естественный отбор стремятся к нулю, – сообщил ей между прочим Гвоздинский.
– Это жиза, – вздохнула она.
У подъезда Глеб скривился, глядя на Камиллу, будто целиком слопал недозревший лимон. В глазах проявилась такая невыносимая тоска, что девушка уже собралась отказаться от своей затеи.
– Ч-ч-черт! – дернулся резко Гвоздинский и с досадой открыл перед девицей дверь. – Вымажешь что-то кровью – убью, – бубнил он, поднимаясь по лестнице. – Наследишь ногами – папа будет убирать. Продвинешься дальше коридора…
– Ты уже все пункты своего гостеприимства перечислил? – равнодушно поинтересовалась Камилла. – Я не буду прикасаться к ручкам и выключателям, дышать чаще обычного и во избежание дыр – смотреть слишком внимательно на стены. Твоя квартира останется такой же стерильной, как и до меня.
– Во избежание, – передразнил Гвоздинский.
Эта девица то сыплет подростковыми перлами, то выражается, как чванливая тетка… ну или как сам нечванливый Глеб.
На входе в квартиру он еще раз строго впился в нее взглядом и потряс перед носом пальцем.
– Та поняла я, глянь! – Камилла раздраженно отодвинула его руку от своего лица. Засунула голову в дверной проем и очумело развернулась к Глебу: – Охренеть…
– Сейчас запихну в лифт, – насторожился Гвоздинский.
– Та лан, – с нервным смешком посмотрела на него Камилла и настырно шагнула внутрь. – Ты правда здесь живешь? – спросила, вертя головой. – Здесь вообще кто-нибудь живет? Ты передвигаешься по квартире в скафандре и бахилах?
– Много текста… – предупредил Гвоздинский.
– А, – отмахнулась девица и, оглядывая громадный пустой холл, двинулась к одной из комнат. – Где вообще все вещи? Оставляешь у соседей?
В холле, действительно, наблюдался лишь огромный прихожий шкаф… и пустота. Ни обуви, ни одежды – ничего. Правда, прямо возле шкафа стояла вычурная емкость с единственно-сиротливым черным зонтом.
– Как в лучших домах Лондона, – проходя мимо, бросила Камилла.
Было любопытно: сколько вещей находится в свободном доступе в квартире. Хаоса и беспорядка, уже и так понятно, здесь не найдешь.
– Э, ты куда потепала? – окликнул резко ее Гвоздинский.
Девушка с интересом заглянула в комнату. Так и есть: большой диван, без уютных пледов и подушек, малюсенький журнальный столик, почти на всю стену – плазма и, как это ни странно, огромный черный чемодан на колесах. Камилла даже голову склонила, разглядывая диковинку.
– Ты хранишь дома труп конкурента или бывшей жены? – поинтересовалась, не оборачиваясь.
– Дурости не говори, – возмутился Гвоздинский. – Это Поло Клаб – аутентичная модель колесного сундука. Культовая вещь, между прочим.
– СтОит, наверное, тучу кэша, – помотала головой Камилла. – Непонятно – на хрена.
Она лихо сбросила обувь и заскочила в комнату. Гвоздинский хотел было остановить, но не выдержал, стиснул зубы и вернулся в холл. Собрал аккуратно обувь, со скептицизмом осмотрел и, засунув в мусорный пакет, поставил в шкаф. Туда же и свою, выравнивая, словно под линейку. Кеды Камиллы оказались на порядок меньше обуви Гвоздинского, что заставило его поморщиться и несколько секунд поразмышлять, выравнивать пары по носкам или по пяткам.
– А вот плазма – круть, – развернулась к нему непрошеная гостья.
Гвоздинский подошел, снял терпеливо с нее куртку и молча прошествовал обратно к шкафу. Вернулся снова в комнату и с усмешкой открыл настежь чемодан. Оказалось, что таинственный «аутентичный» сундук представлял собой всего-навсего домашний мини-бар. Вещь явно дорогая – из грубо вытесанного дерева, обитая кожей и металлом.
Глеб достал из него бутылку и бокал, плеснул себе щедрую порцию янтарной жидкости и, облокотившись о сундук, с самодовольной улыбкой разглядывал Камиллу.
– Я почти разочарована, – донесла до него девица. – Трупак в чемодане был бы фееричней.
Гвоздинский сделал большой глоток, все так же ухмыляясь и насмешливо стреляя в нее серыми глазами. Выглядел он и правда здоровски. Если бы не отвратительный язвительный характер, был бы почти идеален, пришлось девушке признать. Она, фыркнув, демонстративно отвернулась.
– У твоего папы нет мини-бара? – спросил Гвоздинский, делая еще глоток.
Камилла снова посмотрела на него. Не отказала себе в удовольствии наблюдать, как ехидно мужчина заломил бровь.
– У моего папы курительная комната, – сказала, чуть изогнув губу.
Гвоздинский с отчетливым стуком поставил бокал на сундук и кисло скривился. Глядя на его непроизвольную гримасу, Камилла едва заметно улыбнулась:
– Она проигрывает пиратскому сундуку, – добавила тихо.
– Еще бы, – удовлетворенно подтвердил Глеб. – Рад, что оценила.
– Но трупак был бы… – встрепенулась девушка.
– Достаточно… – остановил зарождение фантазии Гвоздинский. – Достаточно скромной похвалы.
Камилла задержала на нем взгляд и задорно рассмеялась. На мгновение задумалась и посмотрела на мужчину пристальней. Глеб не отвел своих глаз и внимательно изучал ее лицо. Сейчас скажет ей что-нибудь уже привычное презрительное… но на удивление, только смотрит и молчит. Камилла зачарованно уставилась на темные прожилки его серых глаз. Зачем-то медленно опустила взгляд на губы… просто для того, чтобы разглядеть поближе их необычный изгиб. Изящная, даже благородная форма. Красивый, насыщенный цвет и полнота. Ну и для чего мужику такие соблазнительные губы? И рассматривает ее уже достаточно он долго. Знает теперь, что вблизи так себе она. Кожа «не фонтан», наверное, от косметики, да еще и со следами вчерашних побоев на лице. Опомнившись, что взаимное разглядывание становится затянутым, Камилла дернулась.
Получилось… тупо. Рассматривала высокомерного зануду, как будто до него симпатичных мужиков не встречала. Ничего в нем прям суперовского, если задуматься, нет: фигура нормальная и «фейс» слегка красивее, чем у большинства. Чтобы разрядить чуть обстановку, девушка привычно фыркнула… Получилось, блин, еще тупее.
– А в углу – что за старье? – Камилла выхватила взглядом странную коробку и подскочила к ней. Вышло резко и чересчур порывисто. Тупо, тупо, тупо… Какого чебурашкина она ведет себя так нервно?
– А вот тут точно осторожней, – предостерег ее Гвоздинский. – Это не старье, а проигрыватель деда.
Он встал за ее спиной так близко. У Камиллы словно в тугой узел скрутило живот. Она чувствовала все: и табачный аромат с оттенками корицы, и теплое, немного мятное, дыхание… Классный запах. Она знает марку этих сигарет – стреляла точно такие у отца. До того, как тот перешел на сигары.
Внезапно до нее дошло. Явилась в квартиру практически незнакомого дядьки… Бред…
Почему она набрала именно его? Второй раз. С другой стороны – кого другого? В этой ненавистной стране она толком и не знает никого. Кроме придурков одноклассников и, как оказалось, такого же придурочного Крота. Могла, конечно, позвонить Сергееву. Он единственный из класса к ней относится не слишком стремно. Даже – Камилла в курсе – сохнет он по ней. Но Сергеев хоть и сохнет, тошнотворно-нудный. Перетерпеть и пару дней его – отврат. К тому же Сергеева мамаша – давняя подружка «мамзель» самой Камиллы – уже выгрызла сыночку мозг, какая неблагонадежная у кровиночки приятельница. Вот именно это слово использовала в нравоучениях – «неблагонадежная». Высокомерная, заносчивая дрянь… Камилла случайно подслушала ее «унылый чес», когда, оттягивая время возвращения домой, торчала у Сергеева: как она на Данилочку плохо влияет, и как у такой изысканной женщины, ее подруги, оказалась такая непутевая дочь. «Непутевая» – тоже, кстати, ее выражение… Графиня подзаборная.
К Кроту – тоже не слишком вариант. Грязный Крот притащит ее на какую-нибудь грязную, заброшенную «вписку». Неизвестно, до чего еще дойдет. А этот Глеб хоть руки не будет распускать. Для этого он весь из себя манерный. Кривится только и зубы скалит.
При воспоминании о руках Гвоздинского Камиллу передернуло. Такую тоску она «вымочила» вечером позавчера: размечталась незаметно об этом дядьке, просто-таки «фу». От самой себя теперь воротит. Будто ей уже за тридцать и последний шанс. Она его и прежде вспоминала, но сразу притормаживала, а в этот раз – как каша в голове. Лежала в кровати, смотрела в потолок, думала все, думала. А потом – будто бы всплыла картинка. Он и эта тетка полицейская. Бе-е-е. Вобла сухая. Интересно стало: как у них все происходит. Он дядька резкий, неугомонный. И делает все, наверное, не так, как малолетки. Опытный и взрослый. Ну и вообще, скорей всего, любитель. А она – тоска зеленая. Ну училка просто – дай указку и в угол класса ставь. Даже странно, почему симпатичные дяди всегда ведутся на таких? Вот ее мать – ну точно эта полицейская. Манеры, одежда, прочая хреновина. Говорит всегда так строго, тихо. Плакать умеет красиво. Бровки в складочку на переносице интеллигентно собирает. Так на нее все мужики прямо слюни, как доберманы, пускают. Те же французы... особенно французы. И бывшие одноклассники Камиллы. Был у нее «гарсон» в Париже, улыбался, до дома провожал. А потом оказалось – просто на мать таращился.
– Пластинки руками не тронь, – отозвался Гвоздинский. – Они коллекционные и достались мне с большим трудом.
Камилла теперь фыркнула беззвучно. Коллекционное, аутентичное, «не трогай». Зануда.
Вернулась к дивану и с размаху плюхнулась на него. Рассмеялась при виде моментально сузившихся глаз мужчины.
– Значит, по вечерам ты ложишься вот так на диван, – растягивая удовольствие, сказала медленно. – Достаешь из пиратского чемодана пойло и заводишь шарманку?
– Послушай-ка сюда… – Гвоздинский осекся. – Тебе папа рассказывал, кстати, – добавил хмуро, – что, приходя в дом, люди посещают душ? Особенно, если до этого их шатало невесть где.
– Почему это «невесть»? – насупилась девушка. – Я прекрасно знаю, где меня шатало.
– А я – нет. – Глеб поднял маловесную девчонку за руку почти над диваном, подумал – и взвалил на плечо. – Можешь кривляться, сколько влезет, но в моем доме грязными не ходят… И мои вещи руками не трогают. Мой дом, мои вещи и правила – мои. И плевать, если кому-то это видится странным… Мне уже достаточно лет, – продолжал он бурчать, таща ее в ванную комнату, – чтобы я интересовался чьим-то мнением.
– У тебя какой-то особенный возраст? – Камилла не сопротивлялась, но при вопросе приподняла голову.
– У меня такой возраст, когда общаются с теми людьми, с которыми интересно, делают то, что нравится, и не тратят время на то, что бесполезно, но одобряется обществом. Возраст «если не сейчас, то уже никогда». Зрелость, в общем. Поймешь лет через двадцать, если не засосет в болото «общественного мнения».
Он грубо поставил ее на кафель.
– То есть те, кто прислушивается к чужому мнению, незрелые? – уточнила Камилла.
– Похрен мне на них. – Гвоздинский пожал плечами, отодвинул девушку рукой и достал из шкафчика полотенце. – Кто там какой зрелый и к чему прислушивается. У меня предостаточно собственных дел, чтобы еще и за другими наблюдать. И тебе не советую… – Он придирчиво оглядел девушку. – Хотя нет. Ты, как полная дурочка, обязана быть зависимой от чужого мнения. Без этого никак: больше наблюдений за чужими ошибками – хоть чуточку меньше своих. А значит – дольше протянешь.
Он сердито вложил ей в руки полотенце, вышел из ванной комнаты и с шумом захлопнул дверь. Камилла передернула плечами. Не отказала себе в удовлетворении небольшого любопытства и открыла шкафчик. Так и есть: аккуратные стопочки полотенец и ровные ряды гигиенических принадлежностей. Все в уровень и за матовым стеклом.
– В аптечке перекись, – рявкнул внезапно за дверью Гвоздинский. – Нальешь на рану… на колено. Пошипит, попенится – нальешь еще. По чуть-чуть, не полбанки сразу. В уши, нос и рот не лей. Запомнила?
Камилла закатила глаза.
– Запомнила? – не успокаивался за дверью мужчина.
– Да, – отозвалась девушка.
– Повтори, – потребовал Глеб.
– Лить только на колено, – неохотно воспроизвела девушка.
– Еще раз повтори, – сомневался Гвоздинский.
– Да сколько можно, – взбрыкнула Камилла.
– Повтори, – настаивал Глеб.
– Лить на колено. Пока пенится. На другие места не лить.
– Умница, – порадовался Гвоздинский. – Так и до красного диплома дорастем.
– Я еще в выпускном классе, – вздохнула девушка.
– Тьфу ты, – демонстративно отреагировал Гвоздинский. Ушел. Вернулся снова.– Аптечку только за ручку открывай. Без отпечатков! В шкаф не лезь!
– Я могу спокойно помыться? – взвилась Камилла. – Кран можно открывать? Или надеть перчатки?
– Ну ты представляешь, еще дерзит! – пробухтел Гвоздинский и удалился.
