– Я понимаю, – согласился Гвоздинский. – Но все равно не могу понять, зачем делать подделку под гусей? Хочешь изготовлять ширпотреб, занимаешь эту нишу, ну и малюй себе… я не знаю… страусов. Гуси должны быть аккуратными, грациозными. Тонкими. А это – не гуси.
– Охренеть, – проворчала Камилла.
– Вы часто меняли место жительства, – продолжил размышлять Глеб и добавил: – Белую тоже не бери… Она напоминает посуду из совдеповской столовки.
Девушка зло вернула тарелку на прежнее место.
– ПапА увлекался фотографированием, искал вдохновение, – пояснила она и взяла в руки следующее блюдо. – Мы ездили за ним.
– Ага, – кивнул Гвоздинский. – То есть отец – фотограф.
– Чей? – с изумлением уставилась на него Камилла.
– Твой, Камилла, твой! – рассвирепел Глеб. – Ты можешь выбрать тарелку с синим ободком? Что с тобой, в конце концов, происходит?
– Так бы и сказал, что ты уже выбрал посуду, – уперла руки в боки девушка. – Че голову-то морочил?
– Я бы не выбрал, я бы не выбрал, – бесился Гвоздинский. – Я бы и в ту сторону не посмотрел. Просто с синим ободком – наименьшее зло.
– Ч-ч-черт, – прорычала Камилла. – Ты и мертвого достанешь. Идем чашку выбирать. Какая из чашек – наименьшее зло? – развернулась она к нему.
– Ты сказала, что отец увлекался фотографией. – Глеб поочередно разглядывал кружки. – Значит, он фотограф. А перед этим соврала, что не знаешь, чем он занимается.
– Я не врала, – поджала зло губы Камилла. – Я сказала, что не знаю, какой бизнес у отца. А фотографией увлекался папА.
– Ты меня называла странным? – вздернул брови Глеб. – Ты послушай со стороны, что сама-то мелешь.
Камилла вспыхнула.
– Отец жил в Дрездене, – пояснила. – А папА – отчим – с нами. Ну, вернее, мы жили то с ним, то с папА… ну или я с отцом, когда у папА с матерью были сложные периоды… Да ну тебя, – махнула она в его сторону рукой. – Проще признать, что я тоже странная.
– Э нет, – ухмыльнулся Глеб. – Я уже заинтригован и так просто не отстану… Можешь даже взять любую чашку… Только, конечно, не с ромашками… и не с дурацкой орхидеей… Так что там, говоришь, с папАми?
– Отцепись, – рыкнула Камилла и двинулась к кассе.
– Ага, дудки, – поспешил за нею Глеб.
– Поговорим? – повторил Гвоздинский то, что повторял и всю дорогу к дому.
– О чем? – прикинулась дурочкой Камилла.
– О папАх и подворотнях Парижа.
– Нет, – обрубила девушка.
– О папАх и подворотнях Братиславы?
– Нет.
– О мамА и безо всяких подворотен?
– А что так? – усмехнулась невесело Камилла.
– Ну, думаю, твоя мамА и без этого неординарна.
Собеседница вздохнула и в раздумьях открыла коробку с пиццей.
– О подворотнях я ничего не знаю. Раньше была не такой… рисковой. А мама – да. Неординарна. У них были… непростые отношения.
– С каким из папОв? – уточнил Гвоздинский и достал тарелки.
– С обоими, – поджала губы девушка. – Ее тянуло то к одному, то к другому. Ну… они разные. Оба состоятельные, из хороших кругов, но разные. ПапА – творческий человек, художник. Вдохновение, срывы, компании. Отец – бизнес, работа, деловые поездки. Первый раз она ушла к папА беременной. Потом возвращалась ненадолго. Опять уходила, снова возвращалась. Теперь вот пробуют снова. Дом в Париже продают.
Гвоздинский озадаченно потер лоб.
– Ты, я так понимаю, болеешь за папА?
– Типа того, – еще раз вздохнула она. – Отца я и не знаю толком.
– Ну, может, все и поменяется? – приободрил он ее. – Кстати, посуду моешь ты.
– Уже почти год… это долго… для них, – раздумывала гостья. – Почему это – мою я?
– Я оплачиваю пиццу, ты – моешь посуду. Все по-чесноку… понятно выражаюсь?
– Не можешь не по-чесноку? – нахмурилась Камилла.
– Не могу, – подтвердил Гвоздинский. – Бескорыстие – не мой конек.
– А что твое?
– Цинизм, интеллектуальное хамство и жажда наживы.
– Понятно, – кивнула девушка. – И что – доверишь мне мыть свою любимую тарелку? Руки у меня знаешь, из какого места?
– Дерьмово, – поморщился Глеб. – Мыть посуду я тоже не люблю. Денег, я так понимаю, у тебя по-прежнему нет? – уточнил на всякий случай.
– Денег нет, – согласилась Камилла. – А смекалка есть. Целлофановая пленка в доме присутствует?
– Зачем? – насторожился Гвоздинский.
– Здесь? – спросила Камилла и открыла шкафчик. – Зачем мыть посуду, если цивилизация придумала пищевую пленку?
Она споро обмотала тарелки пленкой. Выбрала один из стульев, но мужчина привычно оттолкнул ее локтем.
– Ты уверена, что есть с пленки цивилизованно? – с недоверием покосился на девушку.
– Нормально, – Камилла с удовольствием плюхнулась на другой стул. – На вписках все так и делают.
– Это Meissen! – взбрыкнул Гвоздинский, указывая на свою посуду.
– Целее будет, – с энтузиазмом девушка бросила на тарелки, замотанные в пленку, треугольники пиццы. – Поторопись, – добавила, жуя. – Пока я все не съела.
– Первый и последний раз, – недовольно уселся напротив Гвоздинский. – Полвторого ночи! – воскликнул, глядя на часы. – Жуй быстрее. Тебе завтра рано вставать.
– Чего это? – не поднимая глаз, спросила девушка.
– Того это, – передразнил ее Глеб. – Общественно активней вообще-то нужно быть. В городе событие, чемпионат! А ты – чуть клювом не прощелкала. Скажи спасибо, что я напомнил.
Камилла перестала двигать челюстями и воззрилась на него.
– Я не хочу на чемпионат, – сообщила ошарашенно.
– Не может этого быть, – покачал головой Гвоздинский. – Мы с главой администрации хотим, а ты нет. Чавкай давай, хватай одеяло и топай на кровать.
– Даже кровать уступаешь? – удивилась гостья.
– А что мне остается? – прищурился Глеб. – У тебя же, видите ли, позвоночник неокрепший. Перекособочит еще, костоправа вызывать. Ортопедический диван, – продолжил он бурчать, укладываясь позже на него сам. – Оптимальная поддержка позвоночника – семь зон. Элементарная система трансформации одним движением. Но нам и это сложно. Мы разложить не можем. Так и бухкаемся на мебель в сложенном состоянии.
В шесть утра Камиллу разбудил шум. Пару раз сердито перевернувшись с боку на бок в постели, она не выдержала и, обмотавшись диким шелком, выглянула в смежный зал:
– Какого лешего?
Гвоздинский явно пребывал не в лучшем расположении духа и порывисто развернулся на ее вопрос.
– Какого лешего задумано природой утро? Сам уже какой год не могу придумать ответ на этот вопрос.
– Шесть чертовых часов утра! Ты мечешься как слон по комнате.
– И кто в этом виноват? – злился Гвоздинский. – Я скажу тебе: ты и чертов боксерский турнир, – ткнул в ее сторону он пальцем. – И чертова неработающая кофе-машина.
Камилла насмешливо прислонилась к косяку двери.
– Чем же мы так провинились?
Глеб разъяренно приближался к ней.
– Я делаю пробежку в семь утра. Не в шесть, не в восемь. Ровно без четырех минут семь я выхожу во двор, в семь ноль-ноль – приступаю к бегу. Каждое отвратительное утро. В семь сорок принимаю душ. В восемь ноль пять сажусь в машину. В восемь двадцать восемь я уже в кафе… улавливаешь суть?
– Не улавливаю, – покачала головой Камилла.
– Сейчас шесть утра! – осатанел вкрай Гвоздинский.
– Так и я о том, – буркнула девушка. – Сейчас шесть утра, какого лешего ты зашевелился?
– Слушай, Камилла, – зло сощурился Глеб. – По утрам я ненавижу людей. Травка ненавязчиво шелестит, птички чирикают. И только люди трындят и трындят… на всю громкость… Изыди…
– Я – изыди? – оторопело уставилась гостья. – Ты меня разбудил, ты хлопаешь дверью… И, кстати, до какого времени обычно тянется твое это… миролюбие? – осторожно поинтересовалась она.
– До десяти, – призадумался на секунду Гвоздинский. – Без пяти десять меня начинает отпускать… Конечно, если за это время никто не успеет ввести в состояние крайнего бешенства, – снова заершился он. – Сегодня я должен просыпаться в непривычное время из-за того, что придется тащиться на турнир. А перед этим, к тому же, переть в гребанный магазин за одеждой для одной малолетней дурочки. Потому как дурочка эта, кроме того, что натягивает на себя невесть что, так еще и бродит по Матросова и вымазывает шмотки в кровь.
– Я не поеду на турнир, – отрезала Камилла.
– Не беси меня, – поджал губы Гвоздинский. – Говорю тебе: с утра я совершенно другой человек и за свои действия не отвечаю. Состояние «едва рассветного аффекта».
– У меня нет с собой косметики, – донесла собеседница.
– Ч-ч… – чвиркнул озадаченно Глеб. – Чего нет? Ты получше оправдания не придумала?
– Ненакрашенной я из дома не выхожу, – категорично ответила Камилла.
Гвоздинский, опешив, округлил глаза и неосознанно изобразил воображаемую роспись на своем лице.
– Без этого не выходишь? – уточнил.
– Именно.
– Без лифчика выходишь, а без краски – нет? – развернул вопрос Гвоздинский.
– Я в лифчике, – нахмурилась Камилла.
– Сейчас да, – кивнул Глеб. – А в первую нашу встречу – нет… А знаешь, почему я знаю про сейчас, Камилла? – сощурился он. – Потому что ты не можешь даже по-человечески в простыню завернуться. А я не могу решить, на что больше злиться: на то, что часть постельного белья лежит на полу, и ты на него периодически наступаешь ногой, или на то, что не знаю, куда мне смотреть… Ты накрашена, – яростно добавил, приблизившись вплотную.
Камилла насуплено подобрала свободный край простыни и обернулась плотнее.
– Я не накрашена… Я использовала немного того, что в сумке завалялось. Так на улицу не выйду… А с твоего пола и кушать можно, не то что простыню ронять.
Гвоздинский поморщился брезгливо, но тут же вернулся к прежней теме.
– Я еще думаю: что-то с тобой не то, – размышлял вслух. – Вроде то, и не то. Будто что-то… не так… не то.
– Вот почему ты на меня вчера таращился? – Камилла хмыкнула.
Гвоздинскому почудилась в презрительном звуке досада.
– А-га, – протянул он и внимательно снова принялся разглядывать ее лицо. – Вот почему ты вчера постоянно держалась тени.
– Может, хватит? – рассвирепела Камилла. – Хватит зырить.
– Вдруг когда-нибудь меня пригласят на опозна…
Гостья не выдержала и хорошенько стукнула его в плечо.
– Так лучше, – вынес вердикт Глеб и, отвернувшись, отправился на кухню.
– Нет, не лучше. – Камилла последовала за ним. – Это мой стиль и принципиальная позиция.
– Лучше, – повторил Гвоздинский, доставая из холодильника бутылку воды. – Хоть человеческие черты проступают.
Он уже открыл рот, чтобы сделать глоток, но передумал и отдал девушке бутылку.
– Пей, Камилла, – сказал. – Ты пьешь слишком мало воды. На твои двадцать с учетом веса простыни и лифчика килограмм нужно хряпать два литра жидкости в день.
Камилла с грохотом поставила стеклянную бутылку на стол.
– Выбор твой, – пожал плечами Гвоздинский. – Не жалуйся потом на щеки бассет-хаунда и землистый цвет лица… Морщины в тридцать… Волосы паклей. – Он степенно покинул кухню и прокричал оттуда через время: – Без мазни на глазах все-таки лучше.
Девушка вздохнула и посмотрела на воду. Нехотя взяла и сделала большой глоток.
– Дай, говорю, сюда, – прорычал Гвоздинский и подтащил Камиллу к себе поближе за шиворот.
– Отвянь.
Глеб грубо отвернул ткань и исследовал этикетку:
– Ага.
Наклонил корпус девушки за плечо и точно так же изучил бирку на джинсах.
– Ага.
– Идиот, – клацнула зубами девушка.
– Идиот не узнал бы размер твоей одежды, – самодовольно ответил Гвоздинский и завел автомобиль.
– Ты не сможешь выбрать сам, – грымнула Камилла.
– Я?
– Ты даже не можешь понять, есть ли на лице макияж.
– Мазня, – поправил ее мужчина. – В этом я и правда не разбираюсь. Мне это в жизни не нужно. А вот в одежде – поверь. Одежду я покупаю.
Камилла быстро скользнула взглядом по его вещам.
– Ладно, – согласилась. – Но почему я не могу пойти с тобой?
– К девочкам? – вскинулся Глеб. – Ну уж нет. Меня там знают, я там часто бываю. Будут потом и мне дерьмо предлагать.
– Мы только что сидели вместе в твоем любимом кафе, – мрачно сказала Камилла. – Между прочим, второй раз.
– Вахтанг Ираклиевич лояльно относится ко всем женщинам, – неопределенно ответил Глеб. – Хотя в лояльности к облезлым мартышкам я пока не уверен.
– А девочки-консультанты – нелояльны к покупателям? – спросила Камилла и буркнула себе под нос: – И прекрати наконец-то называть меня облезлой мартышкой.
– Я не могу рисковать своим внешним обликом и проверять, останутся они лояльны после того, как увидят меня в твоей компании, – вскинул подбородок Гвоздинский. – Вот наденешь одежду, которую я тебе выберу, мартышка облезлая, и перестану тебя так называть.
– Как же ты пойдешь со мной, мартышкой облезлой, на турнир? – оскалилась Камилла.
– Это боксерский турнир, – пояснил Гвоздинский. – К тому же юниорский. Там добрая треть присутствующих будет с разбитыми рожами. Ты будешь очень гармонично смотреться среди них… К тому же, – лучезарно улыбнулся он, – кто меня будет за трибуной снимать? Я должен подарить маме фото для альбома моих личных достижений.
– Чего? – опешила Камилла. – Твоя мама ведет альбом твоих достижений?
– Да, – кивнул Глеб. – Она мной гордится. Все гордящиеся детьми мамы ведут такой альбом.
– Не все, – покачала головой девушка.
– Ну… – передернул плечами Гвоздинский.
– И там есть твое фото на горшке с лицом, вымазанным кашей?
– Да, – радостно подтвердил собеседник.
– Рост и вес при рождении?
– Такая информация присутствует.
– Кусочек ленточки с дебильной фразой «у нас мальчик»?
– В мое время не было таких ленточек, – нахмурился Гвоздинский. – Но там есть мой первый срезанный локон волос.
– Терпеть не могу такие фотоальбомы, – брякнула Камилла.
Глеб опять пожал плечами:
– И, тем не менее, ты детально продумала, что в нем должно быть.
Он остановил машину у бутика и грозно развернулся к ней.
– В машине сидеть смирно, руками и ногами ничего не трогать и не нажимать, сигареты не тырить и салон не покидать.
– Прямо как на подводной лодке, – заметила недовольно девушка.
– Хуже, Камилла, хуже. На подводной лодке нет казни, ноздри не выдирают.
– Это как? – на свою беду спросила несчастная.
– Фу, ты что – сопливая? – Гвоздинский брезгливо отнял руку от ее носа, который перед этим с азартом принялся «крутить». – Фуууу.
Девушка рассмеялась, глядя, как он ищет салфетку.
– Вот и связывайся с малолетками, – проворчал он.
– Нет у меня соплей, – продолжала хихикать Камилла.
– Ага, – продолжал ворчать Глеб.
Вернулся он нескоро, но довольным. Демонстративно-равнодушно сунул в руки девушки фирменный пакет. Та покосилась на мужчину, но с любопытством заглянула внутрь. Ускоренными темпами принялась копошиться.
– За-а-чет! – выкрикнула, выуживая джинсы. – Круть.
– Знал, что тебе понравится, – с напыщенным видом кивнул Гвоздинский, заводя машину. – Ну и кого ты обзывала старым и несведущим?
– Даже джемпер четкий подогнал! Так… а это – че… платье?
– Платье, Камилла, платье, – подтвердил Глеб. – Хорошие девочки ходят в платьях. На утренники, в театр, к Деду Морозу… на турнир по боксу.
– Не люблю платья, – скривилась девушка. – И оно пусть и красивое, но строгое.
– На фоне зеленых волос, поверь, строгость платья резко меркнет. И почему это не любишь платья? В платье есть подол, подол – оно же юбка. При первой нашей встрече узкая полоска тряпки у основания твоих ног была прообразом и подобием все той же юбки.
– Да, но… – протянула Камилла. – Оно такое скромное. Сомневаюсь, что подойдет к моему образу.
– Охренеть, – проворчала Камилла.
– Вы часто меняли место жительства, – продолжил размышлять Глеб и добавил: – Белую тоже не бери… Она напоминает посуду из совдеповской столовки.
Девушка зло вернула тарелку на прежнее место.
– ПапА увлекался фотографированием, искал вдохновение, – пояснила она и взяла в руки следующее блюдо. – Мы ездили за ним.
– Ага, – кивнул Гвоздинский. – То есть отец – фотограф.
– Чей? – с изумлением уставилась на него Камилла.
– Твой, Камилла, твой! – рассвирепел Глеб. – Ты можешь выбрать тарелку с синим ободком? Что с тобой, в конце концов, происходит?
– Так бы и сказал, что ты уже выбрал посуду, – уперла руки в боки девушка. – Че голову-то морочил?
– Я бы не выбрал, я бы не выбрал, – бесился Гвоздинский. – Я бы и в ту сторону не посмотрел. Просто с синим ободком – наименьшее зло.
– Ч-ч-черт, – прорычала Камилла. – Ты и мертвого достанешь. Идем чашку выбирать. Какая из чашек – наименьшее зло? – развернулась она к нему.
– Ты сказала, что отец увлекался фотографией. – Глеб поочередно разглядывал кружки. – Значит, он фотограф. А перед этим соврала, что не знаешь, чем он занимается.
– Я не врала, – поджала зло губы Камилла. – Я сказала, что не знаю, какой бизнес у отца. А фотографией увлекался папА.
– Ты меня называла странным? – вздернул брови Глеб. – Ты послушай со стороны, что сама-то мелешь.
Камилла вспыхнула.
– Отец жил в Дрездене, – пояснила. – А папА – отчим – с нами. Ну, вернее, мы жили то с ним, то с папА… ну или я с отцом, когда у папА с матерью были сложные периоды… Да ну тебя, – махнула она в его сторону рукой. – Проще признать, что я тоже странная.
– Э нет, – ухмыльнулся Глеб. – Я уже заинтригован и так просто не отстану… Можешь даже взять любую чашку… Только, конечно, не с ромашками… и не с дурацкой орхидеей… Так что там, говоришь, с папАми?
– Отцепись, – рыкнула Камилла и двинулась к кассе.
– Ага, дудки, – поспешил за нею Глеб.
ГЛАВА 14
– Поговорим? – повторил Гвоздинский то, что повторял и всю дорогу к дому.
– О чем? – прикинулась дурочкой Камилла.
– О папАх и подворотнях Парижа.
– Нет, – обрубила девушка.
– О папАх и подворотнях Братиславы?
– Нет.
– О мамА и безо всяких подворотен?
– А что так? – усмехнулась невесело Камилла.
– Ну, думаю, твоя мамА и без этого неординарна.
Собеседница вздохнула и в раздумьях открыла коробку с пиццей.
– О подворотнях я ничего не знаю. Раньше была не такой… рисковой. А мама – да. Неординарна. У них были… непростые отношения.
– С каким из папОв? – уточнил Гвоздинский и достал тарелки.
– С обоими, – поджала губы девушка. – Ее тянуло то к одному, то к другому. Ну… они разные. Оба состоятельные, из хороших кругов, но разные. ПапА – творческий человек, художник. Вдохновение, срывы, компании. Отец – бизнес, работа, деловые поездки. Первый раз она ушла к папА беременной. Потом возвращалась ненадолго. Опять уходила, снова возвращалась. Теперь вот пробуют снова. Дом в Париже продают.
Гвоздинский озадаченно потер лоб.
– Ты, я так понимаю, болеешь за папА?
– Типа того, – еще раз вздохнула она. – Отца я и не знаю толком.
– Ну, может, все и поменяется? – приободрил он ее. – Кстати, посуду моешь ты.
– Уже почти год… это долго… для них, – раздумывала гостья. – Почему это – мою я?
– Я оплачиваю пиццу, ты – моешь посуду. Все по-чесноку… понятно выражаюсь?
– Не можешь не по-чесноку? – нахмурилась Камилла.
– Не могу, – подтвердил Гвоздинский. – Бескорыстие – не мой конек.
– А что твое?
– Цинизм, интеллектуальное хамство и жажда наживы.
– Понятно, – кивнула девушка. – И что – доверишь мне мыть свою любимую тарелку? Руки у меня знаешь, из какого места?
– Дерьмово, – поморщился Глеб. – Мыть посуду я тоже не люблю. Денег, я так понимаю, у тебя по-прежнему нет? – уточнил на всякий случай.
– Денег нет, – согласилась Камилла. – А смекалка есть. Целлофановая пленка в доме присутствует?
– Зачем? – насторожился Гвоздинский.
– Здесь? – спросила Камилла и открыла шкафчик. – Зачем мыть посуду, если цивилизация придумала пищевую пленку?
Она споро обмотала тарелки пленкой. Выбрала один из стульев, но мужчина привычно оттолкнул ее локтем.
– Ты уверена, что есть с пленки цивилизованно? – с недоверием покосился на девушку.
– Нормально, – Камилла с удовольствием плюхнулась на другой стул. – На вписках все так и делают.
– Это Meissen! – взбрыкнул Гвоздинский, указывая на свою посуду.
– Целее будет, – с энтузиазмом девушка бросила на тарелки, замотанные в пленку, треугольники пиццы. – Поторопись, – добавила, жуя. – Пока я все не съела.
– Первый и последний раз, – недовольно уселся напротив Гвоздинский. – Полвторого ночи! – воскликнул, глядя на часы. – Жуй быстрее. Тебе завтра рано вставать.
– Чего это? – не поднимая глаз, спросила девушка.
– Того это, – передразнил ее Глеб. – Общественно активней вообще-то нужно быть. В городе событие, чемпионат! А ты – чуть клювом не прощелкала. Скажи спасибо, что я напомнил.
Камилла перестала двигать челюстями и воззрилась на него.
– Я не хочу на чемпионат, – сообщила ошарашенно.
– Не может этого быть, – покачал головой Гвоздинский. – Мы с главой администрации хотим, а ты нет. Чавкай давай, хватай одеяло и топай на кровать.
– Даже кровать уступаешь? – удивилась гостья.
– А что мне остается? – прищурился Глеб. – У тебя же, видите ли, позвоночник неокрепший. Перекособочит еще, костоправа вызывать. Ортопедический диван, – продолжил он бурчать, укладываясь позже на него сам. – Оптимальная поддержка позвоночника – семь зон. Элементарная система трансформации одним движением. Но нам и это сложно. Мы разложить не можем. Так и бухкаемся на мебель в сложенном состоянии.
В шесть утра Камиллу разбудил шум. Пару раз сердито перевернувшись с боку на бок в постели, она не выдержала и, обмотавшись диким шелком, выглянула в смежный зал:
– Какого лешего?
Гвоздинский явно пребывал не в лучшем расположении духа и порывисто развернулся на ее вопрос.
– Какого лешего задумано природой утро? Сам уже какой год не могу придумать ответ на этот вопрос.
– Шесть чертовых часов утра! Ты мечешься как слон по комнате.
– И кто в этом виноват? – злился Гвоздинский. – Я скажу тебе: ты и чертов боксерский турнир, – ткнул в ее сторону он пальцем. – И чертова неработающая кофе-машина.
Камилла насмешливо прислонилась к косяку двери.
– Чем же мы так провинились?
Глеб разъяренно приближался к ней.
– Я делаю пробежку в семь утра. Не в шесть, не в восемь. Ровно без четырех минут семь я выхожу во двор, в семь ноль-ноль – приступаю к бегу. Каждое отвратительное утро. В семь сорок принимаю душ. В восемь ноль пять сажусь в машину. В восемь двадцать восемь я уже в кафе… улавливаешь суть?
– Не улавливаю, – покачала головой Камилла.
– Сейчас шесть утра! – осатанел вкрай Гвоздинский.
– Так и я о том, – буркнула девушка. – Сейчас шесть утра, какого лешего ты зашевелился?
– Слушай, Камилла, – зло сощурился Глеб. – По утрам я ненавижу людей. Травка ненавязчиво шелестит, птички чирикают. И только люди трындят и трындят… на всю громкость… Изыди…
– Я – изыди? – оторопело уставилась гостья. – Ты меня разбудил, ты хлопаешь дверью… И, кстати, до какого времени обычно тянется твое это… миролюбие? – осторожно поинтересовалась она.
– До десяти, – призадумался на секунду Гвоздинский. – Без пяти десять меня начинает отпускать… Конечно, если за это время никто не успеет ввести в состояние крайнего бешенства, – снова заершился он. – Сегодня я должен просыпаться в непривычное время из-за того, что придется тащиться на турнир. А перед этим, к тому же, переть в гребанный магазин за одеждой для одной малолетней дурочки. Потому как дурочка эта, кроме того, что натягивает на себя невесть что, так еще и бродит по Матросова и вымазывает шмотки в кровь.
– Я не поеду на турнир, – отрезала Камилла.
– Не беси меня, – поджал губы Гвоздинский. – Говорю тебе: с утра я совершенно другой человек и за свои действия не отвечаю. Состояние «едва рассветного аффекта».
– У меня нет с собой косметики, – донесла собеседница.
– Ч-ч… – чвиркнул озадаченно Глеб. – Чего нет? Ты получше оправдания не придумала?
– Ненакрашенной я из дома не выхожу, – категорично ответила Камилла.
Гвоздинский, опешив, округлил глаза и неосознанно изобразил воображаемую роспись на своем лице.
– Без этого не выходишь? – уточнил.
– Именно.
– Без лифчика выходишь, а без краски – нет? – развернул вопрос Гвоздинский.
– Я в лифчике, – нахмурилась Камилла.
– Сейчас да, – кивнул Глеб. – А в первую нашу встречу – нет… А знаешь, почему я знаю про сейчас, Камилла? – сощурился он. – Потому что ты не можешь даже по-человечески в простыню завернуться. А я не могу решить, на что больше злиться: на то, что часть постельного белья лежит на полу, и ты на него периодически наступаешь ногой, или на то, что не знаю, куда мне смотреть… Ты накрашена, – яростно добавил, приблизившись вплотную.
Камилла насуплено подобрала свободный край простыни и обернулась плотнее.
– Я не накрашена… Я использовала немного того, что в сумке завалялось. Так на улицу не выйду… А с твоего пола и кушать можно, не то что простыню ронять.
Гвоздинский поморщился брезгливо, но тут же вернулся к прежней теме.
– Я еще думаю: что-то с тобой не то, – размышлял вслух. – Вроде то, и не то. Будто что-то… не так… не то.
– Вот почему ты на меня вчера таращился? – Камилла хмыкнула.
Гвоздинскому почудилась в презрительном звуке досада.
– А-га, – протянул он и внимательно снова принялся разглядывать ее лицо. – Вот почему ты вчера постоянно держалась тени.
– Может, хватит? – рассвирепела Камилла. – Хватит зырить.
– Вдруг когда-нибудь меня пригласят на опозна…
Гостья не выдержала и хорошенько стукнула его в плечо.
– Так лучше, – вынес вердикт Глеб и, отвернувшись, отправился на кухню.
– Нет, не лучше. – Камилла последовала за ним. – Это мой стиль и принципиальная позиция.
– Лучше, – повторил Гвоздинский, доставая из холодильника бутылку воды. – Хоть человеческие черты проступают.
Он уже открыл рот, чтобы сделать глоток, но передумал и отдал девушке бутылку.
– Пей, Камилла, – сказал. – Ты пьешь слишком мало воды. На твои двадцать с учетом веса простыни и лифчика килограмм нужно хряпать два литра жидкости в день.
Камилла с грохотом поставила стеклянную бутылку на стол.
– Выбор твой, – пожал плечами Гвоздинский. – Не жалуйся потом на щеки бассет-хаунда и землистый цвет лица… Морщины в тридцать… Волосы паклей. – Он степенно покинул кухню и прокричал оттуда через время: – Без мазни на глазах все-таки лучше.
Девушка вздохнула и посмотрела на воду. Нехотя взяла и сделала большой глоток.
ГЛАВА 15
– Дай, говорю, сюда, – прорычал Гвоздинский и подтащил Камиллу к себе поближе за шиворот.
– Отвянь.
Глеб грубо отвернул ткань и исследовал этикетку:
– Ага.
Наклонил корпус девушки за плечо и точно так же изучил бирку на джинсах.
– Ага.
– Идиот, – клацнула зубами девушка.
– Идиот не узнал бы размер твоей одежды, – самодовольно ответил Гвоздинский и завел автомобиль.
– Ты не сможешь выбрать сам, – грымнула Камилла.
– Я?
– Ты даже не можешь понять, есть ли на лице макияж.
– Мазня, – поправил ее мужчина. – В этом я и правда не разбираюсь. Мне это в жизни не нужно. А вот в одежде – поверь. Одежду я покупаю.
Камилла быстро скользнула взглядом по его вещам.
– Ладно, – согласилась. – Но почему я не могу пойти с тобой?
– К девочкам? – вскинулся Глеб. – Ну уж нет. Меня там знают, я там часто бываю. Будут потом и мне дерьмо предлагать.
– Мы только что сидели вместе в твоем любимом кафе, – мрачно сказала Камилла. – Между прочим, второй раз.
– Вахтанг Ираклиевич лояльно относится ко всем женщинам, – неопределенно ответил Глеб. – Хотя в лояльности к облезлым мартышкам я пока не уверен.
– А девочки-консультанты – нелояльны к покупателям? – спросила Камилла и буркнула себе под нос: – И прекрати наконец-то называть меня облезлой мартышкой.
– Я не могу рисковать своим внешним обликом и проверять, останутся они лояльны после того, как увидят меня в твоей компании, – вскинул подбородок Гвоздинский. – Вот наденешь одежду, которую я тебе выберу, мартышка облезлая, и перестану тебя так называть.
– Как же ты пойдешь со мной, мартышкой облезлой, на турнир? – оскалилась Камилла.
– Это боксерский турнир, – пояснил Гвоздинский. – К тому же юниорский. Там добрая треть присутствующих будет с разбитыми рожами. Ты будешь очень гармонично смотреться среди них… К тому же, – лучезарно улыбнулся он, – кто меня будет за трибуной снимать? Я должен подарить маме фото для альбома моих личных достижений.
– Чего? – опешила Камилла. – Твоя мама ведет альбом твоих достижений?
– Да, – кивнул Глеб. – Она мной гордится. Все гордящиеся детьми мамы ведут такой альбом.
– Не все, – покачала головой девушка.
– Ну… – передернул плечами Гвоздинский.
– И там есть твое фото на горшке с лицом, вымазанным кашей?
– Да, – радостно подтвердил собеседник.
– Рост и вес при рождении?
– Такая информация присутствует.
– Кусочек ленточки с дебильной фразой «у нас мальчик»?
– В мое время не было таких ленточек, – нахмурился Гвоздинский. – Но там есть мой первый срезанный локон волос.
– Терпеть не могу такие фотоальбомы, – брякнула Камилла.
Глеб опять пожал плечами:
– И, тем не менее, ты детально продумала, что в нем должно быть.
Он остановил машину у бутика и грозно развернулся к ней.
– В машине сидеть смирно, руками и ногами ничего не трогать и не нажимать, сигареты не тырить и салон не покидать.
– Прямо как на подводной лодке, – заметила недовольно девушка.
– Хуже, Камилла, хуже. На подводной лодке нет казни, ноздри не выдирают.
– Это как? – на свою беду спросила несчастная.
– Фу, ты что – сопливая? – Гвоздинский брезгливо отнял руку от ее носа, который перед этим с азартом принялся «крутить». – Фуууу.
Девушка рассмеялась, глядя, как он ищет салфетку.
– Вот и связывайся с малолетками, – проворчал он.
– Нет у меня соплей, – продолжала хихикать Камилла.
– Ага, – продолжал ворчать Глеб.
Вернулся он нескоро, но довольным. Демонстративно-равнодушно сунул в руки девушки фирменный пакет. Та покосилась на мужчину, но с любопытством заглянула внутрь. Ускоренными темпами принялась копошиться.
– За-а-чет! – выкрикнула, выуживая джинсы. – Круть.
– Знал, что тебе понравится, – с напыщенным видом кивнул Гвоздинский, заводя машину. – Ну и кого ты обзывала старым и несведущим?
– Даже джемпер четкий подогнал! Так… а это – че… платье?
– Платье, Камилла, платье, – подтвердил Глеб. – Хорошие девочки ходят в платьях. На утренники, в театр, к Деду Морозу… на турнир по боксу.
– Не люблю платья, – скривилась девушка. – И оно пусть и красивое, но строгое.
– На фоне зеленых волос, поверь, строгость платья резко меркнет. И почему это не любишь платья? В платье есть подол, подол – оно же юбка. При первой нашей встрече узкая полоска тряпки у основания твоих ног была прообразом и подобием все той же юбки.
– Да, но… – протянула Камилла. – Оно такое скромное. Сомневаюсь, что подойдет к моему образу.
