Ее смерть была объявлена несчастным случаем. Трагическим стечением обстоятельств. Как и гибель ее любовника в пожаре. Я тогда не испытывал ничего, кроме холодного удовлетворения. Головоломка была решена, угроза устранена, порядок восстановлен. Все по правилам.
Но эта девчонка, Ника. Она не вписывалась в правила. В ней не было ни жадности моей покойной жены, ни расчетливой похоти Маринки- любовницы отца. В ней был голый, животный инстинкт. И это делало ее непредсказуемой. А значит интересной для меня.
Я всегда любил охоту. Настоящую. Не на безропотных кукол, которых доставляли мне пачками, а на тех, в ком горел внутренний огонь. Сломать такую — вот это было достижение. Но их, этих «настоящих», почти не осталось. Мир заполонили силиконовые копии с долларами в пустых глазах. Моим единственным критерием стала натуральность. Натуральные волосы, натуральные губы, грудь без силикона, натуральные эмоции, хотя бы тень их. Я искал хоть крупицу подлинности в этом море фальши.
И вот, похоже, я наткнулся на целый самородок. Случайно. Она даже не знала, что я захочу, чтобы она участвовала в игре.
Мой палец медленно провел по буквам на бумаге. «Ника». Победа. Ирония судьбы.
Если это все же проделка конкурентов, то браво им. Они нашли идеальную пешку. Абсолютно чистую, мотивированную страхом, а не деньгами, а значит, ее сложнее купить обратно. Ее побег, ее маршрут — все это могло быть частью плана, чтобы отвлечь мои ресурсы, вывести на ложный след, пока готовится настоящий удар.
Но если это действительно случайность… Если эта сирота, сама того не ведая, одним своим паническим поступком обвалила сделку на сто шестьдесят миллионов и заставила нервничать меня лично. Тогда это было даже оскорбительнее. Значит, хаос, эта слепая, глупая сила, все еще имеет власть надо мной. Значит, мой контроль не абсолютен.
Этого я допустить не мог.
Я нажал кнопку на интеркоме.
— Марат, зайди.
Мне нужна была не просто поймать её. Мне нужна была проверка. Испытание для этой «случайности». Я должен был увидеть, как она себя поведет под настоящим давлением. Сломается ли, запросит пощады, продаст «заказчиков»? Или проявит ту, дикую, животную изворотливость, которая уже позволила ей ускользнуть?
У Марата, когда он вошел, лицо, как всегда, было гранитной маской, готовой принять любой приказ.
— Я думаю нужно изменить задачу, — сказал я, не отрывая взгляда от имени в блокноте. — Людей в Смоленске оставь. Пусть создают шум, ищут, показывают её фото. Я хочу, чтобы она думала, что мы ищем её именно там.
— Но если она не там…
— Если она умнее, чем мы думаем, и это отвлекающий маневр, то, услышав, что весь сыр-бор разгорелся в Смоленске, она почувствует себя в безопасности. Расслабится. Совершит ошибку. А ты тем временем сосредоточься на другом. Проверь все, что связано с ней, за последний год. Не только соцсети. Больницы, банки, колледж. Кто с ней общался, кто проявлял интерес. Ищи её не как беглую воровку, а как человека, который мог нечаянно оказаться в эпицентре игры более крупных сил. Возможно, нужно предложить ей защиту.
— Защиту? — в голосе Марата впервые дрогнула интонация похожая на недоумение.
— Именно. Мы должны выяснить, кто за ней стоит. И если она пешка в чужой игре, испуганная и одинокая, то предложение крыши над головой и безопасности может стать для нее единственным шансом. А для нас крючком, на который она клюнет. Она выведет нас на тех, кто её, возможно, нанял. Или докажет, что действовала в одиночку.
Я поднял глаза и встретился с его взглядом.
— Я должен понять, с чем имею дело, Марат. С конкурентом, который изощренно меня атакует, или со слепой случайностью. Второе раздражает меня даже больше. Найди ее. И сделай так, чтобы она сама захотела со мной поговорить.
Марат кивнул, в его взгляде уже зажглась холодная искра понимания. Он превращался из охотника в тактика.
— Будет сделано, Эльдар Русланович.
Когда дверь закрылась, я снова остался наедине с тишиной и четырьмя буквами на бумаге.
«Простить я ее, возможно, и мог бы», — подумал я, вспоминая свою слабовольную мать и её тихие слезы. Но я не она. Я сын своего отца. И урок я усвоил навсегда: прощение без демонстрации силы — это путь в никуда. Путь к тому, чтобы тобой вытирали ноги.
Так что нет, прощения не будет. Будет выяснение причины. А потом… потом посмотрим. В конце концов, я всегда любил разбирать интересные игрушки до винтика. Чтобы понять, как они устроены. Особенно самые неожиданные.
Я и сам был такой игрушкой — дорогой, сложной и опасной. Собранный отцом из обломков детства, травм и денег. Он выковал во мне циничного и избалованного ублюдка, чьей единственной настоящей страстью стала Игра. Не карты или рулетка — это для плебеев. Игра с людьми. Высокие ставки, где на кону судьбы, репутации, жизни. Азарт, предвкушение, сладкий вкус адреналина в крови. Когда у тебя есть всё, мир стремительно выцветает, а люди начинают напоминать заводных марионеток с одним и тем же примитивным набором желаний. Ты заранее видишь ход их мыслей, слышишь ещё не сказанные слова, знаешь цену, за которую они продадут собственную душу. От этой предсказуемости сводит скулы.
И вдруг, после долгих лет, сквозь эту скуку пробилось нечто острое, живое. Интерес. Не к очередной женщине из бесконечного парада. Они были разными — блондинки, брюнетки, рыжие, я никогда не коллекционировал один тип. Я же не маньяк. Да, социопат. Да, со своими тараканами. Но не маньяк. Я просто быстро терял к ним всякий интерес. Они стирались из памяти, едва за ними закрывалась дверь. Я не мог вспомнить не только их имена, но и оттенок волос, который час назад запускал себе в пальцы. Они растворялись, как сон, не оставляя ничего, кроме легкого, быстро выветривающегося запаха духов.
Но эта… эта не растворялась. Она врезалась в сознание, как осколок. Непрошеный, острый, засевший глубоко. Она не была частью Игры — она сама стала новой, внезапной партией. С непонятными правилами и противником, который, возможно, даже не знал, что вышел к столу.
И в этом заключалась её главная ценность. И главная опасность.
Я отложил ручку и снова посмотрел в темное стекло, где мое отражение наслаивалось на огни города.
«Найди её, Марат», — мысленно повторил я.
Охота была объявлена. Но цель этой охоты была не поймать и наказать. Цель была понять. Разобрать эту новую, непонятную игрушку. И решить, что с ней делать дальше: сломать, выбросить или… оставить в своей коллекции редких, нестандартных вещей.
Год спустя
Дождь в ноябре в Подмосковье был холодным, косым и затяжным. Он стучал по крышам панельных пятиэтажек на окраине районного городка, превращая дворы в огромные лужи. Две чёрные иномарки, чуждые этому унылому пейзажу, медленно двигались по пустынным улицам, в сторону частного сектора и наконец, свернув на грунтовку, остановились у последнего одноэтажного дома.
Не дом даже, а развалюха. Одноэтажный, бревенчатый, когда-то с небесно-голубыми ставнями, а теперь непонятного грязного цвета. Он стоял на отшибе, замыкая собой улицу, будто город, разрастаясь, стыдливо отвернулся от этого заброшенного пережитка прошлого. Здесь когда-то начинала жизнь молодая семья Азамата Тутаева. Потом они купили квартиру, а дом, забытый, медленно старел в одиночестве. Адрес сохранился только на конвертах старых писем и на оборотах ежегодных фотографий, которые непризнанная невестка Карима Тутаева посылала отцу мужа.
Именно сюда, когда поиски по адресу квартиры ничего на дали привел людей приказ Тутаева Карима Сабировича: «Проверьте старый дом, возможно девчонка там».
Арсен вышел из машины. За ним вышли двое мужчин с каменными выражениями на лицах, одетые в чёрные куртки. Они сразу увидели признаки жизни: свежая щепа у поленницы, притоптанная тропка до дома, слабый дымок из трубы.
Дверь оказалась старой, висевшей на одной петле и после двух сильных толчков плечом распахнулась. В нос ударил запах старости, тления, мышиного помёта и подгоревшей каши на плите. В единственной жилой комнате, у потрескивающей печи, сидела девушка.
Вероника.
Она даже не вздрогнула, лишь медленно подняла глаза. Огромные, потухшие, с глубокими тенями бессилия. Она была закутана в несколько свитеров, но её всё равно била дрожь. Она выглядела странно с прядями сиреневого и розового цвета, с чёрными тенями и тёмно сиреневого переходящего в бордовый оттенка помады на губах.
Рядом на табурете стояла кружка с чаем и кусок чёрного хлеба.
Арсен окинул взглядом обстановку. Нищета, доведённая до абсурда. Но не бомжатская, здесь была попытка порядка. Пол выметен. Посуда вымыта и расставлена на полке. На стене старая, пожелтевшая фотография молодых родителей с малышкой на руках. Счастливые лица на фоне этого же, но ещё живого дома.
—Вероника? дочь Азамата Тутаева? — спросил Арсен.
Девушка кивнула.
— Собирай вещи. Твой дед, Карим Сабирович Тутаев, хочет тебя видеть.
В её глазах не вспыхнула надежда. Вспыхнул страх, мгновенно сменённый ледяной, горькой усмешкой.
— Опоздал. Лет на пять, как минимум.
— Протянуть руку помощи никогда не поздно. Собирайся. Он предлагает крышу, еду, будущее. У тебя здесь ничего нет.
— Было. Да всё украли.
Она сказала это ровно, без эмоций, как будто говорила о погоде. Деньги, которые она вынесла из того московского кошмара, не спасли её. Страх, что их отнимут в её же хилом жилище, заставлял носить основную сумму с собой, в старом рюкзаке. Глупость, на которую толкает отчаяние. Рюкзак стащили на рынке, когда она мерила самый дешёвый джемпер. Схватили сзади, когда она снимала его с плеч и растворились в толпе. Мизерные запасы, запрятанные в доме, кончились быстро. На еду, на вещи, которые пришлось покупать заново, потому что боялась появиться в квартире, чтобы не быть застуканной людьми того монстра, у которого она стащила деньги. Покупала самое необходимое и дешёвое. Даже телефон купила в скупке на ближайшем рынке.
Этот дом, был последним её приютом, последнее что у неё было.
Арсен вновь прошёлся глазами поверх её головы. Абсолютный ноль. Нищета, из которой не было выхода. На стене пожелтевшая фотография молодых родителей, улыбающихся на фоне этого же, но живого и ухоженного дома. Ирония была горше полыни.
— Теперь у тебя будет всё. Собирайся. У тебя пять минут.
В её глазах вспыхнул животный, панический страх. Она вжалась в стул, схватилась за его спинку.
— Я… я никуда не поеду. У меня тут…
— Здесь у тебя ничего нет, кроме нищеты. И не предвидится, — голос Арсена был ровным, спокойным, но не допускающим возражений.
— Ты живёшь в таких условиях, в которых даже бомжи не живут, замерзаешь. У тебя нет денег. Так что не глупи. Дед твоя единственная родня. Он предлагает крышу, еду, будущее. Отказываться глупо.
— Когда нам нужна была помощь, мы ему не нужны были, он не ответил ни на одно письмо, ни на мамино, ни на моё, он отказался от своего сына. Мне не нужна такая родня.
— Наверное, ты права, девочка, и дед сам объяснит почему так поступил. Но сейчас ты поедешь с нами.
— Я не поеду.
— Если будешь упрямиться и не поедешь по собственной воле, мы заберём тебя силой. Если понадобится свяжем. Вряд ли ты сможешь справиться с тремя взрослыми мужчинами, на улице ещё четверо. Так что перестань сопротивляться, и собирайся. Хотя можешь ничего не брать, в доме деда твои вещи не понадобятся. Тебе купят новые.
Они наблюдали, как она, движимая инстинктом, складывает в потрёпанную спортивную сумку жалкий скарб: фотографии в рамках, пару книг, потрёпанный джемпер, кофту худи, видавшие виды джинсы, старые балетки, тёплый шарф. Её движения были механическими. Она понимала, что её не спасают. Её конфискуют. Как бесхозную вещь, которую наконец-то решились забрать на склад.
Когда она была готова, Арсен кивнул на дверь.
— Идём.
Она бросила последний взгляд на догорающие в печке дрова, на пустую кружку, на место, где ещё минуту назад стояла фотография родителей на руках с ней маленькой. Как же быстро закончилось счастье.
Её усадили в тёплую, пахнущую кожей и дорогим парфюмом машину. Арсен сел рядом. Машина тронулась, увозя её от ветхого мира, который её сжёг, в новый, который, как она чувствовала кожей, собирался её переплавить. Она не смотрела в окно. Она смотрела в пустоту перед собой, в её сжатых челюстях и опущенных ресницах читалась не покорность, а нечто другое, похожее на спящую ярость. Холодное семя будущей мести, которое пока не имело адресата, кроме всего мира.
А в Краснодаре, получив лаконичное: «Найдена в полной нищете». Карим Сабирович Тутаев отложил телефон. На его иссохшем лице не дрогнул ни один мускул. Чувство вины было роскошью, которую он давно отменил для себя. Было лишь удовлетворение от решённой задачи. Теперь можно было приступать к главному — к встраиванию этого выжившего, одичавшего экземпляра своей крови в новую, крепкую клетку под названием «будущее». И ключом к этой клетке должен был стать Эльдар Абзалов, которого, как ни странно, он любил как родного сына. Потому что этот парень был воплощением всего, о чём он мечтал увидеть в своём единственном отпрыске, но так и не увидел.
Эльдар Абзалов
Прошёл год
Год, в течение которого история с официанткой Никой перешла из разряда острой досады в архив неразрешённых, но уже неактуальных дел. Мы потратили на поиски достаточно ресурсов, чтобы понять: её следы теряются на границе с Белоруссией. Дальше — тишина. Возможно, она в Европе. Возможно, где-то в глухой российской провинции. Но тратить на неё больше сил было бессмысленно и, что важнее, глупо с точки зрения репутации. Нельзя выглядеть одержимым мелкой воришкой. Я приказал свёртывать активные поиски, оставив лишь пассивные каналы наблюдения. Дело было закрыто.
Жизнь вернулась в своё мощное, предсказуемое русло. Новые сделки, новые проекты, новые, безупречно красивые и абсолютно пустые лица в моей постели. Мой процветающий регион был самым богатым на Северном Кавказе. Он лежал у моих ног, послушный и управляемый. Имея в своём арсенале Ставропольский край, где я был его полноправным хозяином и освоенный наполовину Московский регион, я мог бы уже успокоиться. Иногда казалось, что я достиг того пика, где остаётся только скука от собственного могущества. Последний год я редко наведывался на Кавказ, где была моя родина. Я всё больше укреплялся в Москве, пустил здесь корни.
В один из таких вечеров, когда я просматривал отчёты, раздался звонок. На экране высветился неизвестный номер с краснодарским кодом. Я взял трубку.
— Алло.
— Эльдар Русланович? — Голос был спокойным, уважительным, но без тени подобострастия. — С вами говорит Арсен. Я помощник Карима Сабировича Тутаева.
Тутаев. Это имя заставило меня выпрямиться в кресле, отложив планшет. Не король, конечно, — такие титулы в нашей реальности смешны. Но патриарх. Столп. Человек, чьё слово не только в Краснодарском крае, но и за его пределами значило больше иных официальных бумаг. Наши миры — мой и его, построенный на клановых связях и глубоких традициях, часто пересекались. Мы хорошо знали друг друга. Тутаев и мой отец были не только друзьями, но и дальними родственниками. Оба с жёсткими характерами, оба в девяностых возглавляли группировки, оба плечом к плечу мочили зарвавшихся и непослушных паханов.
Но эта девчонка, Ника. Она не вписывалась в правила. В ней не было ни жадности моей покойной жены, ни расчетливой похоти Маринки- любовницы отца. В ней был голый, животный инстинкт. И это делало ее непредсказуемой. А значит интересной для меня.
Я всегда любил охоту. Настоящую. Не на безропотных кукол, которых доставляли мне пачками, а на тех, в ком горел внутренний огонь. Сломать такую — вот это было достижение. Но их, этих «настоящих», почти не осталось. Мир заполонили силиконовые копии с долларами в пустых глазах. Моим единственным критерием стала натуральность. Натуральные волосы, натуральные губы, грудь без силикона, натуральные эмоции, хотя бы тень их. Я искал хоть крупицу подлинности в этом море фальши.
И вот, похоже, я наткнулся на целый самородок. Случайно. Она даже не знала, что я захочу, чтобы она участвовала в игре.
Мой палец медленно провел по буквам на бумаге. «Ника». Победа. Ирония судьбы.
Если это все же проделка конкурентов, то браво им. Они нашли идеальную пешку. Абсолютно чистую, мотивированную страхом, а не деньгами, а значит, ее сложнее купить обратно. Ее побег, ее маршрут — все это могло быть частью плана, чтобы отвлечь мои ресурсы, вывести на ложный след, пока готовится настоящий удар.
Но если это действительно случайность… Если эта сирота, сама того не ведая, одним своим паническим поступком обвалила сделку на сто шестьдесят миллионов и заставила нервничать меня лично. Тогда это было даже оскорбительнее. Значит, хаос, эта слепая, глупая сила, все еще имеет власть надо мной. Значит, мой контроль не абсолютен.
Этого я допустить не мог.
Я нажал кнопку на интеркоме.
— Марат, зайди.
Мне нужна была не просто поймать её. Мне нужна была проверка. Испытание для этой «случайности». Я должен был увидеть, как она себя поведет под настоящим давлением. Сломается ли, запросит пощады, продаст «заказчиков»? Или проявит ту, дикую, животную изворотливость, которая уже позволила ей ускользнуть?
У Марата, когда он вошел, лицо, как всегда, было гранитной маской, готовой принять любой приказ.
— Я думаю нужно изменить задачу, — сказал я, не отрывая взгляда от имени в блокноте. — Людей в Смоленске оставь. Пусть создают шум, ищут, показывают её фото. Я хочу, чтобы она думала, что мы ищем её именно там.
— Но если она не там…
— Если она умнее, чем мы думаем, и это отвлекающий маневр, то, услышав, что весь сыр-бор разгорелся в Смоленске, она почувствует себя в безопасности. Расслабится. Совершит ошибку. А ты тем временем сосредоточься на другом. Проверь все, что связано с ней, за последний год. Не только соцсети. Больницы, банки, колледж. Кто с ней общался, кто проявлял интерес. Ищи её не как беглую воровку, а как человека, который мог нечаянно оказаться в эпицентре игры более крупных сил. Возможно, нужно предложить ей защиту.
— Защиту? — в голосе Марата впервые дрогнула интонация похожая на недоумение.
— Именно. Мы должны выяснить, кто за ней стоит. И если она пешка в чужой игре, испуганная и одинокая, то предложение крыши над головой и безопасности может стать для нее единственным шансом. А для нас крючком, на который она клюнет. Она выведет нас на тех, кто её, возможно, нанял. Или докажет, что действовала в одиночку.
Я поднял глаза и встретился с его взглядом.
— Я должен понять, с чем имею дело, Марат. С конкурентом, который изощренно меня атакует, или со слепой случайностью. Второе раздражает меня даже больше. Найди ее. И сделай так, чтобы она сама захотела со мной поговорить.
Марат кивнул, в его взгляде уже зажглась холодная искра понимания. Он превращался из охотника в тактика.
— Будет сделано, Эльдар Русланович.
Когда дверь закрылась, я снова остался наедине с тишиной и четырьмя буквами на бумаге.
«Простить я ее, возможно, и мог бы», — подумал я, вспоминая свою слабовольную мать и её тихие слезы. Но я не она. Я сын своего отца. И урок я усвоил навсегда: прощение без демонстрации силы — это путь в никуда. Путь к тому, чтобы тобой вытирали ноги.
Так что нет, прощения не будет. Будет выяснение причины. А потом… потом посмотрим. В конце концов, я всегда любил разбирать интересные игрушки до винтика. Чтобы понять, как они устроены. Особенно самые неожиданные.
Я и сам был такой игрушкой — дорогой, сложной и опасной. Собранный отцом из обломков детства, травм и денег. Он выковал во мне циничного и избалованного ублюдка, чьей единственной настоящей страстью стала Игра. Не карты или рулетка — это для плебеев. Игра с людьми. Высокие ставки, где на кону судьбы, репутации, жизни. Азарт, предвкушение, сладкий вкус адреналина в крови. Когда у тебя есть всё, мир стремительно выцветает, а люди начинают напоминать заводных марионеток с одним и тем же примитивным набором желаний. Ты заранее видишь ход их мыслей, слышишь ещё не сказанные слова, знаешь цену, за которую они продадут собственную душу. От этой предсказуемости сводит скулы.
И вдруг, после долгих лет, сквозь эту скуку пробилось нечто острое, живое. Интерес. Не к очередной женщине из бесконечного парада. Они были разными — блондинки, брюнетки, рыжие, я никогда не коллекционировал один тип. Я же не маньяк. Да, социопат. Да, со своими тараканами. Но не маньяк. Я просто быстро терял к ним всякий интерес. Они стирались из памяти, едва за ними закрывалась дверь. Я не мог вспомнить не только их имена, но и оттенок волос, который час назад запускал себе в пальцы. Они растворялись, как сон, не оставляя ничего, кроме легкого, быстро выветривающегося запаха духов.
Но эта… эта не растворялась. Она врезалась в сознание, как осколок. Непрошеный, острый, засевший глубоко. Она не была частью Игры — она сама стала новой, внезапной партией. С непонятными правилами и противником, который, возможно, даже не знал, что вышел к столу.
И в этом заключалась её главная ценность. И главная опасность.
Я отложил ручку и снова посмотрел в темное стекло, где мое отражение наслаивалось на огни города.
«Найди её, Марат», — мысленно повторил я.
Охота была объявлена. Но цель этой охоты была не поймать и наказать. Цель была понять. Разобрать эту новую, непонятную игрушку. И решить, что с ней делать дальше: сломать, выбросить или… оставить в своей коллекции редких, нестандартных вещей.
Прода от 11.05.2026, 12:55
ГЛАВА 7
Год спустя
Дождь в ноябре в Подмосковье был холодным, косым и затяжным. Он стучал по крышам панельных пятиэтажек на окраине районного городка, превращая дворы в огромные лужи. Две чёрные иномарки, чуждые этому унылому пейзажу, медленно двигались по пустынным улицам, в сторону частного сектора и наконец, свернув на грунтовку, остановились у последнего одноэтажного дома.
Не дом даже, а развалюха. Одноэтажный, бревенчатый, когда-то с небесно-голубыми ставнями, а теперь непонятного грязного цвета. Он стоял на отшибе, замыкая собой улицу, будто город, разрастаясь, стыдливо отвернулся от этого заброшенного пережитка прошлого. Здесь когда-то начинала жизнь молодая семья Азамата Тутаева. Потом они купили квартиру, а дом, забытый, медленно старел в одиночестве. Адрес сохранился только на конвертах старых писем и на оборотах ежегодных фотографий, которые непризнанная невестка Карима Тутаева посылала отцу мужа.
Именно сюда, когда поиски по адресу квартиры ничего на дали привел людей приказ Тутаева Карима Сабировича: «Проверьте старый дом, возможно девчонка там».
Арсен вышел из машины. За ним вышли двое мужчин с каменными выражениями на лицах, одетые в чёрные куртки. Они сразу увидели признаки жизни: свежая щепа у поленницы, притоптанная тропка до дома, слабый дымок из трубы.
Дверь оказалась старой, висевшей на одной петле и после двух сильных толчков плечом распахнулась. В нос ударил запах старости, тления, мышиного помёта и подгоревшей каши на плите. В единственной жилой комнате, у потрескивающей печи, сидела девушка.
Вероника.
Она даже не вздрогнула, лишь медленно подняла глаза. Огромные, потухшие, с глубокими тенями бессилия. Она была закутана в несколько свитеров, но её всё равно била дрожь. Она выглядела странно с прядями сиреневого и розового цвета, с чёрными тенями и тёмно сиреневого переходящего в бордовый оттенка помады на губах.
Рядом на табурете стояла кружка с чаем и кусок чёрного хлеба.
Арсен окинул взглядом обстановку. Нищета, доведённая до абсурда. Но не бомжатская, здесь была попытка порядка. Пол выметен. Посуда вымыта и расставлена на полке. На стене старая, пожелтевшая фотография молодых родителей с малышкой на руках. Счастливые лица на фоне этого же, но ещё живого дома.
—Вероника? дочь Азамата Тутаева? — спросил Арсен.
Девушка кивнула.
— Собирай вещи. Твой дед, Карим Сабирович Тутаев, хочет тебя видеть.
В её глазах не вспыхнула надежда. Вспыхнул страх, мгновенно сменённый ледяной, горькой усмешкой.
— Опоздал. Лет на пять, как минимум.
— Протянуть руку помощи никогда не поздно. Собирайся. Он предлагает крышу, еду, будущее. У тебя здесь ничего нет.
— Было. Да всё украли.
Она сказала это ровно, без эмоций, как будто говорила о погоде. Деньги, которые она вынесла из того московского кошмара, не спасли её. Страх, что их отнимут в её же хилом жилище, заставлял носить основную сумму с собой, в старом рюкзаке. Глупость, на которую толкает отчаяние. Рюкзак стащили на рынке, когда она мерила самый дешёвый джемпер. Схватили сзади, когда она снимала его с плеч и растворились в толпе. Мизерные запасы, запрятанные в доме, кончились быстро. На еду, на вещи, которые пришлось покупать заново, потому что боялась появиться в квартире, чтобы не быть застуканной людьми того монстра, у которого она стащила деньги. Покупала самое необходимое и дешёвое. Даже телефон купила в скупке на ближайшем рынке.
Этот дом, был последним её приютом, последнее что у неё было.
Арсен вновь прошёлся глазами поверх её головы. Абсолютный ноль. Нищета, из которой не было выхода. На стене пожелтевшая фотография молодых родителей, улыбающихся на фоне этого же, но живого и ухоженного дома. Ирония была горше полыни.
— Теперь у тебя будет всё. Собирайся. У тебя пять минут.
В её глазах вспыхнул животный, панический страх. Она вжалась в стул, схватилась за его спинку.
— Я… я никуда не поеду. У меня тут…
— Здесь у тебя ничего нет, кроме нищеты. И не предвидится, — голос Арсена был ровным, спокойным, но не допускающим возражений.
— Ты живёшь в таких условиях, в которых даже бомжи не живут, замерзаешь. У тебя нет денег. Так что не глупи. Дед твоя единственная родня. Он предлагает крышу, еду, будущее. Отказываться глупо.
— Когда нам нужна была помощь, мы ему не нужны были, он не ответил ни на одно письмо, ни на мамино, ни на моё, он отказался от своего сына. Мне не нужна такая родня.
— Наверное, ты права, девочка, и дед сам объяснит почему так поступил. Но сейчас ты поедешь с нами.
— Я не поеду.
— Если будешь упрямиться и не поедешь по собственной воле, мы заберём тебя силой. Если понадобится свяжем. Вряд ли ты сможешь справиться с тремя взрослыми мужчинами, на улице ещё четверо. Так что перестань сопротивляться, и собирайся. Хотя можешь ничего не брать, в доме деда твои вещи не понадобятся. Тебе купят новые.
Они наблюдали, как она, движимая инстинктом, складывает в потрёпанную спортивную сумку жалкий скарб: фотографии в рамках, пару книг, потрёпанный джемпер, кофту худи, видавшие виды джинсы, старые балетки, тёплый шарф. Её движения были механическими. Она понимала, что её не спасают. Её конфискуют. Как бесхозную вещь, которую наконец-то решились забрать на склад.
Когда она была готова, Арсен кивнул на дверь.
— Идём.
Она бросила последний взгляд на догорающие в печке дрова, на пустую кружку, на место, где ещё минуту назад стояла фотография родителей на руках с ней маленькой. Как же быстро закончилось счастье.
Её усадили в тёплую, пахнущую кожей и дорогим парфюмом машину. Арсен сел рядом. Машина тронулась, увозя её от ветхого мира, который её сжёг, в новый, который, как она чувствовала кожей, собирался её переплавить. Она не смотрела в окно. Она смотрела в пустоту перед собой, в её сжатых челюстях и опущенных ресницах читалась не покорность, а нечто другое, похожее на спящую ярость. Холодное семя будущей мести, которое пока не имело адресата, кроме всего мира.
А в Краснодаре, получив лаконичное: «Найдена в полной нищете». Карим Сабирович Тутаев отложил телефон. На его иссохшем лице не дрогнул ни один мускул. Чувство вины было роскошью, которую он давно отменил для себя. Было лишь удовлетворение от решённой задачи. Теперь можно было приступать к главному — к встраиванию этого выжившего, одичавшего экземпляра своей крови в новую, крепкую клетку под названием «будущее». И ключом к этой клетке должен был стать Эльдар Абзалов, которого, как ни странно, он любил как родного сына. Потому что этот парень был воплощением всего, о чём он мечтал увидеть в своём единственном отпрыске, но так и не увидел.
Прода от 12.05.2026, 10:44
ГЛАВА 8
Эльдар Абзалов
Прошёл год
Год, в течение которого история с официанткой Никой перешла из разряда острой досады в архив неразрешённых, но уже неактуальных дел. Мы потратили на поиски достаточно ресурсов, чтобы понять: её следы теряются на границе с Белоруссией. Дальше — тишина. Возможно, она в Европе. Возможно, где-то в глухой российской провинции. Но тратить на неё больше сил было бессмысленно и, что важнее, глупо с точки зрения репутации. Нельзя выглядеть одержимым мелкой воришкой. Я приказал свёртывать активные поиски, оставив лишь пассивные каналы наблюдения. Дело было закрыто.
Жизнь вернулась в своё мощное, предсказуемое русло. Новые сделки, новые проекты, новые, безупречно красивые и абсолютно пустые лица в моей постели. Мой процветающий регион был самым богатым на Северном Кавказе. Он лежал у моих ног, послушный и управляемый. Имея в своём арсенале Ставропольский край, где я был его полноправным хозяином и освоенный наполовину Московский регион, я мог бы уже успокоиться. Иногда казалось, что я достиг того пика, где остаётся только скука от собственного могущества. Последний год я редко наведывался на Кавказ, где была моя родина. Я всё больше укреплялся в Москве, пустил здесь корни.
В один из таких вечеров, когда я просматривал отчёты, раздался звонок. На экране высветился неизвестный номер с краснодарским кодом. Я взял трубку.
— Алло.
— Эльдар Русланович? — Голос был спокойным, уважительным, но без тени подобострастия. — С вами говорит Арсен. Я помощник Карима Сабировича Тутаева.
Тутаев. Это имя заставило меня выпрямиться в кресле, отложив планшет. Не король, конечно, — такие титулы в нашей реальности смешны. Но патриарх. Столп. Человек, чьё слово не только в Краснодарском крае, но и за его пределами значило больше иных официальных бумаг. Наши миры — мой и его, построенный на клановых связях и глубоких традициях, часто пересекались. Мы хорошо знали друг друга. Тутаев и мой отец были не только друзьями, но и дальними родственниками. Оба с жёсткими характерами, оба в девяностых возглавляли группировки, оба плечом к плечу мочили зарвавшихся и непослушных паханов.
