Он шагнул к барной стойке, с силой выдернул пробку из новой бутылки. Виски обжигал горло, но не мог заглушить жгучую тоску. Его тело, всё его существо, физически страдало от её отсутствия. Тело помнила вес её головы на своей груди по утрам. Ноздри ловили призрачный шлейф её шампуня и парфюма в пустой спальне. Он ловил себя на том, что в полубреду, в промежутке между виски и кошмарами, протягивал руку к другой стороне кровати, чтобы убедиться, что она пуста.
Он был одержим. Это была не просто любовь или тоска. Это была болезнь. Он мысленно возвращался к каждому их разговору, к каждому взгляду, выискивая намёки, признаки её лжи. Но находил лишь её искренность, её боль, её попытки достучаться до него. И это сводило с ума ещё сильнее.
Внезапно его взгляд упал на её вещи. На шёлковый платок, оставленный на спинке кресла. На книгу с закладкой, которую она не дочитала. Словно лунатик, он подошёл, взял платок. Ткань всё ещё хранила её слабый, едва уловимый запах. Он прижал его к лицу, вдыхая, и тут же почувствовал, как внутри всё сжалось от такой мучительной боли, что он чуть не застонал. Это был запах рая, который он сам же разрушил.
Его возвращение в колледж после мучительной поездки с отцом было похоже на вход в застывшую реальность. Несколько дней он приходил на занятия, механически занимая своё место в аудиториях. Его взгляд, острый и голодный, бессознательно выискивал в толпе студентов один-единственный силуэт. Он безумно соскучился по ней за те две недели, что отсутствовал в колледже.
Её не было.
В первый день он подумал, что она просто опаздывает или пропускает пару. На второй – что она избегает его, прячется. К исходу третьего дня в его груди поселилась ледяная, тяжёлая уверенность: что-то не так. Её отсутствие стало зияющей дырой, фантомной болью, которая мучила его сильнее любой реальной раны.
Он больше не мог терпеть. Его гордость, его гнев – всё было сметено первобытным, животным страхом. Он практически ворвался в кабинет Стефании Росс, не дав секретарю даже поднять трубку.
– Где она? – его вопрос прозвучал хриплым, не терпящим возражений голосом.
Стефания подняла на него взгляд, холодный и бесстрастный.
В её руках был тонкий файл.
– Если ты о Милане Лемман, то она более не является студенткой «Грейс-Холла», – произнесла она ровным, административным тоном. – Она успешно защитила дипломную работу досрочно, и покинула стены учебного заведения.
– Кто позволил? – прохрипел он, упираясь ладонями в её стол.
– Она написала заявление. Совет рассмотрел, её дипломная работа была готова, и все решили, что не имеет смысла держать её здесь ещё почти два месяца под издевательствами твоих вассалов.
Воздух вырвался из его лёгких, словно от удара в солнечное сплетение. Защитилась? Ушла? Это было невозможно. Она не могла просто взять и исчезнуть.
– Когда? — это было всё, что он смог выдавить из себя.
– Десять дней назад, – ответила Стефания, наблюдая за ним и стараясь скрыть какое горькое впечатление на неё произвело его страдание.
Она сделала паузу, испытывая огромную жалость к своему любимому племяннику.
– Прощаясь она просила передать слова, которые я передаю тебе дословно. – Стефания замолчала, не зная слышит он её или настолько погрузился в свою боль, что потерял связь с реальностью.
– Что? Что она сказала. – Наконец, выдавил он из себя отрывая от окна и переводя затуманенный взгляд на родственницу.
– Она сказала: – чтобы он обо мне не думал, но это я спасла ему жизнь. И я всегда любила его и люблю. Всегда с первой минуты, как только увидела. – Профессор Росс замолчала и Макс ощутил, как его мир рухнул. Слова Стефании прозвучали как приговор, оглушительный и окончательный. «Спасла ему жизнь». «Люблю его». Они вонзились в него острее ножа, разрывая на части всё, что он считал правдой.
Он отступил на шаг, спина его наткнулась на косяк двери. Звенящая тишина заполнила его голову, поглощая все другие звуки. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Он видел не кабинет, а ту комнату, где он разорвал их чувства на части. Её глаза, полные слёз. И теперь он понимал – это были слёзы не от страха или вины. Это были слёзы от любви, которую он отверг, от правды, которую он отказался услышать.
«Она спасла мне жизнь».
Воспоминания, обрывки, тени – всё смешалось в кровавый вихрь. Не её мать с хлыстом, а она, маленькая, выглядывающая из полуприкрытых дверей кладовки. Не ненависть в её глазах, а жалость. И прощение. Прощение, которого он не заслужил.
Он не помнил, как вышел из кабинета. Он шёл по коридорам, и стены, казалось, сходились, чтобы раздавить его. Её слова эхом отдавались в его черепе, с каждым ударом сердца вбивая в него новую порцию невыносимой боли.
Он потерял её. Не временно. Не в приступе ярости, которую можно было бы излечить покаянием. Он потерял её навсегда. Она ушла, унося с собой его последний шанс на искупление, на свет, на спасение. Она ушла, любя его. И в этом был самый страшный, самый изощрённый приговор.
Каким-то чудом он дошёл до дома и оказался в своём кабинете, дверь захлопнулась, гнетущая тишина поглотила его. Он стоял посреди комнаты, и его тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь. По щекам текли слёзы – первые настоящие слёзы за долгие годы, солёные и горькие, как яд раскаяния.
Он был разбит. Не просто побеждён, а уничтожен. Его гордыня, его ярость, его наследие, всё рассыпалось в прах перед простыми словами девушки, которую он оттолкнул. Он был королём, который добровольно сорвал с себя корону и растоптал её, чтобы теперь стоять на коленях посреди руин своего королевства, понимая, что единственное, что имело ценность, он сам и уничтожил. Теперь его ждала лишь бесконечная, холодная пустота. И память о её взгляде. И тихие, проклятые слова: Я всегда любила его. С того самого момента как увидела в первый раз.
Его размышления прервал тихий, почтительный стук в дверь. С тех пор как Лана ушла из этого дома он не закрывал входную дверь. К нему мог войти любой. Но ему было всё равно.
В кабинет без лишнего шума вошёл Николас, личный камердинер и правая рука его отца, Уильяма Рудклифа. Мужчина в безупречном костюме, с лицом, не выражавшим никаких эмоций, остановился на почтительном расстоянии.
– Сэр, – его голос, как всегда, был безразлично-почтительным. – Их сиятельство герцог Эдвард Рудклиф ожидает вас на ужин. За вами прислали машину.
Макс медленно обернулся. Он пил уже много дней. Иногда спал иногда бодрствовал несколько дней подряд. Его взгляд, мутный от алкоголя и от бессонницы, был полон немого вопроса.
– «Ожидает»? – он хрипло рассмеялся. – Или приказывает?
– Их сиятельство выразил надежду, что вы почтите семейный ужин своим присутствием, – ответил Николас, не обращая внимание на скептицизм молодого графа. – Он просил передать, что вопрос носит неотложный характер. Касается текущей ситуации.
Макс понял, что это не просьба. Это был приказ, переданный через слугу, чтобы лишний раз унизить его, напомнить о его месте. Гнев закипел в нём с новой силой, но на этот раз холодный и ясный. Он кивнул, не говоря ни слова.
Час спустя, приведённый в относительный порядок, но неспособный скрыть запах алкоголя и лихорадочный блеск в глазах, Макс стоял в кабинете своего отца в родовом поместье Рудклифов. Уильям сидел за своим массивным дубовым столом, он был один. Деда, могущественного герцога Эдварда, здесь не было. Он никогда не опустился бы до личных разборок с внуком. Он действовал через сына, так было принято много лет назад.
Уильям поднял на него взгляд. В его глазах не было ни отцовской теплоты, ни даже разочарования. Был лишь холодный, аналитический расчёт.
– Выглядишь ужасно, – констатировал он, отложив книгу, которую держал перед собой открытой. – Это недостойно тебя. Недостойно твоего статуса.
Макс молча опустился в кресло напротив и положив на колени руки сжал их в кулаки.
– Твоё нынешнее поведение не поддаётся оправданию. Дед недоволен. Неужели это всё из-за какой-то простушки?
Макс молча продолжал рассматривать свои кулаки.
– Твоя зацикленность на этой девушке зашла слишком далеко, – продолжил Уильям. – Мы отправляли тебя в «Грейс-Холл» с чётким заданием: найти дочь Джеймса Сеймура, вывести её на чистую воду и уничтожить. Отомстить за то, что они сделали с тобой.
Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание сына.
– Вместо этого ты что сделал? Ты позволил какой-то безродной девчонке одурачить себя. Публично связался с ней. Вознёс её. А когда наконец понял, что она тебе не пара, – устроил истерику и вышвырнул, обратив на себя всеобщее внимание и сделав Рудклифов посмешищем.
Уильям поднялся и подошёл к окну, глядя на безупречные газоны своего поместья, символизирующие столетия безупречного контроля.
– Твоё поведение, Максимилиан, не просто разочаровывает. Оно ставит под сомнение саму систему ценностей, на которой держится всё это, – он сделал широкий жест, охватывающий поместье.
– Репутация – это не просто слово. Это валюта, которую наши предки копили веками. И ты одним своим неподобающим видом и публичными сценами занимаешься её инфляцией.
– Можешь расслабиться, отец, публичных сцен больше не будет.
Уильям обернулся, его взгляд, холодный и тяжёлый, упал на сына.
– Эдвард крайне озабочен. Он видит в твоей слабости не просто дурной вкус, а фундаментальную слабину характера. А характер – это единственное, что отличает нас от низших сословий. Тех, кто руководствуются сиюминутными страстями.
Он сделал паузу, подбирая слова, каждое из которых должно было ранить больнее любого упрёка.
— Мы отправляли тебя в «Грейс-Холл» не впадать в любовные игры. Мы доверили тебе миссию. Возможность доказать, что ты – плоть от плоти этой семьи, что ты понимаешь, что долг и наследие важнее личных чувств. Что ты способен мыслить стратегически. Холодно. Рационально. Как Рудклиф.
Он приблизился, понизив голос до опасного, почти интимного шёпота, полного презрения.
– А ты что сделал? Ты позволил чувствам взять над тобой верх, позволил девчонке вертеть тобой как каким-то пай-мальчиком. Ты публично вознёс её, а потом, когда твои чувства оказались обмануты, устроил истерику на весь кампус, как какой-то лавочник, а не будущий герцог. Ты думал хоть на секунду о последствиях? Если ты не возьмёшь себя в руки и не прекратишь пьянствовать тогда нам придётся отправить тебя на лечение в клинику.
Дед и я тоже, считаем, что твоё поведение ставит под удар наши планы. Стабильность. Репутацию. Герцог недоволен. Он считает, что ты не готов принять бразды правления. А ты уже объявлен. Коронован, так сказать.
Он обернулся, и его взгляд стал острым, как бритва.
– Поэтому ты немедленно прекращаешь это саморазрушение. Приводишь себя в порядок. И начинаешь исправлять ошибки. Первым делом – ты найдёшь эту Сеймур. Узнаешь, где она и что замышляет. А затем ты устранишь угрозу, которую она представляет. Раз и навсегда. Так, как должно было быть сделано изначально.
Тихо. Эффективно. Безупречно. Так, как и подобает поступать Рудклифу. Не как мститель, а как хирург, удаляющий раковую опухоль. Это твой долг. Не только перед семьёй. Но и перед самим собой – доказать, что ты способен на большее, чем на детские обиды.
Макс молча кивнул и, не прощаясь, развернулся и вышел. Его шаги эхом отдавались в тишине коридоров поместья.
Он остался один на заднем сиденье Rolls-Royce, который вёз его обратно не в тот дом, где он был недолго счастлив, а в его личную тюрьму на Белгрейв-сквер. Его мир, и так уже лежавший в руинах, теперь окончательно рассыпался.
Он понимал теперь. Его одержимость перешла в новую, ещё более мучительную стадию. Он был одержим не только ею, но и вопросом: кто он? Орудие мести в руках отца и деда? Или он всё же человек, способный на собственную боль, свои ошибки и своё искупление?
И единственным человеком, который понимал его боль, была та, кого он сам же и приговорил к смерти.
Шесть месяцев спустя
Лондон был укутан удушающим одеялом промозглого тумана. Он впитывал сырость города, как губка, и она проникала глубоко внутрь, к самым костям, к самому сердцу, превращаясь в лёд.
Особняк Рудклифов в Челси был не домом. Это была крепость. С холодными, безупречными интерьерами, молчаливой прислугой и давящей, невысказанной историей, что витала в воздухе, смешиваясь с запахом старого дерева и дорогого виски.
Макс Рудклиф стоял у камина в кабинете, но огонь не мог прогнать холод, который он носил в себе. В руке он сжимал бокал с виски, но не пил, потому что независимо от количества выпитого он не пьянел. Алкоголь больше не приносил забвения, лишь обострял чувство пустоты и ярости, что медленно разъедала его изнутри.
Прошло шесть месяцев.
Сто восемьдесят один день. Он тоже вёл счёт. Каждый день был напоминанием о её предательстве. О её побеге. О том, как она посмотрела на него в последний раз с какой-то проклятой жалостью, которой он не просил и которую ненавидел больше всего на свете.
Дверь кабинета открылась без стука. Вошёл Уильям Рудклиф, его отец. Безупречный, как всегда, в тёмном костюме, его лицо – маска холодной, неоспоримой власти.
– Ты опаздываешь на встречу с представителями совета директоров, Максимилиан. Они ждут. Мы уже говорили об этом, но ты похоже не внял голосу разума. Твоё поведение по -прежнему непредсказуемо. Это беспокоит.
Макс не повернулся. Он уставился на пламя в камине, чувствуя, как знакомое, чёрное бешенство закипает у него в груди.
– Пусть ждут, – его голос прозвучал хрипло, низко, почти как рычание. – Или им так не терпится посмотреть на нового приручённого зверя в клетке?
Уильям медленно приблизился, его шаги были бесшумны благодаря персидскому ковру.
– Зверя приручают для того, чтобы он возглавил прайд. Не забывай, кто ты. Ты – Рудклиф. Наследник «Братства». Твои личные неудачи не должны влиять на дела семьи и тем более не должны выставляться на показ тем, кто стоит ниже тебя.
Макс резко развернулся. Его глаза, холодные, от застывшей в них пустоты, встретились с ледяным взглядом отца.
– Какие дела? О каких делах ты говоришь? О тех, где мы уничтожаем конкурентов? Или о тех, где мы стираем с лица земли целые семьи? – он выплюнул слова, полные яда, наблюдая за реакцией отца.
Тот даже не дрогнул. Лишь тонкая, почти невидимая улыбка тронула уголки его губ.
– Выживает сильнейший. Это основа нашего мира, которую ты, как мне казалось, усвоил. Или та девушка Лана окончательно свела тебя с ума? Теперь уже даже дед знает, что ты знал, что она дочь нашего врага, но скрыл это от нас. Она должна была стать инструментом и ничем больше, а ты…
Имя её, произнесённое его отцом, сработало как красная тряпка. Макс с силой швырнул бокал в камин. Хрусталь разбился о мрамор с оглушительным треском, виски шипящим пламенем вспыхнуло на поленьях.
– Не смей говорить о ней! – его голос сорвался на крик животной боли.
– Ты не знаешь о ней ничего!
– Я знаю всё, что мне нужно знать, –холодно парировал Уильям. – Она сбежала. К своему настоящему отцу. Она использовала тебя и выбросила, как мусор, когда появилась лучшая возможность. И ты, вместо того чтобы стереть их обоих в порошок, ноешь здесь, как мальчишка с разбитым сердцем. Ты разочаровываешь меня, сын.
Он был одержим. Это была не просто любовь или тоска. Это была болезнь. Он мысленно возвращался к каждому их разговору, к каждому взгляду, выискивая намёки, признаки её лжи. Но находил лишь её искренность, её боль, её попытки достучаться до него. И это сводило с ума ещё сильнее.
Внезапно его взгляд упал на её вещи. На шёлковый платок, оставленный на спинке кресла. На книгу с закладкой, которую она не дочитала. Словно лунатик, он подошёл, взял платок. Ткань всё ещё хранила её слабый, едва уловимый запах. Он прижал его к лицу, вдыхая, и тут же почувствовал, как внутри всё сжалось от такой мучительной боли, что он чуть не застонал. Это был запах рая, который он сам же разрушил.
Его возвращение в колледж после мучительной поездки с отцом было похоже на вход в застывшую реальность. Несколько дней он приходил на занятия, механически занимая своё место в аудиториях. Его взгляд, острый и голодный, бессознательно выискивал в толпе студентов один-единственный силуэт. Он безумно соскучился по ней за те две недели, что отсутствовал в колледже.
Её не было.
В первый день он подумал, что она просто опаздывает или пропускает пару. На второй – что она избегает его, прячется. К исходу третьего дня в его груди поселилась ледяная, тяжёлая уверенность: что-то не так. Её отсутствие стало зияющей дырой, фантомной болью, которая мучила его сильнее любой реальной раны.
Он больше не мог терпеть. Его гордость, его гнев – всё было сметено первобытным, животным страхом. Он практически ворвался в кабинет Стефании Росс, не дав секретарю даже поднять трубку.
– Где она? – его вопрос прозвучал хриплым, не терпящим возражений голосом.
Стефания подняла на него взгляд, холодный и бесстрастный.
В её руках был тонкий файл.
– Если ты о Милане Лемман, то она более не является студенткой «Грейс-Холла», – произнесла она ровным, административным тоном. – Она успешно защитила дипломную работу досрочно, и покинула стены учебного заведения.
– Кто позволил? – прохрипел он, упираясь ладонями в её стол.
– Она написала заявление. Совет рассмотрел, её дипломная работа была готова, и все решили, что не имеет смысла держать её здесь ещё почти два месяца под издевательствами твоих вассалов.
Воздух вырвался из его лёгких, словно от удара в солнечное сплетение. Защитилась? Ушла? Это было невозможно. Она не могла просто взять и исчезнуть.
– Когда? — это было всё, что он смог выдавить из себя.
– Десять дней назад, – ответила Стефания, наблюдая за ним и стараясь скрыть какое горькое впечатление на неё произвело его страдание.
Она сделала паузу, испытывая огромную жалость к своему любимому племяннику.
– Прощаясь она просила передать слова, которые я передаю тебе дословно. – Стефания замолчала, не зная слышит он её или настолько погрузился в свою боль, что потерял связь с реальностью.
– Что? Что она сказала. – Наконец, выдавил он из себя отрывая от окна и переводя затуманенный взгляд на родственницу.
– Она сказала: – чтобы он обо мне не думал, но это я спасла ему жизнь. И я всегда любила его и люблю. Всегда с первой минуты, как только увидела. – Профессор Росс замолчала и Макс ощутил, как его мир рухнул. Слова Стефании прозвучали как приговор, оглушительный и окончательный. «Спасла ему жизнь». «Люблю его». Они вонзились в него острее ножа, разрывая на части всё, что он считал правдой.
Он отступил на шаг, спина его наткнулась на косяк двери. Звенящая тишина заполнила его голову, поглощая все другие звуки. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Он видел не кабинет, а ту комнату, где он разорвал их чувства на части. Её глаза, полные слёз. И теперь он понимал – это были слёзы не от страха или вины. Это были слёзы от любви, которую он отверг, от правды, которую он отказался услышать.
«Она спасла мне жизнь».
Воспоминания, обрывки, тени – всё смешалось в кровавый вихрь. Не её мать с хлыстом, а она, маленькая, выглядывающая из полуприкрытых дверей кладовки. Не ненависть в её глазах, а жалость. И прощение. Прощение, которого он не заслужил.
Он не помнил, как вышел из кабинета. Он шёл по коридорам, и стены, казалось, сходились, чтобы раздавить его. Её слова эхом отдавались в его черепе, с каждым ударом сердца вбивая в него новую порцию невыносимой боли.
Он потерял её. Не временно. Не в приступе ярости, которую можно было бы излечить покаянием. Он потерял её навсегда. Она ушла, унося с собой его последний шанс на искупление, на свет, на спасение. Она ушла, любя его. И в этом был самый страшный, самый изощрённый приговор.
Каким-то чудом он дошёл до дома и оказался в своём кабинете, дверь захлопнулась, гнетущая тишина поглотила его. Он стоял посреди комнаты, и его тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь. По щекам текли слёзы – первые настоящие слёзы за долгие годы, солёные и горькие, как яд раскаяния.
Он был разбит. Не просто побеждён, а уничтожен. Его гордыня, его ярость, его наследие, всё рассыпалось в прах перед простыми словами девушки, которую он оттолкнул. Он был королём, который добровольно сорвал с себя корону и растоптал её, чтобы теперь стоять на коленях посреди руин своего королевства, понимая, что единственное, что имело ценность, он сам и уничтожил. Теперь его ждала лишь бесконечная, холодная пустота. И память о её взгляде. И тихие, проклятые слова: Я всегда любила его. С того самого момента как увидела в первый раз.
Прода от 01.12.2025, 16:19
ГЛАВА 4
Его размышления прервал тихий, почтительный стук в дверь. С тех пор как Лана ушла из этого дома он не закрывал входную дверь. К нему мог войти любой. Но ему было всё равно.
В кабинет без лишнего шума вошёл Николас, личный камердинер и правая рука его отца, Уильяма Рудклифа. Мужчина в безупречном костюме, с лицом, не выражавшим никаких эмоций, остановился на почтительном расстоянии.
– Сэр, – его голос, как всегда, был безразлично-почтительным. – Их сиятельство герцог Эдвард Рудклиф ожидает вас на ужин. За вами прислали машину.
Макс медленно обернулся. Он пил уже много дней. Иногда спал иногда бодрствовал несколько дней подряд. Его взгляд, мутный от алкоголя и от бессонницы, был полон немого вопроса.
– «Ожидает»? – он хрипло рассмеялся. – Или приказывает?
– Их сиятельство выразил надежду, что вы почтите семейный ужин своим присутствием, – ответил Николас, не обращая внимание на скептицизм молодого графа. – Он просил передать, что вопрос носит неотложный характер. Касается текущей ситуации.
Макс понял, что это не просьба. Это был приказ, переданный через слугу, чтобы лишний раз унизить его, напомнить о его месте. Гнев закипел в нём с новой силой, но на этот раз холодный и ясный. Он кивнул, не говоря ни слова.
Час спустя, приведённый в относительный порядок, но неспособный скрыть запах алкоголя и лихорадочный блеск в глазах, Макс стоял в кабинете своего отца в родовом поместье Рудклифов. Уильям сидел за своим массивным дубовым столом, он был один. Деда, могущественного герцога Эдварда, здесь не было. Он никогда не опустился бы до личных разборок с внуком. Он действовал через сына, так было принято много лет назад.
Уильям поднял на него взгляд. В его глазах не было ни отцовской теплоты, ни даже разочарования. Был лишь холодный, аналитический расчёт.
– Выглядишь ужасно, – констатировал он, отложив книгу, которую держал перед собой открытой. – Это недостойно тебя. Недостойно твоего статуса.
Макс молча опустился в кресло напротив и положив на колени руки сжал их в кулаки.
– Твоё нынешнее поведение не поддаётся оправданию. Дед недоволен. Неужели это всё из-за какой-то простушки?
Макс молча продолжал рассматривать свои кулаки.
– Твоя зацикленность на этой девушке зашла слишком далеко, – продолжил Уильям. – Мы отправляли тебя в «Грейс-Холл» с чётким заданием: найти дочь Джеймса Сеймура, вывести её на чистую воду и уничтожить. Отомстить за то, что они сделали с тобой.
Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание сына.
– Вместо этого ты что сделал? Ты позволил какой-то безродной девчонке одурачить себя. Публично связался с ней. Вознёс её. А когда наконец понял, что она тебе не пара, – устроил истерику и вышвырнул, обратив на себя всеобщее внимание и сделав Рудклифов посмешищем.
Уильям поднялся и подошёл к окну, глядя на безупречные газоны своего поместья, символизирующие столетия безупречного контроля.
– Твоё поведение, Максимилиан, не просто разочаровывает. Оно ставит под сомнение саму систему ценностей, на которой держится всё это, – он сделал широкий жест, охватывающий поместье.
– Репутация – это не просто слово. Это валюта, которую наши предки копили веками. И ты одним своим неподобающим видом и публичными сценами занимаешься её инфляцией.
– Можешь расслабиться, отец, публичных сцен больше не будет.
Уильям обернулся, его взгляд, холодный и тяжёлый, упал на сына.
– Эдвард крайне озабочен. Он видит в твоей слабости не просто дурной вкус, а фундаментальную слабину характера. А характер – это единственное, что отличает нас от низших сословий. Тех, кто руководствуются сиюминутными страстями.
Он сделал паузу, подбирая слова, каждое из которых должно было ранить больнее любого упрёка.
— Мы отправляли тебя в «Грейс-Холл» не впадать в любовные игры. Мы доверили тебе миссию. Возможность доказать, что ты – плоть от плоти этой семьи, что ты понимаешь, что долг и наследие важнее личных чувств. Что ты способен мыслить стратегически. Холодно. Рационально. Как Рудклиф.
Он приблизился, понизив голос до опасного, почти интимного шёпота, полного презрения.
– А ты что сделал? Ты позволил чувствам взять над тобой верх, позволил девчонке вертеть тобой как каким-то пай-мальчиком. Ты публично вознёс её, а потом, когда твои чувства оказались обмануты, устроил истерику на весь кампус, как какой-то лавочник, а не будущий герцог. Ты думал хоть на секунду о последствиях? Если ты не возьмёшь себя в руки и не прекратишь пьянствовать тогда нам придётся отправить тебя на лечение в клинику.
Дед и я тоже, считаем, что твоё поведение ставит под удар наши планы. Стабильность. Репутацию. Герцог недоволен. Он считает, что ты не готов принять бразды правления. А ты уже объявлен. Коронован, так сказать.
Он обернулся, и его взгляд стал острым, как бритва.
– Поэтому ты немедленно прекращаешь это саморазрушение. Приводишь себя в порядок. И начинаешь исправлять ошибки. Первым делом – ты найдёшь эту Сеймур. Узнаешь, где она и что замышляет. А затем ты устранишь угрозу, которую она представляет. Раз и навсегда. Так, как должно было быть сделано изначально.
Тихо. Эффективно. Безупречно. Так, как и подобает поступать Рудклифу. Не как мститель, а как хирург, удаляющий раковую опухоль. Это твой долг. Не только перед семьёй. Но и перед самим собой – доказать, что ты способен на большее, чем на детские обиды.
Макс молча кивнул и, не прощаясь, развернулся и вышел. Его шаги эхом отдавались в тишине коридоров поместья.
Он остался один на заднем сиденье Rolls-Royce, который вёз его обратно не в тот дом, где он был недолго счастлив, а в его личную тюрьму на Белгрейв-сквер. Его мир, и так уже лежавший в руинах, теперь окончательно рассыпался.
Он понимал теперь. Его одержимость перешла в новую, ещё более мучительную стадию. Он был одержим не только ею, но и вопросом: кто он? Орудие мести в руках отца и деда? Или он всё же человек, способный на собственную боль, свои ошибки и своё искупление?
И единственным человеком, который понимал его боль, была та, кого он сам же и приговорил к смерти.
Прода от 01.12.2025, 16:26
ГЛАВА 5
Шесть месяцев спустя
Лондон был укутан удушающим одеялом промозглого тумана. Он впитывал сырость города, как губка, и она проникала глубоко внутрь, к самым костям, к самому сердцу, превращаясь в лёд.
Особняк Рудклифов в Челси был не домом. Это была крепость. С холодными, безупречными интерьерами, молчаливой прислугой и давящей, невысказанной историей, что витала в воздухе, смешиваясь с запахом старого дерева и дорогого виски.
Макс Рудклиф стоял у камина в кабинете, но огонь не мог прогнать холод, который он носил в себе. В руке он сжимал бокал с виски, но не пил, потому что независимо от количества выпитого он не пьянел. Алкоголь больше не приносил забвения, лишь обострял чувство пустоты и ярости, что медленно разъедала его изнутри.
Прошло шесть месяцев.
Сто восемьдесят один день. Он тоже вёл счёт. Каждый день был напоминанием о её предательстве. О её побеге. О том, как она посмотрела на него в последний раз с какой-то проклятой жалостью, которой он не просил и которую ненавидел больше всего на свете.
Дверь кабинета открылась без стука. Вошёл Уильям Рудклиф, его отец. Безупречный, как всегда, в тёмном костюме, его лицо – маска холодной, неоспоримой власти.
– Ты опаздываешь на встречу с представителями совета директоров, Максимилиан. Они ждут. Мы уже говорили об этом, но ты похоже не внял голосу разума. Твоё поведение по -прежнему непредсказуемо. Это беспокоит.
Макс не повернулся. Он уставился на пламя в камине, чувствуя, как знакомое, чёрное бешенство закипает у него в груди.
– Пусть ждут, – его голос прозвучал хрипло, низко, почти как рычание. – Или им так не терпится посмотреть на нового приручённого зверя в клетке?
Уильям медленно приблизился, его шаги были бесшумны благодаря персидскому ковру.
– Зверя приручают для того, чтобы он возглавил прайд. Не забывай, кто ты. Ты – Рудклиф. Наследник «Братства». Твои личные неудачи не должны влиять на дела семьи и тем более не должны выставляться на показ тем, кто стоит ниже тебя.
Макс резко развернулся. Его глаза, холодные, от застывшей в них пустоты, встретились с ледяным взглядом отца.
– Какие дела? О каких делах ты говоришь? О тех, где мы уничтожаем конкурентов? Или о тех, где мы стираем с лица земли целые семьи? – он выплюнул слова, полные яда, наблюдая за реакцией отца.
Тот даже не дрогнул. Лишь тонкая, почти невидимая улыбка тронула уголки его губ.
– Выживает сильнейший. Это основа нашего мира, которую ты, как мне казалось, усвоил. Или та девушка Лана окончательно свела тебя с ума? Теперь уже даже дед знает, что ты знал, что она дочь нашего врага, но скрыл это от нас. Она должна была стать инструментом и ничем больше, а ты…
Имя её, произнесённое его отцом, сработало как красная тряпка. Макс с силой швырнул бокал в камин. Хрусталь разбился о мрамор с оглушительным треском, виски шипящим пламенем вспыхнуло на поленьях.
– Не смей говорить о ней! – его голос сорвался на крик животной боли.
– Ты не знаешь о ней ничего!
– Я знаю всё, что мне нужно знать, –холодно парировал Уильям. – Она сбежала. К своему настоящему отцу. Она использовала тебя и выбросила, как мусор, когда появилась лучшая возможность. И ты, вместо того чтобы стереть их обоих в порошок, ноешь здесь, как мальчишка с разбитым сердцем. Ты разочаровываешь меня, сын.
