– Нет, Макс, всё окей, – поспешно сказал один из них, отступая. – Просто... разговор был.
– Считай, что он закончен, – констатировал Макс, не повышая голоса. Он даже не смотрел на них, его взгляд был прикован к Лане, оценивая, не причинили ли ей вреда.
– Передайте Дилону, что, если ещё хоть раз он пошлёт к ней кого-то с вопросами, тогда ему придётся держать передо мной ответ. Возможно, он забыл что за этим последует. Напомните ему. А вас увижу ещё раз оторву яйца.
Парни что-то невнятно пробормотали и быстро ушли.
Макс подошёл к Лане. Его лицо снова стало непроницаемым.
– Всё в порядке?
– Да, – выдохнула она, стараясь справиться с дрожью. – Спасибо.
– Не ходи одна в это время. Кампус не самое безопасное место вечером, – он бросил это короткое указание и, кивнув, пошёл дальше по направлению к дому, не дожидаясь её.
Он вёл себя как обычно – холодно, отстранённо, как будто того дня, когда он видел её растерянность, и той ночи, когда она видела его уязвимость, никогда не было. И это было к лучшему. Это возвращало их в знакомые, хоть и непростые, рамки.
Но для Ланы всё было иначе. Видя, как легко он разогнал этих двоих, как они его боялись, она снова ощутила тот разрыв. Тот мальчик из подвала и этот уверенный в себе наследник «Львов» они не сходились в её голове в одно целое. Это заставляло её смотреть на него с ещё большим любопытством и внутренним смятением.
Она снова надела маску обычной студентки, отодвинув свои воспоминания в самый дальний угол сознания. Закрыла их на ключ, а ключ выбросила в океан.
Поводом для сдвига стал неожиданный визит Карины. Она вломилась в дом без стука и без приглашения, пышущая обидой и яростью. Макс и Лана молча завтракали за молчанием пряча истинные чувства.
– Вот значит, как! – её голос в тишине дома звенел, как лезвие при заточке.
– Похоже, правду говорят, что вы уже пара. И как эта нахлебница из общежития расплачивается с тобой? Или это у тебя такой новый вид благотворительности, Макс? Что, молчишь? Хороша она в постели или такая же недотёпа, как во всём? Ты не забыл, дорогой, что мы помолвлены? Думаешь, твой дед обрадуется, когда узнает, что наследный внук лорда Рудклифа приютил в своём доме шалаву, дворняжку безродную, место которой на помойке.
Макс даже не взглянул на неё. Он отпил глоток кофе и медленно с тихим, но чётким стуком, который прозвучал громче любого крика, поставил чашку на стол. Когда он поднял глаза, в них застыл холодный гнев и ледяное спокойствие, от которого у Карины перехватило дыхание.
– Ты забыла, где находишься, – произнёс он тихо, но так, что каждое слово отдавалось металлом. – Ты с кем так разговариваешь. Выйди, и, если хочешь продолжить разговор, зайди как положено по статусу.
– Макс, я...
– Выйди.
Его тон вызвал даже у Ланы дрожь в коленях. Карина, побледнев на секунду потеряла дар речи. Вся её позёрская храбрость испарилась, плечи поникли, спина сутулилась. Теперь она была похожа на подчинённую, преклонённую перед его абсолютной, неоспоримой властью. Молча, с сомкнутыми губами она вышла за дверь.
Лана была уверена, что после такого унижения она больше не вернётся.
Через минуту раздался вежливый, стук.
Макс не спеша доел свой завтрак, затем кивнул Лане:
–продолжай, не обращай внимания. Только после этого негромко сказал: – войди.
Карина вошла, сжав руки в кулаки. Она больше не смотрела на Лану.
– Макс, прости, я...
– Ты нарушила моё личное пространство и оскорбила Лану, а она находится под моей защитой – перебил он её, его голос был ровным и безэмоциональным, как чтение приговора. – Твои эмоции – это только твои проблемы, не делай их моими. У тебя есть минута, чтобы сказать то, для чего ты здесь и убраться отсюда.
– Я просто не понимаю, что происходит! – в голосе Карины послышались слёзы, но они не произвели на него никакого впечатления. – Почему она здесь? Все только и говорят об этом! Я выгляжу так, как будто больше не нужна тебе.
– Тебя никто не заставляет слушать сплетни, – парировал он. – Я не удивлюсь если ты сама распускаешь их. Если у тебя всё, то я больше тебя не задерживаю.
Он посмотрел на Карину, и та непроизвольно отступила на шаг.
– Так мы ещё пара? – спросила она дрожащим голосом.
– Я пока не расторг помолвку, но собираюсь сделать это в ближайшее время. А теперь, дорогая, твоё время закончилось. Надеюсь, ты всё поняла и будешь вести себя как подобает женщине твоего статуса.
– Да, – прошептала она.
— Отлично. Можешь идти.
Карина кивнула и, гневно сверкнув на Лану глазами, выбежала из дома.
Дверь закрылась. В комнате снова воцарилась тишина. Лана сидела, не двигаясь, поражённая не столько грубостью Карины, сколько демонстрацией абсолютной власти Макса. Он даже не повысил голос, но его авторитет был осязаем, как стена.
Через минуту повернулся к Лане. Его лицо по-прежнему было маской невозмутимости.
– Извини за этот спектакль. Больше тебя никто не обидит.
Лана кивнула, не зная, что сказать. На этом разговор закончится. Макс и так сказал больше, чем обычно.
Но когда он вышел из кухни, атмосфера между ними уже изменилась. Макс не стал мягче. Он стал яснее, показав ей ту силу, которая держала весь колледж в повиновении. И теперь часть этой силы была направлена на защиту её.
И для Ланы, которая всю жизнь была никем, это осознание было мощнее романтических признаний. Он не просил её доверия. Он потребовал его. И она, сама того не желая, начала его ему давать.
После ухода Карины в доме повисла густая, звенящая тишина. Она была тяжелее и значительнее, чем прежнее неловкое молчание. Теперь в воздухе витали обрывки фраз: «нахлебница из общежития», «шалава», «дворняжка», «под моей защитой».
Макс не смотрел на Лану. Он подошёл к панорамному окну спиной к комнате и замер, глядя на ухоженные газоны вокруг дома и дальше на цветущие кусты. Его поза – прямые плечи, сцепленные за спиной руки – была позой полководца, оценивающего поле предстоящей битвы. Он не оправдывался и не пытался загладить ситуацию. Он просто демонстрировал ей новую реальность: его слово –закон, и он только что распространил этот закон на неё.
Лана сидела за столом, остывающий кофе перед ней вдруг оказался горьким и невкусным. Она чувствовала себя одновременно униженной насмешками Карины и странно защищённой. Его холодная, безэмоциональная мощь стала для неё защитным барьером от внешнего мира. Но этот же барьер теперь отделял и его. Он был неприступной крепостью, и она оказалась заперта не снаружи, а внутри, в самых его холодных, каменных стенах.
— Спасибо, — тихо произнесла она, ломая тишину.
Он обернулся. Его взгляд был тяжёлым, анализирующим.
– Тебе не за что благодарить. То, что происходит за стенами этого дома, не должно касаться тебя. Я прослежу, чтобы так и было.
Она кивнула. Забота в его устах звучала как распоряжение тюремного надзирателя. Неприятное, щемящее чувство смешалось с облегчением.
Этот день прошёл в призрачной тишине. Они перемещались по дому, как два осторожных призрака, стараясь не пересекаться. Лана пыталась читать конспекты, но буквы расплывались перед глазами. Она ловила себя на том, что смотрит не на текст, а вспоминает его руки. На те самые руки, что всего час назад с такой невероятной, спокойной силой выдворили Карину. А те руки, которые несколько дней назад всего на несколько минут окунули её в ощущение сладкого возбуждения. Её тело тут же отозвалась, вспоминая тот не до конца забытый момент.
Её собственное тело стало для неё источником смятения. Кожа помнила каждый его случайный, мимолётный взгляд. Уши ловили малейший звук его шагов. Она ненавидела эту свою гиперчувствительность к нему, эту физиологическую осведомлённость о его присутствии, которая сводила с ума.
Макс, в свою очередь, был мрачнее обычного. Слова Карины всколыхнули то, что он старательно держал под замком. Его миссия. Его долг. И эта девушка, с её слишком умными, слишком проницательными глазами, которая смотрела на него не со страхом или подобострастием, а с какой-то непонятной, глубокой печалью, сбивала его с толку. Он ловил себя на том, что ищет её взгляд, когда она этого не видит, пытаясь разгадать загадку, которую она собой представляла. Она была помехой, слабостью, ошибкой. Но почему-то мысль о том, чтобы отправить её обратно в общежитие, под контроль к Дилону, вызывала в нём глухое, животное неприятие. Там она будет беззащитна. Дилон хоть и боится его и понимает, чем ему может грозить, если он пойдёт против Макса, но он любит риск. Не любит подчиняться и играть по чужим правилам. И это может представлять для Ланы опасность. Дилон умён и хитёр он может сотворить любую пакость чужими руками, и никто не догадается, что это его затея.
– Завтра ремонт в твоей комнате должен быть закончен, – вдруг произнёс он, отодвигая тарелку с почти нетронутой едой. – Стефания Росс приходила с утра, пока ты была на лекциях.
Лана вздрогнула. Сердце её странно и больно сжалось. Значит, всё. Её странное, мучительное, безопасное заточение подходит к концу. Она должна будет вернуться к своей старой жизни, оставив его здесь, в этой золотой клетке, с его тайнами и его одиночеством.
– Я понимаю, – выдавила она. – Спасибо за гостеприимство. Когда я должна переехать?
– Тебе сообщат. Стефания должна лично предупредить тебя.
Она кивнула.
Он посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то почти неуловимое – тень того же самого смятения, что терзало её.
– Ты сможешь приходить сюда, – сказал он неожиданно резко, как бы отдавая приказ самому себе. – Если возникнут проблемы с Дилоном или… ещё с кем-то. Дверь будет открыта.
Это было больше, чем она могла ожидать. Не «я помогу», а «дверь открыта». Это было по-прежнему по -львиному: он не бросался на помощь, но предоставлял убежище на своей территории.
Они закончили ужин в молчании. Но это молчание уже было иным. Оно было густым, насыщенным невысказанными вопросами, неозвученными притяжениями и грозовым электричеством надвигающейся развязки. Они оба чувствовали это. Оба знали, что так дальше продолжаться не может. Хрупкое перемирие было лишь затишьем перед бурей, которая должна была либо всё разрушить, либо наконец-то всё расставить по своим местам.
Лана, поднимаясь в свою комнату, понимала: завтра всё изменится. Она либо уйдёт отсюда навсегда, так и не открыв ему тайну, либо случится что-то, что уже нельзя будет остановить.
А Макс, оставшись внизу, налил себе виски и вновь подошёл к окну. Он смотрел на своё отражение в тёмном стекле – отражение человека, который привык всё контролировать. И впервые за долгое время он чувствовал, что контроль ускользает. И это пугало его гораздо больше, чем любая угроза со стороны Джеймса Сеймура.
Лана не пошла в свою комнату. Она остановилась на полпути, её рука сжала холодные перила лестницы. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Он говорил о «двери», но она чувствовала другую дверь – невидимую, слегка приоткрывшуюся между ними, едва она переступила порог его дома. И она не могла уйти, не попытавшись открыть её полностью.
Она развернулась и спустилась вниз. Её босые ноги бесшумно ступали по мягкому ковру. Макс не услышал её шаги. Он всё ещё стоял у окна, неподвижный, с бокалом в руке, погружённый в созерцание собственного отражения и тёмных садов за стеклом.
Лана остановилась в нескольких шагах от него.
– Макс.
Он обернулся медленно, будто выходя из глубокой задумчивости. Его глаза, тёмные и нечитаемые, скользнули по её лицу, по её простой футболке и спортивным шортам, по её ногам в белых носках. В его взгляде на мгновение промелькнула эмоция, которую он постарался скрыть, превратив её в настороженность.
– Лана? Что-то не так? Ты в порядке?
Она ответила не сразу некоторое время смотрела на него покусывая губки, а он не мог оторвать от них глаз. Затем нервно сглотнув произнесла:
– Ты сказал, что дверь будет открыта. Но я не хочу приходить сюда, только, когда у меня будут проблемы с Дилоном или с кем-то ещё.
Он слегка наклонил голову, изучая её. Виски в его бокале колыхнулось.
– А чего ты хочешь, милая?
Его вопрос повис в воздухе, тяжёлый и прямой. Он вырвал у неё всё ненужное, все предлоги и отговорки, оставив лишь голую, неприкрытую суть. Нужно было набраться смелости и отвечать иначе зачем было начинать.
Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Теперь их разделяло не больше метра. Она видела лёгкую тень щетины на его щеках, напряжение в уголках его губ, глубину его тёмных глаз, в которых отражалась она сама – маленькая, испуганная.
– Я хочу знать, почему ты защитил меня сначала от Дилона, теперь вот от Карины? – она смущённо втянула носом воздух и сжала губки, потом завернула их вовнутрь. Он не ответил, и она вновь заговорила.
– Почему ты это сделал? Почему взял под свою защиту? Она коснулась пальчиками обеих рук серёжек, которые он положил перед ней на столик в кафе больше месяца назад.
Он поставил бокал на подоконник. В тишине дома звук стекла прозвучал оглушительно громко.
— Потому что это моя территория, – произнёс он тихо, голос низкий, без единой нотки эмоций. – Здесь действуют мои правила. И никто не имеет права унижать того, кто живёт на этой территории.
– Даже если этот «кто-то» сам является для тебя проблемой? – её собственный голос прозвучал шёпотом.
–Особенно тогда, – его взгляд стал пристальным, почти физически ощутимым. – Слабость привлекает хищников. Я просто дал понять, что эта слабость находится под охраной более крупного хищника.
Он говорил метафорами, отгораживаясь от неё. Но Лана не отступала. Она чувствовала дрожь в коленях, но сделала ещё один, последний шаг. Теперь они стояли на расстоянии вытянутой руки, и она чувствовала исходящее от него тепло, запах его кожи, мужского парфюма, и терпкий аромат виски.
– Я не хочу быть твоей слабостью, Макс.
– А кем ты хочешь быть, малышка? – он не отодвинулся. Он просто стоял и смотрел на неё сверху и его неподвижность привлекала её похлеще любого движения.
Её сердце заколотилось ещё сильнее. Воздуха стало не хватать. Она подняла руку, медленно, давая ему время остановить её, оттолкнуть, и положила ладонь ему на грудь. Через тонкую ткань его рубашки она ощутила твёрдую мышечную пластину и ровный, сильный удар сердца. Оно билось так же часто, как её собственное.
Он замер. Всё его тело напряглось под её прикосновением, как у дикого зверя, к которому прикоснулись без разрешения. Его глаза потемнели, сузились.
– Лана, – он произнёс её имя как предупреждение. Низко и гортанно, с лёгкой хрипотцой.
– Ты сказал, чтобы я смотрела на тебя, – прошептала она, не отводя взгляда. – Я смотрю. Я вижу тебя. А ты? Ты видишь меня? Не свою слабость. Не свою проблему. Меня?
Его рука молниеносно среагировала. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья, но не для того, чтобы отбросить её руку. Он просто прижал её ладонь плотнее к своей груди, к тому бешеному ритму, что выдавал его каменное спокойствие.
– Я вижу слишком много, – прорычал он сдавленно. – Это опасно. Для тебя. Для меня.
– Я уже в опасности, – её голос дрогнул. – Я нахожусь в опасности с того момента, как впервые увидела тебя.
– Считай, что он закончен, – констатировал Макс, не повышая голоса. Он даже не смотрел на них, его взгляд был прикован к Лане, оценивая, не причинили ли ей вреда.
– Передайте Дилону, что, если ещё хоть раз он пошлёт к ней кого-то с вопросами, тогда ему придётся держать передо мной ответ. Возможно, он забыл что за этим последует. Напомните ему. А вас увижу ещё раз оторву яйца.
Парни что-то невнятно пробормотали и быстро ушли.
Макс подошёл к Лане. Его лицо снова стало непроницаемым.
– Всё в порядке?
– Да, – выдохнула она, стараясь справиться с дрожью. – Спасибо.
– Не ходи одна в это время. Кампус не самое безопасное место вечером, – он бросил это короткое указание и, кивнув, пошёл дальше по направлению к дому, не дожидаясь её.
Он вёл себя как обычно – холодно, отстранённо, как будто того дня, когда он видел её растерянность, и той ночи, когда она видела его уязвимость, никогда не было. И это было к лучшему. Это возвращало их в знакомые, хоть и непростые, рамки.
Но для Ланы всё было иначе. Видя, как легко он разогнал этих двоих, как они его боялись, она снова ощутила тот разрыв. Тот мальчик из подвала и этот уверенный в себе наследник «Львов» они не сходились в её голове в одно целое. Это заставляло её смотреть на него с ещё большим любопытством и внутренним смятением.
Она снова надела маску обычной студентки, отодвинув свои воспоминания в самый дальний угол сознания. Закрыла их на ключ, а ключ выбросила в океан.
Поводом для сдвига стал неожиданный визит Карины. Она вломилась в дом без стука и без приглашения, пышущая обидой и яростью. Макс и Лана молча завтракали за молчанием пряча истинные чувства.
– Вот значит, как! – её голос в тишине дома звенел, как лезвие при заточке.
– Похоже, правду говорят, что вы уже пара. И как эта нахлебница из общежития расплачивается с тобой? Или это у тебя такой новый вид благотворительности, Макс? Что, молчишь? Хороша она в постели или такая же недотёпа, как во всём? Ты не забыл, дорогой, что мы помолвлены? Думаешь, твой дед обрадуется, когда узнает, что наследный внук лорда Рудклифа приютил в своём доме шалаву, дворняжку безродную, место которой на помойке.
Макс даже не взглянул на неё. Он отпил глоток кофе и медленно с тихим, но чётким стуком, который прозвучал громче любого крика, поставил чашку на стол. Когда он поднял глаза, в них застыл холодный гнев и ледяное спокойствие, от которого у Карины перехватило дыхание.
– Ты забыла, где находишься, – произнёс он тихо, но так, что каждое слово отдавалось металлом. – Ты с кем так разговариваешь. Выйди, и, если хочешь продолжить разговор, зайди как положено по статусу.
– Макс, я...
– Выйди.
Его тон вызвал даже у Ланы дрожь в коленях. Карина, побледнев на секунду потеряла дар речи. Вся её позёрская храбрость испарилась, плечи поникли, спина сутулилась. Теперь она была похожа на подчинённую, преклонённую перед его абсолютной, неоспоримой властью. Молча, с сомкнутыми губами она вышла за дверь.
Лана была уверена, что после такого унижения она больше не вернётся.
Через минуту раздался вежливый, стук.
Макс не спеша доел свой завтрак, затем кивнул Лане:
–продолжай, не обращай внимания. Только после этого негромко сказал: – войди.
Карина вошла, сжав руки в кулаки. Она больше не смотрела на Лану.
– Макс, прости, я...
– Ты нарушила моё личное пространство и оскорбила Лану, а она находится под моей защитой – перебил он её, его голос был ровным и безэмоциональным, как чтение приговора. – Твои эмоции – это только твои проблемы, не делай их моими. У тебя есть минута, чтобы сказать то, для чего ты здесь и убраться отсюда.
– Я просто не понимаю, что происходит! – в голосе Карины послышались слёзы, но они не произвели на него никакого впечатления. – Почему она здесь? Все только и говорят об этом! Я выгляжу так, как будто больше не нужна тебе.
– Тебя никто не заставляет слушать сплетни, – парировал он. – Я не удивлюсь если ты сама распускаешь их. Если у тебя всё, то я больше тебя не задерживаю.
Он посмотрел на Карину, и та непроизвольно отступила на шаг.
– Так мы ещё пара? – спросила она дрожащим голосом.
– Я пока не расторг помолвку, но собираюсь сделать это в ближайшее время. А теперь, дорогая, твоё время закончилось. Надеюсь, ты всё поняла и будешь вести себя как подобает женщине твоего статуса.
– Да, – прошептала она.
— Отлично. Можешь идти.
Карина кивнула и, гневно сверкнув на Лану глазами, выбежала из дома.
Дверь закрылась. В комнате снова воцарилась тишина. Лана сидела, не двигаясь, поражённая не столько грубостью Карины, сколько демонстрацией абсолютной власти Макса. Он даже не повысил голос, но его авторитет был осязаем, как стена.
Через минуту повернулся к Лане. Его лицо по-прежнему было маской невозмутимости.
– Извини за этот спектакль. Больше тебя никто не обидит.
Лана кивнула, не зная, что сказать. На этом разговор закончится. Макс и так сказал больше, чем обычно.
Но когда он вышел из кухни, атмосфера между ними уже изменилась. Макс не стал мягче. Он стал яснее, показав ей ту силу, которая держала весь колледж в повиновении. И теперь часть этой силы была направлена на защиту её.
И для Ланы, которая всю жизнь была никем, это осознание было мощнее романтических признаний. Он не просил её доверия. Он потребовал его. И она, сама того не желая, начала его ему давать.
Прода от 12.11.2025, 12:37
ГЛАВА 40
После ухода Карины в доме повисла густая, звенящая тишина. Она была тяжелее и значительнее, чем прежнее неловкое молчание. Теперь в воздухе витали обрывки фраз: «нахлебница из общежития», «шалава», «дворняжка», «под моей защитой».
Макс не смотрел на Лану. Он подошёл к панорамному окну спиной к комнате и замер, глядя на ухоженные газоны вокруг дома и дальше на цветущие кусты. Его поза – прямые плечи, сцепленные за спиной руки – была позой полководца, оценивающего поле предстоящей битвы. Он не оправдывался и не пытался загладить ситуацию. Он просто демонстрировал ей новую реальность: его слово –закон, и он только что распространил этот закон на неё.
Лана сидела за столом, остывающий кофе перед ней вдруг оказался горьким и невкусным. Она чувствовала себя одновременно униженной насмешками Карины и странно защищённой. Его холодная, безэмоциональная мощь стала для неё защитным барьером от внешнего мира. Но этот же барьер теперь отделял и его. Он был неприступной крепостью, и она оказалась заперта не снаружи, а внутри, в самых его холодных, каменных стенах.
— Спасибо, — тихо произнесла она, ломая тишину.
Он обернулся. Его взгляд был тяжёлым, анализирующим.
– Тебе не за что благодарить. То, что происходит за стенами этого дома, не должно касаться тебя. Я прослежу, чтобы так и было.
Она кивнула. Забота в его устах звучала как распоряжение тюремного надзирателя. Неприятное, щемящее чувство смешалось с облегчением.
Этот день прошёл в призрачной тишине. Они перемещались по дому, как два осторожных призрака, стараясь не пересекаться. Лана пыталась читать конспекты, но буквы расплывались перед глазами. Она ловила себя на том, что смотрит не на текст, а вспоминает его руки. На те самые руки, что всего час назад с такой невероятной, спокойной силой выдворили Карину. А те руки, которые несколько дней назад всего на несколько минут окунули её в ощущение сладкого возбуждения. Её тело тут же отозвалась, вспоминая тот не до конца забытый момент.
Её собственное тело стало для неё источником смятения. Кожа помнила каждый его случайный, мимолётный взгляд. Уши ловили малейший звук его шагов. Она ненавидела эту свою гиперчувствительность к нему, эту физиологическую осведомлённость о его присутствии, которая сводила с ума.
Макс, в свою очередь, был мрачнее обычного. Слова Карины всколыхнули то, что он старательно держал под замком. Его миссия. Его долг. И эта девушка, с её слишком умными, слишком проницательными глазами, которая смотрела на него не со страхом или подобострастием, а с какой-то непонятной, глубокой печалью, сбивала его с толку. Он ловил себя на том, что ищет её взгляд, когда она этого не видит, пытаясь разгадать загадку, которую она собой представляла. Она была помехой, слабостью, ошибкой. Но почему-то мысль о том, чтобы отправить её обратно в общежитие, под контроль к Дилону, вызывала в нём глухое, животное неприятие. Там она будет беззащитна. Дилон хоть и боится его и понимает, чем ему может грозить, если он пойдёт против Макса, но он любит риск. Не любит подчиняться и играть по чужим правилам. И это может представлять для Ланы опасность. Дилон умён и хитёр он может сотворить любую пакость чужими руками, и никто не догадается, что это его затея.
– Завтра ремонт в твоей комнате должен быть закончен, – вдруг произнёс он, отодвигая тарелку с почти нетронутой едой. – Стефания Росс приходила с утра, пока ты была на лекциях.
Лана вздрогнула. Сердце её странно и больно сжалось. Значит, всё. Её странное, мучительное, безопасное заточение подходит к концу. Она должна будет вернуться к своей старой жизни, оставив его здесь, в этой золотой клетке, с его тайнами и его одиночеством.
– Я понимаю, – выдавила она. – Спасибо за гостеприимство. Когда я должна переехать?
– Тебе сообщат. Стефания должна лично предупредить тебя.
Она кивнула.
Он посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то почти неуловимое – тень того же самого смятения, что терзало её.
– Ты сможешь приходить сюда, – сказал он неожиданно резко, как бы отдавая приказ самому себе. – Если возникнут проблемы с Дилоном или… ещё с кем-то. Дверь будет открыта.
Это было больше, чем она могла ожидать. Не «я помогу», а «дверь открыта». Это было по-прежнему по -львиному: он не бросался на помощь, но предоставлял убежище на своей территории.
Они закончили ужин в молчании. Но это молчание уже было иным. Оно было густым, насыщенным невысказанными вопросами, неозвученными притяжениями и грозовым электричеством надвигающейся развязки. Они оба чувствовали это. Оба знали, что так дальше продолжаться не может. Хрупкое перемирие было лишь затишьем перед бурей, которая должна была либо всё разрушить, либо наконец-то всё расставить по своим местам.
Лана, поднимаясь в свою комнату, понимала: завтра всё изменится. Она либо уйдёт отсюда навсегда, так и не открыв ему тайну, либо случится что-то, что уже нельзя будет остановить.
А Макс, оставшись внизу, налил себе виски и вновь подошёл к окну. Он смотрел на своё отражение в тёмном стекле – отражение человека, который привык всё контролировать. И впервые за долгое время он чувствовал, что контроль ускользает. И это пугало его гораздо больше, чем любая угроза со стороны Джеймса Сеймура.
Прода от 13.11.2025, 10:40
ГЛАВА 41
Лана не пошла в свою комнату. Она остановилась на полпути, её рука сжала холодные перила лестницы. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Он говорил о «двери», но она чувствовала другую дверь – невидимую, слегка приоткрывшуюся между ними, едва она переступила порог его дома. И она не могла уйти, не попытавшись открыть её полностью.
Она развернулась и спустилась вниз. Её босые ноги бесшумно ступали по мягкому ковру. Макс не услышал её шаги. Он всё ещё стоял у окна, неподвижный, с бокалом в руке, погружённый в созерцание собственного отражения и тёмных садов за стеклом.
Лана остановилась в нескольких шагах от него.
– Макс.
Он обернулся медленно, будто выходя из глубокой задумчивости. Его глаза, тёмные и нечитаемые, скользнули по её лицу, по её простой футболке и спортивным шортам, по её ногам в белых носках. В его взгляде на мгновение промелькнула эмоция, которую он постарался скрыть, превратив её в настороженность.
– Лана? Что-то не так? Ты в порядке?
Она ответила не сразу некоторое время смотрела на него покусывая губки, а он не мог оторвать от них глаз. Затем нервно сглотнув произнесла:
– Ты сказал, что дверь будет открыта. Но я не хочу приходить сюда, только, когда у меня будут проблемы с Дилоном или с кем-то ещё.
Он слегка наклонил голову, изучая её. Виски в его бокале колыхнулось.
– А чего ты хочешь, милая?
Его вопрос повис в воздухе, тяжёлый и прямой. Он вырвал у неё всё ненужное, все предлоги и отговорки, оставив лишь голую, неприкрытую суть. Нужно было набраться смелости и отвечать иначе зачем было начинать.
Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Теперь их разделяло не больше метра. Она видела лёгкую тень щетины на его щеках, напряжение в уголках его губ, глубину его тёмных глаз, в которых отражалась она сама – маленькая, испуганная.
– Я хочу знать, почему ты защитил меня сначала от Дилона, теперь вот от Карины? – она смущённо втянула носом воздух и сжала губки, потом завернула их вовнутрь. Он не ответил, и она вновь заговорила.
– Почему ты это сделал? Почему взял под свою защиту? Она коснулась пальчиками обеих рук серёжек, которые он положил перед ней на столик в кафе больше месяца назад.
Он поставил бокал на подоконник. В тишине дома звук стекла прозвучал оглушительно громко.
— Потому что это моя территория, – произнёс он тихо, голос низкий, без единой нотки эмоций. – Здесь действуют мои правила. И никто не имеет права унижать того, кто живёт на этой территории.
– Даже если этот «кто-то» сам является для тебя проблемой? – её собственный голос прозвучал шёпотом.
–Особенно тогда, – его взгляд стал пристальным, почти физически ощутимым. – Слабость привлекает хищников. Я просто дал понять, что эта слабость находится под охраной более крупного хищника.
Он говорил метафорами, отгораживаясь от неё. Но Лана не отступала. Она чувствовала дрожь в коленях, но сделала ещё один, последний шаг. Теперь они стояли на расстоянии вытянутой руки, и она чувствовала исходящее от него тепло, запах его кожи, мужского парфюма, и терпкий аромат виски.
– Я не хочу быть твоей слабостью, Макс.
– А кем ты хочешь быть, малышка? – он не отодвинулся. Он просто стоял и смотрел на неё сверху и его неподвижность привлекала её похлеще любого движения.
Её сердце заколотилось ещё сильнее. Воздуха стало не хватать. Она подняла руку, медленно, давая ему время остановить её, оттолкнуть, и положила ладонь ему на грудь. Через тонкую ткань его рубашки она ощутила твёрдую мышечную пластину и ровный, сильный удар сердца. Оно билось так же часто, как её собственное.
Он замер. Всё его тело напряглось под её прикосновением, как у дикого зверя, к которому прикоснулись без разрешения. Его глаза потемнели, сузились.
– Лана, – он произнёс её имя как предупреждение. Низко и гортанно, с лёгкой хрипотцой.
– Ты сказал, чтобы я смотрела на тебя, – прошептала она, не отводя взгляда. – Я смотрю. Я вижу тебя. А ты? Ты видишь меня? Не свою слабость. Не свою проблему. Меня?
Его рука молниеносно среагировала. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья, но не для того, чтобы отбросить её руку. Он просто прижал её ладонь плотнее к своей груди, к тому бешеному ритму, что выдавал его каменное спокойствие.
– Я вижу слишком много, – прорычал он сдавленно. – Это опасно. Для тебя. Для меня.
– Я уже в опасности, – её голос дрогнул. – Я нахожусь в опасности с того момента, как впервые увидела тебя.
