На пороге стоял Макс. Он должен был вернуться к ужину, но приехал немного раньше, с огромным букетом цветов в руках и коробкой от ювелира в кармане. Его взгляд, полный предвкушения и любви, упал на неё. Она стояла возле большого зеркала спиной к нему и пока ещё не догадывалась, что он уже здесь.
Макс подошёл ближе, положил руки ей на плечи и посмотрел на неё в зеркало.
Лана, застигнутая врасплох, вздрогнула и выронила из рук помаду. Липстик (тюбик губной помады) выпал из рук и попав открытой частью прочертил на розовом платье кроваво-красную полосу и дальше отскочив, прочертил дугу прямо по подолу платья, оставляя яркую, нестерпимо алую полосу.
Макс застыл и в следующую минуту отпрянул с ужасом на лице. В его голове что-то щёлкнуло. Кровавый след и звук падающей помады слился с другим звуком – звонким ударом по щеке. Светлая комната поплыла, сменившись полумраком холодного подвала.
Перед ним стоит она. Высокая, прекрасная и ужасная. В розовом кожаном комбидрессе, облегающем её, как вторая кожа. В руке у неё не помада, а хлыст. Её губы алые, будто напились крови.
– Будешь слушаться? – её голос шипящий, ласковый и смертельный.
Он, двенадцатилетний, прикованный кандалами, сжимает зубы. Гордость Рудклифов не позволяет ему плакать. Он молчит.
– Ах так? – она улыбается, и это страшнее любой угрозы.
Щелчок хлыста. Боль, жгучая и унизительная, пронзает плечо.
– Будешь слушаться, малыш? Я заставлю тебя. Смотри что у меня есть. Она поднимает хлыст с кожаным наконечником.
Ему уже не страшно. Он устал бояться, а сил бороться не осталось. Пусть лучше смерть. И он плюёт ей в лицо. Она медленно вытирает лицо ладонью. Мгновение тишины. Потом, сокрушительная пощечина. Её рука, унизанная кольцами бьёт с такой силой, что его голова отскакивает, ударяясь о стену. В носу что-то хрустит. Струя ярко красного цвета вырывается из разбитого носа оставляет кровавые пятна на розовом комбидрессе. И тут же тёплая, солёная жидкость заливает верхнюю губу, подбородок, капает на его оголённое тело. Он наблюдает как алые капли, растекаются по нежной поверхности её наряда.
Она смотрит на не него и на пятна с отвращением.
— Гадкий мальчишка. Ты же испачкал меня. Испортил мою одежду. За это будешь наказан. И хлыст взвивается вверх.
Воспоминание ударило с такой физической силой, что Макс отшатнулся и упёрся рукой в косяк двери, чтобы не упасть. Воздух вырвался из его лёгких свистящим звуком. Весь цвет сбежал с его лица, оставив мертвенную, серо-землистую бледность.
Лана обернулась, её глаза наполнились испугом и недоумением.
– Макс? Что с тобой? Она бросилась к нему, но он остановил её взмахом руки.
Он смотрел на неё. И в этом взгляде не было ничего от того мужчины, который любил её. Это был взгляд затравленного, предАнного, истерзанного зверя. Взгляд полной и абсолютной ненависти.
– Ты… – его голос был чужим, скрипучим, будто ржавым гвоздём по стеклу. – Ты…
Он не мог выговорить. Его взгляд метнулся с её лица на алое пятно на платье, и снова на её лицо, словно он пытался совместить два несовместимых изображения. Любимую женщину и образ своего мучителя.
– Макс, милый, что случилось? – она сделала шаг к нему, её рука потянулась, чтобы коснуться его.
– НЕ ПРИКАСАЙСЯ КО МНЕ! – его рёв потряс стены. Он отшвырнул её руку так, будто она была раскалённым железом. Его тело напряглось, готовое к атаке или к бегству. – Не смей прикасаться. Никогда.
–Но почему? – её губы задрожали, по лицу потекли слёзы, смывая тушь. Она ничего не понимала.
– Сеймур, – выдохнул он это слово как проклятие. Оно повисло в воздухе, тяжёлое, ядовитое. – Лана Сеймур. Дочь Сары. Дочь чудовища.
Теперь побледнела она. Мир рухнул в одно мгновение. Он знал. Он ВСЁ знал.
– Макс, – она попыталась подойти, её голос сорвался на истерический шёпот. – Я ни в чём не виновата. Я носила тебе еду, я…
– ЗАМОЛЧИ! – он зажал уши, его лицо исказилось гримасой настоящей физической боли. — Не смей говорить. Не смей вспоминать! Ты всё это время знала? Играла со мной? Смеялась? Наслаждалась, как дурачок Рудклиф пьянел от дочери той суки?!
Каждое слово било её, как ножом. Она качала головой, не в силах вымолвить ни слова, захлёбываясь рыданиями.
– Всё это время… твои невинные глаза… твои прикосновения… – он смотрел на свои руки, будто видел на них её прикосновения, и ему было физически плохо. — Боже я целовал дочь чудовища, которая, которая… Я любил тебя. Я хотел на тебе жениться.
Он захохотал. Это был ужасный, сухой, надрывный звук, полный такого отчаяния и боли, что у Ланы похолодело внутри.
– Вон, – прошипел он вдруг, стихая. Его голос стал ледяным и мёртвым. –Немедленно. Вон из моего дома. Я не хочу видеть тебя. Никогда.
– Макс, пожалуйста, выслушай меня – она упала на колени, не в силах больше стоять, её тело сотрясали рыдания. – Я люблю тебя, я спасла тебя тогда…
–Не смей открывать свой рот – крикнул он. — Лучше бы я умер в том подвале, чем узнать, что эти губы… что эти руки… – он содрогнулся. – Убирайся. Пока я не сделал, то, чего не смогу себе простить.
Он повернулся к ней спиной, упираясь руками в стену, его плечи напряглись. Он больше не мог на неё смотреть.
Лана поднялась. Её ноги подкашивались. Слезы текли ручьями, но она уже почти не чувствовала их. Внутри была только пустота и всепоглощающая, оглушающая боль. Она механически сняла платье, оставшись в одном белье, бросила на пол, этот символ её счастья, обернувшегося проклятием.
Она вышла из комнаты, из его жизни, шатаясь, как пьяная. За спиной она услышала сдавленный, рычащий звук– это он, Максим Рудклиф, наследник герцогского рода, самый сильный человек, которого она знала, – бился кулаками о стену, заглушая ими собственные рыдания.
Дверь в её счастливую жизнь закрылась навсегда.
Оглушённая произошедшим Лана вышла из дома, в котором провела несколько месяцев счастливой жизни. Был около восьми часов вечера. Ещё не поздно, но и не рано, если у тебя нет жилья, нет машины и ты не знаешь где переночевать эту ночь, чтобы не замёрзнуть на улице. Отойдя на несколько метров, она присела на холодную скамейку и разразилась рыданиями. Дом Макса находился на краю кампуса, стоило выйти за ворота, и ты оказываешься на городской территории.
Наплакавшись в волю и опухнув от слёз, она поднялась. Не зная куда идти пошла по направлению к выходу из кампуса. Она шла по освещённой дорожке пока не натолкнулась на небольшой магазин-кофейню. Увидев через окно женщину за прилавком, решила зайти и попытаться счастья. Быть может женщине требуются помощники. Лана несколько раз заходила сюда, чтобы купить чай, который любила с детства.
Дверь кофейни с тихим звоном открылась, впуская внутрь вечерний холод и замерзшую, потерянную девушку. Воздух здесь пах свежемолотым кофе, корицей и сдобой – уютный, земной запах, так мало контрастирующий с ледяной пустотой внутри Ланы.
За прилавком, заканчивая протирать блестящую кофемашину, стояла женщина. Лет пятидесяти, с добрым, усталым лицом и внимательными глазами, в которых читалась привычка замечать детали. Она взглянула на новую посетительницу, на её размазанный макияж, опухшие от слёз глаза, на то, как та нервно теребила край своей тонкой куртки и держалась за ручку чемодана.
– Добрый вечер, милая, – мягко сказала женщина. – Что-то случилось? Выглядишь совсем расстроенной.
Этого простого, участливого тона Лане было достаточно, чтобы горло снова сжалось от подступивших слёз. Сглотнув образовавшийся комок, она сделала шаг вперед, и неуверенным голосом произнесла:
– простите мэм, что я в таком виде. Мне не нужен кофе. Мне нужна работа. Любая. Я могу мыть полы, посуду. Мне очень нужна работа. И где-то – она всхлипнула– переночевать. Хотя бы сегодня.
Женщина отложила тряпку, внимательно окинула девушку взглядом задержалась на качественной, хоть и простой одежде Ланы, по её речи, не разбавленной молодёжным сленгом.
– Работа, говоришь? – переспросила она, скрестив руки на груди. – А что случилось-то? С семьёй проблемы? Учёба?
Лана потупила взгляд.
– Что-то вроде того. Мне негде больше жить. И не на что.
– Вижу, дело серьёзное, – вздохнула хозяйка. – Обращайся ко мне миссис Кэмпбелл, а зовут меня Бриджит. Я здесь и за хозяйку, и за работницу, и за уборщицу. Мужа нет, дети разъехались. Тяжело одной управляться, помощница действительно нужна. Будешь помогать мне по магазину. Ты же только вечером можешь?
– Я учусь на последнем курсе бакалавриата. Освобождаюсь, когда в два, когда в три часа, иногда полностью день бывает свободным.
– Вот и хорошо. Можешь работать с пяти вечера за стойкой. В девять я тебя сменю, а ты полы помоешь. Над магазином есть комната. Не дворец, конечно, зато своя крыша над головой. Душ есть, туалет. За жильё плату буду брать с твоей зарплаты. Буду платить восемь фунтов в час, три из них пойдут за комнату, пять твои.
Как тебя звать, девочка?
– Лана, – прошептала и глаза вновь наполнились слезами.
– Лана. Красивое имя. Ну что, Лана, договоримся? Шесть дней в неделю, с пяти вечера до десяти. В воскресенье выходной. Плата раз в неделю по понедельникам. Если согласна комнату покажу сейчас. Только смотри, – Бриджит подняла указательный палец, – никаких к себе парней, и чтобы был порядок. Я буду проверять. И работать честно. Хотя я вижу, что ты девочка честная не станешь воровать. Согласна?
«Согласна? Это было спасение. Это была соломинка, протянутая в тот момент, когда она уже начала тонуть».
– Да! – Лана кивнула так быстро, что у неё закружилась голова. – Согласна! Очень! Я буду очень хорошо работать, честно! Я буду стараться. Обещаю!
Бриджит улыбнулась её внезапному оживлению, и на её лице появились тёплые морщинки у глаз.
– Ну, вот и хорошо. Тогда с завтрашнего дня и начнём. А пока – она повернулась к кофемашине. – Сделаю я тебе какао. Бесплатно, по акции «трудоустройство». А потом покажу твои новые апартаменты.
Она подмигнула, и Лана почувствовала, как по её щеке скатывается очередная слеза, но на этот раз не только от горя. Это была слеза благодарности за эту простую, спасительную доброту в мире, который только что рухнул у неё на глазах.
– Спасибо вам, – прошептала она. – Вы не представляете, что для меня это значит.
– О, представляю, детка, – тихо произнесла добрая женщина, включая кофемашину. – Жизнь, часто бывает непростой. Главное не сломаться. А чашка горячего какао и чистая кровать ещё никогда никому не мешали пережить бурю.
Она протянула Лане большую кружку с дымящимся шоколадным напитком и пушистым зефиром на блюдце. Это был самый простой и самый лучший подарок за весь её день рождения.
Ночь прошла в мучительных раздумьях. Комната над кофейней была крошечной, но чистой. Оклеенная в обои в мелкий в цветочек. Розовые, выцветшие от времени, они давили на психику, напоминая о том самом платье, что теперь лежало где-то на полу его спальни, испачканное алой помадой и его ненавистью.
Лана не спала. Она лежала на узкой кровати и смотрела в потолок, по которому ползали отблески фонарей с улицы. Внутри была пустота, огромная и зияющая, как черная дыра, которая высасывала из нее все чувства, оставляя лишь ледяное, безжизненное оцепенение.
Мысли путались, натыкаясь на острые осколки воспоминаний.
Его лицо, искаженное не просто гневом, а настоящим ужасом и отвращением. Как он смотрел на нее. Как будто она была чем-то ядовитым, мерзким, чего нельзя даже касаться.
«Дочь чудовища».
«Не смей прикасаться ко мне!»
Его хохот, сумасшедший и надрывный.
Она сжалась в комок, пытаясь сдержать новую волну рыданий, но слез уже не было. Она выплакала всё. Осталась только сухая, беззвучная икота, дергавшая её тело.
Он ненавидел её. Не потому, что она сделала что-то не так. А потому, кем она была рождена. Из-за крови в её жилах, которую она не выбирала. Всё, что было между ними – нежность, страсть, доверие, рассыпалось в прах в одно мгновение, уничтоженное правдой, которая для него была самым страшным кошмаром.
Она хотела рассказать ему всё. О подвале. О бутербродах. О мази. О том как она приносила ему еду, как лечила его, когда он сгорал от жара. Как потом помогла бежать. Но его глаза в них не было места для доверия. Только боль, ярость и ненависть, вызванные самим её существованием. Любая её попытка объясниться показалась бы ему новой ложью, новой игрой «дочери Сеймуров».
Под утро её, наконец, вырубил истощающий нервный сон, короткий и прерывистый, полный образов розовой кожи и алых брызг.
Её разбудил резкий звон будильника на телефоне. Шесть утра. Первый день её новой жизни. Жизни без него и его защиты.
Она села на кровати. Тело ломило, будто её избили. Голова была тяжелой, глаза припухшими. Она посмотрелась в маленькое зеркальце над умывальником – и не узнала себя. Бледное, изможденное лицо с пустыми глазами. Не та ухоженная, любимая женщина, которой она была вчера утром. Просто несчастная, потерянная, никому не нужная девушка.
Механически, на автопилоте, она приняла душ, надела самые простые джинсы и свитер из своего прежнего запаса. Она не взяла из его дома почти ничего, только то, что было куплено ею самой до их встречи и куртку, купленную им взамен той, которая обгорела при пожаре. Всё остальное, всё, что было связано с ним, осталось там. Как и её сердце.
Спустившись вниз, она молча принялась помогать Бриджит готовить кофейню к открытию. Её движения были медленными, заторможенными. Она мыла посуду, расставляла чашки, чувствуя на себе сочувствующий, но тактично молчаливый взгляд хозяйки.
В семь утра открыли двери. Появились первые прохожие, спешащие на работу сонные, неспешные, чем-то озабоченные. Влетела стайка студентов первокурсников. Они болтали, смеялись, строили планы на вечер. Их нормальная, кипящая жизнь казалась Лане чужой и недосягаемой планетой. Она была здесь, но её больше не было. Она была призраком, который молча готовил им кофе, стараясь не встречаться ни с кем глазами.
К десяти ей нужно было на пары. Она вышла на улицу и не торопясь направилась ко входу в кампус.
Дорога в университет казалась долгой и унизительной. Каждый шаг давался с трудом. Она шла, опустив голову, стараясь стать как можно незаметнее, слиться с толпой. Но ей казалось, что на неё смотрят все. Что все уже знают. Что все шепчутся у неё за спиной: «Смотри, это та самая, которую выгнал Рудклиф. Дочь Сеймуров…»
Она чувствовала себя опозоренной, обнажённой. Его отторжение, его ненависть словно поставили на ней клеймо, которое видели все.
Переступив порог главного корпуса, она замерла. Тот самый холл, где он два месяца назад впервые публично заявил о ней, как о своей паре. Теперь был для неё полем боя, где она потерпела сокрушительное поражение.
Она сделала глубокий вдох, сжала ремень рюкзака так, что костяшки пальцев побелели, и пошла вперёд, глядя прямо перед собой. Её взгляд был пустым, стеклянным. Она была просто оболочкой, внутри которой бушевала боль, но которую никто не должен был увидеть.
Войдя в холл нужного ей этажа, она прислонилась к стене. Университет гудел голосами и звуками шагов. Больше всего ей хотелось оставаться прозрачной, чтобы никто не замечал ее в толпе, но у нее была другая цель. Ей нужно было стать другой, как можно более непохожей на ту, что была прежде. Она сделала вдох, расправила плечи и пошла дальше. Нужно было жить. Продолжать жить или, хотя бы, казаться живой.
Макс подошёл ближе, положил руки ей на плечи и посмотрел на неё в зеркало.
Лана, застигнутая врасплох, вздрогнула и выронила из рук помаду. Липстик (тюбик губной помады) выпал из рук и попав открытой частью прочертил на розовом платье кроваво-красную полосу и дальше отскочив, прочертил дугу прямо по подолу платья, оставляя яркую, нестерпимо алую полосу.
Макс застыл и в следующую минуту отпрянул с ужасом на лице. В его голове что-то щёлкнуло. Кровавый след и звук падающей помады слился с другим звуком – звонким ударом по щеке. Светлая комната поплыла, сменившись полумраком холодного подвала.
Перед ним стоит она. Высокая, прекрасная и ужасная. В розовом кожаном комбидрессе, облегающем её, как вторая кожа. В руке у неё не помада, а хлыст. Её губы алые, будто напились крови.
– Будешь слушаться? – её голос шипящий, ласковый и смертельный.
Он, двенадцатилетний, прикованный кандалами, сжимает зубы. Гордость Рудклифов не позволяет ему плакать. Он молчит.
– Ах так? – она улыбается, и это страшнее любой угрозы.
Щелчок хлыста. Боль, жгучая и унизительная, пронзает плечо.
– Будешь слушаться, малыш? Я заставлю тебя. Смотри что у меня есть. Она поднимает хлыст с кожаным наконечником.
Ему уже не страшно. Он устал бояться, а сил бороться не осталось. Пусть лучше смерть. И он плюёт ей в лицо. Она медленно вытирает лицо ладонью. Мгновение тишины. Потом, сокрушительная пощечина. Её рука, унизанная кольцами бьёт с такой силой, что его голова отскакивает, ударяясь о стену. В носу что-то хрустит. Струя ярко красного цвета вырывается из разбитого носа оставляет кровавые пятна на розовом комбидрессе. И тут же тёплая, солёная жидкость заливает верхнюю губу, подбородок, капает на его оголённое тело. Он наблюдает как алые капли, растекаются по нежной поверхности её наряда.
Она смотрит на не него и на пятна с отвращением.
— Гадкий мальчишка. Ты же испачкал меня. Испортил мою одежду. За это будешь наказан. И хлыст взвивается вверх.
Воспоминание ударило с такой физической силой, что Макс отшатнулся и упёрся рукой в косяк двери, чтобы не упасть. Воздух вырвался из его лёгких свистящим звуком. Весь цвет сбежал с его лица, оставив мертвенную, серо-землистую бледность.
Лана обернулась, её глаза наполнились испугом и недоумением.
– Макс? Что с тобой? Она бросилась к нему, но он остановил её взмахом руки.
Он смотрел на неё. И в этом взгляде не было ничего от того мужчины, который любил её. Это был взгляд затравленного, предАнного, истерзанного зверя. Взгляд полной и абсолютной ненависти.
– Ты… – его голос был чужим, скрипучим, будто ржавым гвоздём по стеклу. – Ты…
Он не мог выговорить. Его взгляд метнулся с её лица на алое пятно на платье, и снова на её лицо, словно он пытался совместить два несовместимых изображения. Любимую женщину и образ своего мучителя.
– Макс, милый, что случилось? – она сделала шаг к нему, её рука потянулась, чтобы коснуться его.
– НЕ ПРИКАСАЙСЯ КО МНЕ! – его рёв потряс стены. Он отшвырнул её руку так, будто она была раскалённым железом. Его тело напряглось, готовое к атаке или к бегству. – Не смей прикасаться. Никогда.
–Но почему? – её губы задрожали, по лицу потекли слёзы, смывая тушь. Она ничего не понимала.
– Сеймур, – выдохнул он это слово как проклятие. Оно повисло в воздухе, тяжёлое, ядовитое. – Лана Сеймур. Дочь Сары. Дочь чудовища.
Теперь побледнела она. Мир рухнул в одно мгновение. Он знал. Он ВСЁ знал.
– Макс, – она попыталась подойти, её голос сорвался на истерический шёпот. – Я ни в чём не виновата. Я носила тебе еду, я…
– ЗАМОЛЧИ! – он зажал уши, его лицо исказилось гримасой настоящей физической боли. — Не смей говорить. Не смей вспоминать! Ты всё это время знала? Играла со мной? Смеялась? Наслаждалась, как дурачок Рудклиф пьянел от дочери той суки?!
Каждое слово било её, как ножом. Она качала головой, не в силах вымолвить ни слова, захлёбываясь рыданиями.
– Всё это время… твои невинные глаза… твои прикосновения… – он смотрел на свои руки, будто видел на них её прикосновения, и ему было физически плохо. — Боже я целовал дочь чудовища, которая, которая… Я любил тебя. Я хотел на тебе жениться.
Он захохотал. Это был ужасный, сухой, надрывный звук, полный такого отчаяния и боли, что у Ланы похолодело внутри.
– Вон, – прошипел он вдруг, стихая. Его голос стал ледяным и мёртвым. –Немедленно. Вон из моего дома. Я не хочу видеть тебя. Никогда.
– Макс, пожалуйста, выслушай меня – она упала на колени, не в силах больше стоять, её тело сотрясали рыдания. – Я люблю тебя, я спасла тебя тогда…
–Не смей открывать свой рот – крикнул он. — Лучше бы я умер в том подвале, чем узнать, что эти губы… что эти руки… – он содрогнулся. – Убирайся. Пока я не сделал, то, чего не смогу себе простить.
Он повернулся к ней спиной, упираясь руками в стену, его плечи напряглись. Он больше не мог на неё смотреть.
Лана поднялась. Её ноги подкашивались. Слезы текли ручьями, но она уже почти не чувствовала их. Внутри была только пустота и всепоглощающая, оглушающая боль. Она механически сняла платье, оставшись в одном белье, бросила на пол, этот символ её счастья, обернувшегося проклятием.
Она вышла из комнаты, из его жизни, шатаясь, как пьяная. За спиной она услышала сдавленный, рычащий звук– это он, Максим Рудклиф, наследник герцогского рода, самый сильный человек, которого она знала, – бился кулаками о стену, заглушая ими собственные рыдания.
Дверь в её счастливую жизнь закрылась навсегда.
Прода от 20.11.2025, 11:30
ГЛАВА 48
Оглушённая произошедшим Лана вышла из дома, в котором провела несколько месяцев счастливой жизни. Был около восьми часов вечера. Ещё не поздно, но и не рано, если у тебя нет жилья, нет машины и ты не знаешь где переночевать эту ночь, чтобы не замёрзнуть на улице. Отойдя на несколько метров, она присела на холодную скамейку и разразилась рыданиями. Дом Макса находился на краю кампуса, стоило выйти за ворота, и ты оказываешься на городской территории.
Наплакавшись в волю и опухнув от слёз, она поднялась. Не зная куда идти пошла по направлению к выходу из кампуса. Она шла по освещённой дорожке пока не натолкнулась на небольшой магазин-кофейню. Увидев через окно женщину за прилавком, решила зайти и попытаться счастья. Быть может женщине требуются помощники. Лана несколько раз заходила сюда, чтобы купить чай, который любила с детства.
Дверь кофейни с тихим звоном открылась, впуская внутрь вечерний холод и замерзшую, потерянную девушку. Воздух здесь пах свежемолотым кофе, корицей и сдобой – уютный, земной запах, так мало контрастирующий с ледяной пустотой внутри Ланы.
За прилавком, заканчивая протирать блестящую кофемашину, стояла женщина. Лет пятидесяти, с добрым, усталым лицом и внимательными глазами, в которых читалась привычка замечать детали. Она взглянула на новую посетительницу, на её размазанный макияж, опухшие от слёз глаза, на то, как та нервно теребила край своей тонкой куртки и держалась за ручку чемодана.
– Добрый вечер, милая, – мягко сказала женщина. – Что-то случилось? Выглядишь совсем расстроенной.
Этого простого, участливого тона Лане было достаточно, чтобы горло снова сжалось от подступивших слёз. Сглотнув образовавшийся комок, она сделала шаг вперед, и неуверенным голосом произнесла:
– простите мэм, что я в таком виде. Мне не нужен кофе. Мне нужна работа. Любая. Я могу мыть полы, посуду. Мне очень нужна работа. И где-то – она всхлипнула– переночевать. Хотя бы сегодня.
Женщина отложила тряпку, внимательно окинула девушку взглядом задержалась на качественной, хоть и простой одежде Ланы, по её речи, не разбавленной молодёжным сленгом.
– Работа, говоришь? – переспросила она, скрестив руки на груди. – А что случилось-то? С семьёй проблемы? Учёба?
Лана потупила взгляд.
– Что-то вроде того. Мне негде больше жить. И не на что.
– Вижу, дело серьёзное, – вздохнула хозяйка. – Обращайся ко мне миссис Кэмпбелл, а зовут меня Бриджит. Я здесь и за хозяйку, и за работницу, и за уборщицу. Мужа нет, дети разъехались. Тяжело одной управляться, помощница действительно нужна. Будешь помогать мне по магазину. Ты же только вечером можешь?
– Я учусь на последнем курсе бакалавриата. Освобождаюсь, когда в два, когда в три часа, иногда полностью день бывает свободным.
– Вот и хорошо. Можешь работать с пяти вечера за стойкой. В девять я тебя сменю, а ты полы помоешь. Над магазином есть комната. Не дворец, конечно, зато своя крыша над головой. Душ есть, туалет. За жильё плату буду брать с твоей зарплаты. Буду платить восемь фунтов в час, три из них пойдут за комнату, пять твои.
Как тебя звать, девочка?
– Лана, – прошептала и глаза вновь наполнились слезами.
– Лана. Красивое имя. Ну что, Лана, договоримся? Шесть дней в неделю, с пяти вечера до десяти. В воскресенье выходной. Плата раз в неделю по понедельникам. Если согласна комнату покажу сейчас. Только смотри, – Бриджит подняла указательный палец, – никаких к себе парней, и чтобы был порядок. Я буду проверять. И работать честно. Хотя я вижу, что ты девочка честная не станешь воровать. Согласна?
«Согласна? Это было спасение. Это была соломинка, протянутая в тот момент, когда она уже начала тонуть».
– Да! – Лана кивнула так быстро, что у неё закружилась голова. – Согласна! Очень! Я буду очень хорошо работать, честно! Я буду стараться. Обещаю!
Бриджит улыбнулась её внезапному оживлению, и на её лице появились тёплые морщинки у глаз.
– Ну, вот и хорошо. Тогда с завтрашнего дня и начнём. А пока – она повернулась к кофемашине. – Сделаю я тебе какао. Бесплатно, по акции «трудоустройство». А потом покажу твои новые апартаменты.
Она подмигнула, и Лана почувствовала, как по её щеке скатывается очередная слеза, но на этот раз не только от горя. Это была слеза благодарности за эту простую, спасительную доброту в мире, который только что рухнул у неё на глазах.
– Спасибо вам, – прошептала она. – Вы не представляете, что для меня это значит.
– О, представляю, детка, – тихо произнесла добрая женщина, включая кофемашину. – Жизнь, часто бывает непростой. Главное не сломаться. А чашка горячего какао и чистая кровать ещё никогда никому не мешали пережить бурю.
Она протянула Лане большую кружку с дымящимся шоколадным напитком и пушистым зефиром на блюдце. Это был самый простой и самый лучший подарок за весь её день рождения.
Ночь прошла в мучительных раздумьях. Комната над кофейней была крошечной, но чистой. Оклеенная в обои в мелкий в цветочек. Розовые, выцветшие от времени, они давили на психику, напоминая о том самом платье, что теперь лежало где-то на полу его спальни, испачканное алой помадой и его ненавистью.
Лана не спала. Она лежала на узкой кровати и смотрела в потолок, по которому ползали отблески фонарей с улицы. Внутри была пустота, огромная и зияющая, как черная дыра, которая высасывала из нее все чувства, оставляя лишь ледяное, безжизненное оцепенение.
Мысли путались, натыкаясь на острые осколки воспоминаний.
Его лицо, искаженное не просто гневом, а настоящим ужасом и отвращением. Как он смотрел на нее. Как будто она была чем-то ядовитым, мерзким, чего нельзя даже касаться.
«Дочь чудовища».
«Не смей прикасаться ко мне!»
Его хохот, сумасшедший и надрывный.
Она сжалась в комок, пытаясь сдержать новую волну рыданий, но слез уже не было. Она выплакала всё. Осталась только сухая, беззвучная икота, дергавшая её тело.
Он ненавидел её. Не потому, что она сделала что-то не так. А потому, кем она была рождена. Из-за крови в её жилах, которую она не выбирала. Всё, что было между ними – нежность, страсть, доверие, рассыпалось в прах в одно мгновение, уничтоженное правдой, которая для него была самым страшным кошмаром.
Она хотела рассказать ему всё. О подвале. О бутербродах. О мази. О том как она приносила ему еду, как лечила его, когда он сгорал от жара. Как потом помогла бежать. Но его глаза в них не было места для доверия. Только боль, ярость и ненависть, вызванные самим её существованием. Любая её попытка объясниться показалась бы ему новой ложью, новой игрой «дочери Сеймуров».
Под утро её, наконец, вырубил истощающий нервный сон, короткий и прерывистый, полный образов розовой кожи и алых брызг.
Её разбудил резкий звон будильника на телефоне. Шесть утра. Первый день её новой жизни. Жизни без него и его защиты.
Она села на кровати. Тело ломило, будто её избили. Голова была тяжелой, глаза припухшими. Она посмотрелась в маленькое зеркальце над умывальником – и не узнала себя. Бледное, изможденное лицо с пустыми глазами. Не та ухоженная, любимая женщина, которой она была вчера утром. Просто несчастная, потерянная, никому не нужная девушка.
Механически, на автопилоте, она приняла душ, надела самые простые джинсы и свитер из своего прежнего запаса. Она не взяла из его дома почти ничего, только то, что было куплено ею самой до их встречи и куртку, купленную им взамен той, которая обгорела при пожаре. Всё остальное, всё, что было связано с ним, осталось там. Как и её сердце.
Спустившись вниз, она молча принялась помогать Бриджит готовить кофейню к открытию. Её движения были медленными, заторможенными. Она мыла посуду, расставляла чашки, чувствуя на себе сочувствующий, но тактично молчаливый взгляд хозяйки.
В семь утра открыли двери. Появились первые прохожие, спешащие на работу сонные, неспешные, чем-то озабоченные. Влетела стайка студентов первокурсников. Они болтали, смеялись, строили планы на вечер. Их нормальная, кипящая жизнь казалась Лане чужой и недосягаемой планетой. Она была здесь, но её больше не было. Она была призраком, который молча готовил им кофе, стараясь не встречаться ни с кем глазами.
К десяти ей нужно было на пары. Она вышла на улицу и не торопясь направилась ко входу в кампус.
Дорога в университет казалась долгой и унизительной. Каждый шаг давался с трудом. Она шла, опустив голову, стараясь стать как можно незаметнее, слиться с толпой. Но ей казалось, что на неё смотрят все. Что все уже знают. Что все шепчутся у неё за спиной: «Смотри, это та самая, которую выгнал Рудклиф. Дочь Сеймуров…»
Она чувствовала себя опозоренной, обнажённой. Его отторжение, его ненависть словно поставили на ней клеймо, которое видели все.
Переступив порог главного корпуса, она замерла. Тот самый холл, где он два месяца назад впервые публично заявил о ней, как о своей паре. Теперь был для неё полем боя, где она потерпела сокрушительное поражение.
Она сделала глубокий вдох, сжала ремень рюкзака так, что костяшки пальцев побелели, и пошла вперёд, глядя прямо перед собой. Её взгляд был пустым, стеклянным. Она была просто оболочкой, внутри которой бушевала боль, но которую никто не должен был увидеть.
Войдя в холл нужного ей этажа, она прислонилась к стене. Университет гудел голосами и звуками шагов. Больше всего ей хотелось оставаться прозрачной, чтобы никто не замечал ее в толпе, но у нее была другая цель. Ей нужно было стать другой, как можно более непохожей на ту, что была прежде. Она сделала вдох, расправила плечи и пошла дальше. Нужно было жить. Продолжать жить или, хотя бы, казаться живой.
