Андрей обернулся, на секунду замер, а потом положил руку ему на плечо — спокойно, по-дружески.
— Давид, это не твоя война. Ты здесь вообще случайно. Найди место, где пересидеть, чтобы пулю случайно не поймать. Всё. Мы сами разберёмся.
Давид нахмурился. Губы сжались в тонкую линию.
— Не, — протянул он с нажимом, и в этом коротком слове уместилось сразу всё: и упрямство, и гордость, и то самое кавказское «если я за одним столом сидел, значит, я с вами». — Не пойдёт. Вы меня приютили, накормили, за стол посадили. А я в кусты? Не по-людски.
Он выдержал паузу и добавил уже тише, но твёрже:
— Ствол дайте — буду помогать. Не дадите — буду камни кидать. Но сидеть и ждать, пока за меня воюют, не буду.
— Спасибо, Давид, — коротко, но с чувством сказал Андрей и сразу нажал тангенту: — Валерьевич!
— Да что ж такое... — проворчал тот в ответ, но сразу посерьёзнел: — Что там?
— Давид помочь хочет. Куда его?
— Пусть с тобой будет, в доме. — Голос Степана Валерьевича в рации звучал жёстко, но уже без тени раздражения. — Только пусть не туда же пялится, что и ты. Пусть обратную сторону двора мониторит. Чтобы с тыла не зашли, пока вы лбы в одну точку сверлите. Сектора разделите — и порядок. Понял?
— Принял. — Андрей убрал рацию и кивнул Давиду: — Слышал? Будешь со мной. Смотри во двор, но в другую сторону.
Андрей молча протянул ему запасной автомат, который до этого стоял, прислонённый к стене рядом с его позицией. Давид принял оружие коротким, уверенным движением — без лишних вопросов, без суеты. Только кивнул. Один раз. Этого было достаточно: точка поставлена, разговоры закончены. Он развернулся и бесшумно скользнул в другую комнату, занимать оборону.
В эфире раздался жёсткий, командный голос Степана Валерьевича — такой, каким он, наверное, тридцать лет назад поднимал роту по тревоге:
— В эфире соблюдаем тишину. Общаемся конкретно по делу. Только по существу. Отбой.
Спустя минуту наступила та особенная, звенящая тишина, когда даже собственное дыхание кажется оглушительным. И в этой тишине отчётливо, с каждой секундой всё ближе, нарастал гул нескольких двигателей. Где-то за посёлком, уже совсем недалеко, заметались по кронам деревьев беспокойные лучи фар.
Начал моросить дождь — мелкий, противный, сразу пробирающий до костей. Ветер усилился, завывая в щелях и гоняя по двору опавшие листья. Тучи затянули небо плотным, тяжёлым одеялом, и сиреневое свечение, которое обычно хоть как-то подсвечивало ночной пейзаж, теперь лишь угадывалось где-то за пеленой облаков — тусклое, размытое, бесполезное.
В десяти метрах уже ничего не было видно. Только серая стена дождя, шум ветра и смутные тени, которые могли быть и кустами, и людьми. Мир сузился до размеров мокрого двора и глухих ударов сердца.
Андрей поймал себя на странном ощущении: всё тело было напряжено до предела, но в голове — вопреки ожиданиям — стояла кристальная, пугающая ясность. Тревога, которая последние минуты сжимала внутренности ледяными пальцами, вдруг отступила, уступив место чему-то новому. Острому. Живому.
Адреналин. Это был он.
Андрей даже усмехнулся про себя, поймав эту мысль. Раньше он искренне считал, что знает, что такое адреналин. Сложные переговоры, споры с подрядчиками, нервы на стройплощадке, когда сроки горят, а заказчик меняет условия, — всё это казалось ему настоящим экстримом. Он привык жить в стрессе, думал, что закалён.
Как же он ошибался.
То, что было раньше, — просто нервы. Бесконечная, выматывающая возня, от которой к вечеру гудела голова и хотелось выпить. А это... это было другое. Чистое, холодное, как родниковая вода. Оно не выматывало — оно собирало. Фокусировало. Заставляло дышать реже, слышать дальше, видеть чётче.
И самое странное — ему это начинало нравиться.
Две машины встали в ста метрах от дома, на перекрёстке с их улицей, замершие на дороге. Фары горели ровно, впиваясь яркими лучами в пелену дождя. Низкий рокот разносился над мокрой землёй, будто звериное урчание перед броском.
— Спокойно, — голос Степана Валерьевича в рации прозвучал жёстко, но ровно, без тени паники. — Позиции не раскрывайте. С такого расстояния вы один хрен не попадёте — только стволы засветите. Ждите. Пусть подойдут ближе.
За стеной дождя, в мутном месиве темноты и света фар, они не увидели, как из машин выскользнули тени. Пятеро. Короткими перебежками, пригибаясь, скрылись за заборами. Через минуту фигуры растворились в лабиринте соседних улиц, и только тяжёлый рокот работающих двигателей напоминал, что гости не собираются уходить.
— У меня один, за забором сидит, — быстро, почти шёпотом доложил Антон.
— Не пались, — мгновенно отозвался Степан Валерьевич. — Если пойдёт дальше или назад — снимай. Если сидит — жди.
Тишина снова накрыла эфир, густая, как стена дождя. Только дыхание в рации и шум ветра.
А потом через пару домов ударили выстрелы. Сначала одиночные — резкие, хлёсткие. А следом длинная, злая автоматная очередь, разорвавшая ночь в клочья.
Андрей вжался в приклад, сердце ухнуло куда-то вниз. Тревога вернулась — не та, холодная и расчётливая, с которой он ждал, а липкая, дёрганая. От неизвестности. От того, что там, за пеленой дождя и темноты, происходило что-то, чего он не видел, не контролировал, не мог просчитать. Он только слышал, как рвут тишину чужие выстрелы, и не знал, кто стрелял.
— Элька палит! — крикнул Антон, и в голосе его впервые прорезалась паника. — Твою мать, она там одна...
Очередной выстрел — теперь уже из его стороны. Короткий, прицельный. Антон снял того, кто сидел за забором.
— Я к ней! — рявкнул он в рацию, и в этом крике не было вопроса — только решение, которое уже не обсуждается.
Сквозь пелену дождя, в той стороне, где была позиция Антона, заметались вспышки — короткие, злые, одна за другой. Сначала одиночные, потом слившиеся в нервную, рваную очередь. Похоже, Антон не просто побежал к Эльвире — он врезался в тех, кто её окружил. И теперь принимал огонь на себя. Вспышки множились, смещаясь, перекатываясь по улице, и в этом хаосе уже нельзя было понять, где свой, где чужой, и есть ли вообще шанс у двоих против нескольких стволов.
— Валерьевич! — закричал Андрей в рацию, срывая голос. — Им же помощь нужна!
В ответ — только треск помех и далёкие выстрелы.
А потом он увидел.
Степан Валерьевич вылетел из дома напротив, даже не пригибаясь. В руке — автомат, лицо — каменное, возраст будто отступил на шаг назад. Он рванул через двор, спотыкаясь, но не сбавляя шага, подлетел к забору, отодвинул металлический лист профнастила, и тот со скрежетом подался. Ещё секунда — и старик юркнул в проём, исчезнув в темноте соседнего участка.
Андрей замер, глядя на пустой двор.
— Какого хрена... — выдохнул он, но времени на вопросы не было.
Он резко обернулся и крикнул в глубину комнаты напротив.
— Давид! Бегом сюда! Займи мою позицию. Я к своим.
Андрей вылетел во двор, даже не думая скрываться. Калитка с лязгом поддалась с первого рывка — он рванул её на себя, на секунду замер, окинул взглядом тёмную улицу и побежал. Туда, где рвались выстрелы. Где были Антон и Эльвира. В сторону света застывших машин на перекрёстке.
Он не считал шаги, не думал об опасности — только ноги сами несли вперёд, а в голове стучало одно: успеть.
Первый дом. Второй. Краем глаза заметил вспышку справа. Андрей дёрнулся инстинктивно, всем корпусом, и пуля ушла в свистящий рикошет где-то за спиной.
Сердце пропустило удар. Он рухнул на колени, вжался в мокрую землю, заметался взглядом и рванул к грузовику Давида, стоявшему на обочине. Тяжёлая машина нависла над ним тёмной глыбой, давая передышку.
Андрей сидел на корточках, прижимаясь спиной к колесу, и ошарашенно хватал ртом воздух. Где? Откуда? Он лихорадочно вглядывался в темень, пытаясь угадать, где затаился тот, кто только что чуть не снял его одной пулей.
Сердце колотилось где-то в горле, адреналин жёг кровь, но разум постепенно прояснялся.
Он выглянул из-за колеса, стараясь не высовываться. Дождь застилал глаза. В темноте, среди теней и мокрых кустов, невозможно было разглядеть стрелка. Но тот был там. Ждал. Целился.
Где-то впереди, через пару домов, снова застрочил автомат — длинная, злая очередь, потом одиночные выстрелы. Антон и Эльвира держались. Или уже Валерьевич успел туда?
Андрей сжал автомат, принимая решение. Ждать нельзя. Если он останется здесь — те двое могут не вытянуть. Если побежит — подставится под пулю.
«Так себе выбор», — пронеслось в голове у Андрея.
Он глубоко вздохнул, собираясь с силами, и уже готов был рвануть вперёд, когда за спиной, со стороны их дома, ударил одиночный выстрел, потом ещё несколько. С той стороны, где остался Давид.
А потом — тишина. Та самая, звенящая, которая хуже любого шума.
Андрей замер, не понимая, что произошло. Свой стрелял? Чужой? Или это Давид снял того, кто целился в него?
Ответ пришёл через секунду — в эфире раздался тяжёлый, сбитый голос Давида с сильным акцентом от волнения:
— Вроде готов, — выдохнул Давид в рацию, и в его голосе, даже сквозь акцент и помехи, слышалась неуверенность.
Андрей выдохнул, коротко и зло, и, больше не раздумывая, рванул вперёд, в темноту, к своим.
Как только Андрей влетел во двор, где ещё минуту назад гремели выстрелы, первое, что он увидел, — тёмный силуэт на мокрой траве. Человек лежал на спине, неестественно вывернув руку с автоматом. Андрей уже готов был проскочить мимо, списав на очередного убитого нападавшего, но что-то заставило его замедлиться. Знакомая куртка.
Мир рухнул в одно мгновение.
В голове застучало так сильно, что боль отдавала в виски, застилая глаза красной пеленой. Жар ударил в грудь, разлился по телу обжигающей волной — там, где только что был холодный расчёт, теперь плескалось липкое, удушающее осознание.
Андрей на ватных ногах подошёл ближе. Опустился на колени рядом с телом Степана Валерьевича.
Старик лежал с открытыми глазами, в луже крови, глядя куда-то в серое, дождливое небо. На губах застыла странная, спокойная улыбка. Будто он ви?дел что-то там, наверху, чего другие разглядеть не могли.
В рации ожил голос Антона — возбуждённый, тяжело дышащий, но с ноткой торжества:
— Минус два. Валерьевич, у вас как обстановка?
Андрей медленно поднёс рацию к губам. Палец нажал тангенту, но слова застряли в горле колючим комом. Он сглотнул, продышался, заставил себя говорить.
— Валерьевич... — голос сорвался, пришлось начинать заново. — Он... всё.
В эфире снова наступила тишина — густая, ватная, невыносимая. Андрей сидел на коленях в мокрой траве и смотрел на лицо старика, не в силах отвести взгляд. Дождь капал на лицо Степана Валерьевича, но тот уже не моргал.
Он не слышал, как во двор влетели Эльвира и Антон. Не разбирал слов, которые они выкрикивали, подбегая. Только краем сознания заметил, как чьи-то руки схватили тело за ноги и подмышки, потащили прочь. Трава под стариком осталась тёмной, примятой.
— Андрей!
Голос Антона ворвался в сознание резко, как пощёчина.
— Скажи Ане, чтобы готовилась принять! Она должна быть готова!
Андрей медленно поднёс рацию к лицу. Рука дрожала. Губы не слушались. Он нажал тангенту и выдавил из себя чужой, осипший голос:
— Аня... принимай Валерьевича.
Он не стал ждать ответа. Опустил руку и, пошатываясь, направился к выходу со двора. Ноги несли его сами, будто тело уже знало, куда идти, пока разум был занят другим.
Он вышел на дорогу.
Там, на перекрёстке, стояли две машины. Фары горели ярко, нагло, разрезая темноту двумя жёлтыми коридорами света. Они освещали мокрый асфальт, стены домов.
Андрей повернул голову в сторону этого света. Медленно, как в тяжёлом сне, направился к нему.
Подошёл вплотную. Поднял автомат.
И нажал на спусковой крючок.
Очередь за очередью, он всаживал пули в фары, в слепящие глаза машин, пока магазин не опустел. Стекло брызнуло осколками, свет погас, и темнота снова сомкнулась вокруг, тёплая и безопасная.
Андрей стоял в темноте, тяжело дыша, и смотрел, как гаснут последние искры на разбитых фарах. Оранжевые точки мерцали секунду-другую и гасли, одна за другой, пока вокруг не осталось ничего, кроме мокрой дороги и серого марева дождя.
Спустя минуту в рации раздался встревоженный, срывающийся голос Антона:
— Андрей! Ты где?!
— Иду, — ответил он медленно, не ускоряя шага. Голос звучал глухо, отстранённо, будто принадлежал не ему.
— Чёрт тебя дери, давай быстро! — закричал Антон. — Валерьевичу переливание нужно! Срочно!
Андрей замер. Слова пробились сквозь ватную пелену в голове эхом, с задержкой. А когда дошли...
«Валерьевичу».
«Переливание».
«Срочно».
Будто кто-то ударил его в затылок с размаху. В голове взорвалось: «Он жив?»
Андрей рванул с места так, как не бегал, наверное, никогда в жизни. Ноги сами несли его вперёд, дождь хлестал по лицу, сердце колотилось где-то в горле, а в голове пульсировало одно-единственное слово: «жив, жив, жив»...
Забежав во двор дома, Андрей первым делом увидел следы крови. Тёмная дорожка тянулась от калитки к крыльцу, размазанная дождём, но всё ещё отчётливая. Она вела внутрь.
Антон стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. Курил. Руки дрожали так, что он с трудом подносил сигарету к губам — каждый раз промахивался, задевал щёку, снова тянулся. Глаза были пустые, лицо серое. Он даже не обернулся на звук шагов.
Андрей прошёл мимо, открыл дверь и замер на пороге.
Картина внутри ударила под дых — резче, чем вид тела Степана Валерьевича на мокрой траве.
В коридоре, прямо на полу, сидел подросток. Лет пятнадцати, не больше. Он закрывал лицо руками, но сквозь пальцы сочилась кровь — густая, тёмная, заливала рукава, капала на колени, на пол. Плечи его мелко вздрагивали.
Рядом стоял Давид. Левая рука безвольно висела вдоль тела, другой рукой он зажимал на ней рану, и с пальцев медленно, тяжёлыми каплями стекала кровь.
Давид посмотрел на Андрея усталыми, но спокойными глазами и коротко кивнул. Мол, всё под контролем. Хотя какой там контроль.
Андрей переводил взгляд с мальчишки на Давида, с Давида на кровавые следы, и в голове не укладывалось: откуда? Кто это? Что здесь произошло за те несколько минут, пока его не было?
Андрей молча развернулся и спустился в подвал. Каждый шаг отдавался в висках, но он заставлял себя двигаться — туда, где сейчас решалось главное.
В подвале горел яркий свет. После ночной улицы он резанул по глазам так, что Андрей на мгновение зажмурился — белая пелена, за которой не сразу проступили очертания помещения. Заставленные коробками стеллажи, бетонные стены, низкий потолок.
Посередине, на импровизированном операционном столе, лежал Степан Валерьевич.
Стол был обычным, письменным — слишком узким, слишком коротким для рослого старика. Ноги его нелепо свисали с края, почти касаясь пола, и в этой неестественной позе было что-то до боли беспомощное. Но грудь поднималась и опускалась. Едва заметно, на грани видимости — но этого хватило, чтобы Андрей выдохнул.
Аня подставила стул и положила на него коробку, чтобы дать ногам поддержку и привести их в горизонтальное положение.
К стене, на каком-то торчащем гвозде, была прицеплена капельница. Прозрачная трубка тянулась от пластикового пакета к руке старика, исчезая под бинтами.
Аня стояла у одного из стеллажей.
— Давид, это не твоя война. Ты здесь вообще случайно. Найди место, где пересидеть, чтобы пулю случайно не поймать. Всё. Мы сами разберёмся.
Давид нахмурился. Губы сжались в тонкую линию.
— Не, — протянул он с нажимом, и в этом коротком слове уместилось сразу всё: и упрямство, и гордость, и то самое кавказское «если я за одним столом сидел, значит, я с вами». — Не пойдёт. Вы меня приютили, накормили, за стол посадили. А я в кусты? Не по-людски.
Он выдержал паузу и добавил уже тише, но твёрже:
— Ствол дайте — буду помогать. Не дадите — буду камни кидать. Но сидеть и ждать, пока за меня воюют, не буду.
— Спасибо, Давид, — коротко, но с чувством сказал Андрей и сразу нажал тангенту: — Валерьевич!
— Да что ж такое... — проворчал тот в ответ, но сразу посерьёзнел: — Что там?
— Давид помочь хочет. Куда его?
— Пусть с тобой будет, в доме. — Голос Степана Валерьевича в рации звучал жёстко, но уже без тени раздражения. — Только пусть не туда же пялится, что и ты. Пусть обратную сторону двора мониторит. Чтобы с тыла не зашли, пока вы лбы в одну точку сверлите. Сектора разделите — и порядок. Понял?
— Принял. — Андрей убрал рацию и кивнул Давиду: — Слышал? Будешь со мной. Смотри во двор, но в другую сторону.
Андрей молча протянул ему запасной автомат, который до этого стоял, прислонённый к стене рядом с его позицией. Давид принял оружие коротким, уверенным движением — без лишних вопросов, без суеты. Только кивнул. Один раз. Этого было достаточно: точка поставлена, разговоры закончены. Он развернулся и бесшумно скользнул в другую комнату, занимать оборону.
В эфире раздался жёсткий, командный голос Степана Валерьевича — такой, каким он, наверное, тридцать лет назад поднимал роту по тревоге:
— В эфире соблюдаем тишину. Общаемся конкретно по делу. Только по существу. Отбой.
Спустя минуту наступила та особенная, звенящая тишина, когда даже собственное дыхание кажется оглушительным. И в этой тишине отчётливо, с каждой секундой всё ближе, нарастал гул нескольких двигателей. Где-то за посёлком, уже совсем недалеко, заметались по кронам деревьев беспокойные лучи фар.
Начал моросить дождь — мелкий, противный, сразу пробирающий до костей. Ветер усилился, завывая в щелях и гоняя по двору опавшие листья. Тучи затянули небо плотным, тяжёлым одеялом, и сиреневое свечение, которое обычно хоть как-то подсвечивало ночной пейзаж, теперь лишь угадывалось где-то за пеленой облаков — тусклое, размытое, бесполезное.
В десяти метрах уже ничего не было видно. Только серая стена дождя, шум ветра и смутные тени, которые могли быть и кустами, и людьми. Мир сузился до размеров мокрого двора и глухих ударов сердца.
Андрей поймал себя на странном ощущении: всё тело было напряжено до предела, но в голове — вопреки ожиданиям — стояла кристальная, пугающая ясность. Тревога, которая последние минуты сжимала внутренности ледяными пальцами, вдруг отступила, уступив место чему-то новому. Острому. Живому.
Адреналин. Это был он.
Андрей даже усмехнулся про себя, поймав эту мысль. Раньше он искренне считал, что знает, что такое адреналин. Сложные переговоры, споры с подрядчиками, нервы на стройплощадке, когда сроки горят, а заказчик меняет условия, — всё это казалось ему настоящим экстримом. Он привык жить в стрессе, думал, что закалён.
Как же он ошибался.
То, что было раньше, — просто нервы. Бесконечная, выматывающая возня, от которой к вечеру гудела голова и хотелось выпить. А это... это было другое. Чистое, холодное, как родниковая вода. Оно не выматывало — оно собирало. Фокусировало. Заставляло дышать реже, слышать дальше, видеть чётче.
И самое странное — ему это начинало нравиться.
Две машины встали в ста метрах от дома, на перекрёстке с их улицей, замершие на дороге. Фары горели ровно, впиваясь яркими лучами в пелену дождя. Низкий рокот разносился над мокрой землёй, будто звериное урчание перед броском.
— Спокойно, — голос Степана Валерьевича в рации прозвучал жёстко, но ровно, без тени паники. — Позиции не раскрывайте. С такого расстояния вы один хрен не попадёте — только стволы засветите. Ждите. Пусть подойдут ближе.
За стеной дождя, в мутном месиве темноты и света фар, они не увидели, как из машин выскользнули тени. Пятеро. Короткими перебежками, пригибаясь, скрылись за заборами. Через минуту фигуры растворились в лабиринте соседних улиц, и только тяжёлый рокот работающих двигателей напоминал, что гости не собираются уходить.
— У меня один, за забором сидит, — быстро, почти шёпотом доложил Антон.
— Не пались, — мгновенно отозвался Степан Валерьевич. — Если пойдёт дальше или назад — снимай. Если сидит — жди.
Тишина снова накрыла эфир, густая, как стена дождя. Только дыхание в рации и шум ветра.
А потом через пару домов ударили выстрелы. Сначала одиночные — резкие, хлёсткие. А следом длинная, злая автоматная очередь, разорвавшая ночь в клочья.
Андрей вжался в приклад, сердце ухнуло куда-то вниз. Тревога вернулась — не та, холодная и расчётливая, с которой он ждал, а липкая, дёрганая. От неизвестности. От того, что там, за пеленой дождя и темноты, происходило что-то, чего он не видел, не контролировал, не мог просчитать. Он только слышал, как рвут тишину чужие выстрелы, и не знал, кто стрелял.
— Элька палит! — крикнул Антон, и в голосе его впервые прорезалась паника. — Твою мать, она там одна...
Очередной выстрел — теперь уже из его стороны. Короткий, прицельный. Антон снял того, кто сидел за забором.
— Я к ней! — рявкнул он в рацию, и в этом крике не было вопроса — только решение, которое уже не обсуждается.
Сквозь пелену дождя, в той стороне, где была позиция Антона, заметались вспышки — короткие, злые, одна за другой. Сначала одиночные, потом слившиеся в нервную, рваную очередь. Похоже, Антон не просто побежал к Эльвире — он врезался в тех, кто её окружил. И теперь принимал огонь на себя. Вспышки множились, смещаясь, перекатываясь по улице, и в этом хаосе уже нельзя было понять, где свой, где чужой, и есть ли вообще шанс у двоих против нескольких стволов.
— Валерьевич! — закричал Андрей в рацию, срывая голос. — Им же помощь нужна!
В ответ — только треск помех и далёкие выстрелы.
А потом он увидел.
Степан Валерьевич вылетел из дома напротив, даже не пригибаясь. В руке — автомат, лицо — каменное, возраст будто отступил на шаг назад. Он рванул через двор, спотыкаясь, но не сбавляя шага, подлетел к забору, отодвинул металлический лист профнастила, и тот со скрежетом подался. Ещё секунда — и старик юркнул в проём, исчезнув в темноте соседнего участка.
Андрей замер, глядя на пустой двор.
— Какого хрена... — выдохнул он, но времени на вопросы не было.
Он резко обернулся и крикнул в глубину комнаты напротив.
— Давид! Бегом сюда! Займи мою позицию. Я к своим.
Андрей вылетел во двор, даже не думая скрываться. Калитка с лязгом поддалась с первого рывка — он рванул её на себя, на секунду замер, окинул взглядом тёмную улицу и побежал. Туда, где рвались выстрелы. Где были Антон и Эльвира. В сторону света застывших машин на перекрёстке.
Он не считал шаги, не думал об опасности — только ноги сами несли вперёд, а в голове стучало одно: успеть.
Первый дом. Второй. Краем глаза заметил вспышку справа. Андрей дёрнулся инстинктивно, всем корпусом, и пуля ушла в свистящий рикошет где-то за спиной.
Сердце пропустило удар. Он рухнул на колени, вжался в мокрую землю, заметался взглядом и рванул к грузовику Давида, стоявшему на обочине. Тяжёлая машина нависла над ним тёмной глыбой, давая передышку.
Андрей сидел на корточках, прижимаясь спиной к колесу, и ошарашенно хватал ртом воздух. Где? Откуда? Он лихорадочно вглядывался в темень, пытаясь угадать, где затаился тот, кто только что чуть не снял его одной пулей.
Сердце колотилось где-то в горле, адреналин жёг кровь, но разум постепенно прояснялся.
Он выглянул из-за колеса, стараясь не высовываться. Дождь застилал глаза. В темноте, среди теней и мокрых кустов, невозможно было разглядеть стрелка. Но тот был там. Ждал. Целился.
Где-то впереди, через пару домов, снова застрочил автомат — длинная, злая очередь, потом одиночные выстрелы. Антон и Эльвира держались. Или уже Валерьевич успел туда?
Андрей сжал автомат, принимая решение. Ждать нельзя. Если он останется здесь — те двое могут не вытянуть. Если побежит — подставится под пулю.
«Так себе выбор», — пронеслось в голове у Андрея.
Он глубоко вздохнул, собираясь с силами, и уже готов был рвануть вперёд, когда за спиной, со стороны их дома, ударил одиночный выстрел, потом ещё несколько. С той стороны, где остался Давид.
А потом — тишина. Та самая, звенящая, которая хуже любого шума.
Андрей замер, не понимая, что произошло. Свой стрелял? Чужой? Или это Давид снял того, кто целился в него?
Ответ пришёл через секунду — в эфире раздался тяжёлый, сбитый голос Давида с сильным акцентом от волнения:
— Вроде готов, — выдохнул Давид в рацию, и в его голосе, даже сквозь акцент и помехи, слышалась неуверенность.
Андрей выдохнул, коротко и зло, и, больше не раздумывая, рванул вперёд, в темноту, к своим.
Как только Андрей влетел во двор, где ещё минуту назад гремели выстрелы, первое, что он увидел, — тёмный силуэт на мокрой траве. Человек лежал на спине, неестественно вывернув руку с автоматом. Андрей уже готов был проскочить мимо, списав на очередного убитого нападавшего, но что-то заставило его замедлиться. Знакомая куртка.
Мир рухнул в одно мгновение.
В голове застучало так сильно, что боль отдавала в виски, застилая глаза красной пеленой. Жар ударил в грудь, разлился по телу обжигающей волной — там, где только что был холодный расчёт, теперь плескалось липкое, удушающее осознание.
Андрей на ватных ногах подошёл ближе. Опустился на колени рядом с телом Степана Валерьевича.
Старик лежал с открытыми глазами, в луже крови, глядя куда-то в серое, дождливое небо. На губах застыла странная, спокойная улыбка. Будто он ви?дел что-то там, наверху, чего другие разглядеть не могли.
В рации ожил голос Антона — возбуждённый, тяжело дышащий, но с ноткой торжества:
— Минус два. Валерьевич, у вас как обстановка?
Андрей медленно поднёс рацию к губам. Палец нажал тангенту, но слова застряли в горле колючим комом. Он сглотнул, продышался, заставил себя говорить.
— Валерьевич... — голос сорвался, пришлось начинать заново. — Он... всё.
В эфире снова наступила тишина — густая, ватная, невыносимая. Андрей сидел на коленях в мокрой траве и смотрел на лицо старика, не в силах отвести взгляд. Дождь капал на лицо Степана Валерьевича, но тот уже не моргал.
Он не слышал, как во двор влетели Эльвира и Антон. Не разбирал слов, которые они выкрикивали, подбегая. Только краем сознания заметил, как чьи-то руки схватили тело за ноги и подмышки, потащили прочь. Трава под стариком осталась тёмной, примятой.
— Андрей!
Голос Антона ворвался в сознание резко, как пощёчина.
— Скажи Ане, чтобы готовилась принять! Она должна быть готова!
Андрей медленно поднёс рацию к лицу. Рука дрожала. Губы не слушались. Он нажал тангенту и выдавил из себя чужой, осипший голос:
— Аня... принимай Валерьевича.
Он не стал ждать ответа. Опустил руку и, пошатываясь, направился к выходу со двора. Ноги несли его сами, будто тело уже знало, куда идти, пока разум был занят другим.
Он вышел на дорогу.
Там, на перекрёстке, стояли две машины. Фары горели ярко, нагло, разрезая темноту двумя жёлтыми коридорами света. Они освещали мокрый асфальт, стены домов.
Андрей повернул голову в сторону этого света. Медленно, как в тяжёлом сне, направился к нему.
Подошёл вплотную. Поднял автомат.
И нажал на спусковой крючок.
Очередь за очередью, он всаживал пули в фары, в слепящие глаза машин, пока магазин не опустел. Стекло брызнуло осколками, свет погас, и темнота снова сомкнулась вокруг, тёплая и безопасная.
Андрей стоял в темноте, тяжело дыша, и смотрел, как гаснут последние искры на разбитых фарах. Оранжевые точки мерцали секунду-другую и гасли, одна за другой, пока вокруг не осталось ничего, кроме мокрой дороги и серого марева дождя.
Спустя минуту в рации раздался встревоженный, срывающийся голос Антона:
— Андрей! Ты где?!
— Иду, — ответил он медленно, не ускоряя шага. Голос звучал глухо, отстранённо, будто принадлежал не ему.
— Чёрт тебя дери, давай быстро! — закричал Антон. — Валерьевичу переливание нужно! Срочно!
Андрей замер. Слова пробились сквозь ватную пелену в голове эхом, с задержкой. А когда дошли...
«Валерьевичу».
«Переливание».
«Срочно».
Будто кто-то ударил его в затылок с размаху. В голове взорвалось: «Он жив?»
Андрей рванул с места так, как не бегал, наверное, никогда в жизни. Ноги сами несли его вперёд, дождь хлестал по лицу, сердце колотилось где-то в горле, а в голове пульсировало одно-единственное слово: «жив, жив, жив»...
Забежав во двор дома, Андрей первым делом увидел следы крови. Тёмная дорожка тянулась от калитки к крыльцу, размазанная дождём, но всё ещё отчётливая. Она вела внутрь.
Антон стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. Курил. Руки дрожали так, что он с трудом подносил сигарету к губам — каждый раз промахивался, задевал щёку, снова тянулся. Глаза были пустые, лицо серое. Он даже не обернулся на звук шагов.
Андрей прошёл мимо, открыл дверь и замер на пороге.
Картина внутри ударила под дых — резче, чем вид тела Степана Валерьевича на мокрой траве.
В коридоре, прямо на полу, сидел подросток. Лет пятнадцати, не больше. Он закрывал лицо руками, но сквозь пальцы сочилась кровь — густая, тёмная, заливала рукава, капала на колени, на пол. Плечи его мелко вздрагивали.
Рядом стоял Давид. Левая рука безвольно висела вдоль тела, другой рукой он зажимал на ней рану, и с пальцев медленно, тяжёлыми каплями стекала кровь.
Давид посмотрел на Андрея усталыми, но спокойными глазами и коротко кивнул. Мол, всё под контролем. Хотя какой там контроль.
Андрей переводил взгляд с мальчишки на Давида, с Давида на кровавые следы, и в голове не укладывалось: откуда? Кто это? Что здесь произошло за те несколько минут, пока его не было?
Андрей молча развернулся и спустился в подвал. Каждый шаг отдавался в висках, но он заставлял себя двигаться — туда, где сейчас решалось главное.
В подвале горел яркий свет. После ночной улицы он резанул по глазам так, что Андрей на мгновение зажмурился — белая пелена, за которой не сразу проступили очертания помещения. Заставленные коробками стеллажи, бетонные стены, низкий потолок.
Посередине, на импровизированном операционном столе, лежал Степан Валерьевич.
Стол был обычным, письменным — слишком узким, слишком коротким для рослого старика. Ноги его нелепо свисали с края, почти касаясь пола, и в этой неестественной позе было что-то до боли беспомощное. Но грудь поднималась и опускалась. Едва заметно, на грани видимости — но этого хватило, чтобы Андрей выдохнул.
Аня подставила стул и положила на него коробку, чтобы дать ногам поддержку и привести их в горизонтальное положение.
К стене, на каком-то торчащем гвозде, была прицеплена капельница. Прозрачная трубка тянулась от пластикового пакета к руке старика, исчезая под бинтами.
Аня стояла у одного из стеллажей.
