Он просто стоял и смотрел, как Аня, словно в трансе, продолжает открывать одну дверцу за другой. Её движения становились всё более лихорадочными, дыхание сбивалось.
Аня рывком распахнула последнюю дверцу и замерла. Секунду она стояла неподвижно, а потом резко отшатнулась, сделала несколько шагов назад и наткнулась спиной на Андрея.
Она резко развернулась. И Андрей увидел её лицо. По щекам текли слёзы, глаза были широко раскрыты, в них застыл ужас, смешанный с непониманием.
— Почему так? — прошептала она, указывая дрожащей рукой за спину.
Голос её сорвался, и она уткнулась лицом в грудь Андрея, вздрагивая от беззвучных рыданий.
Андрей мягко обнял её, чувствуя, как дрожит её тело.
— Пойдём уже отсюда, — прошептал он ей в макушку.
Аня быстро закивала, отстранилась и, не поднимая глаз, направилась к выходу. Андрей двинулся следом, стараясь не оглядываться на металлические столы и открытые холодильники.
На улице он втянул полной грудью свежий воздух — жадно, глубоко, будто пытаясь вымыть из лёгких тот смрад, что пропитал каждую клетку. В голове немного прояснилось, но тяжесть никуда не делась.
Аня уже сидела в машине. Дверца была открыта, она пригнулась, закрыла лицо ладонями и зарыдала — громко, навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь.
Андрей замер у капота. Хотел подойти, успокоить, но не знал как. Какие слова здесь вообще могут быть уместны? «Всё будет хорошо»? Глупо.
Он молча сел за руль, захлопнул дверцу и обессиленно вжался в кресло. Сил на то, чтобы пошевелиться, не было. Тело налилось свинцом.
В голове метались мысли, одна другой страшнее. Тела людей — в морге. Целые. Не исчезнувшие. Почему? И что это значит для всех них?
Спустя несколько минут всхлипывания стихли, дыхание постепенно выровнялось. Аня провела ладонями по мокрым щекам, размазывая слёзы, и тяжело откинулась на спинку сиденья. Уставилась в потолок машины пустым, остановившимся взглядом.
Она молчала. Долго, неподвижно, будто внутри неё что-то оборвалось и теперь тихо висело в пустоте. Андрей не решался нарушить эту тишину. Только краем глаза следил за ней, чувствуя, как в груди разливается тяжёлое, щемящее чувство.
Он повернул ключ зажигания. Двигатель нехотя ожил, заурчал, разрывая тяжёлую, вязкую тишину, которая успела окутать их с головой.
— Куда теперь? — тихо спросила Аня, глядя на пустую дорогу перед собой. Голос звучал глухо, почти безжизненно.
Андрей помолчал. Секунду, другую. Потом ответил так же тихо, но твёрдо:
— Искать женщину с мальчишкой. Там, где Лекс их видел.
Он нажал на газ, и машина тронулась, оставляя позади серое здание. В нём остались те, кто не исчез, — мёртвые, но не пропавшие. Ещё одна загадка, которую предстоит разгадать. Если получится.
Спустя минуту Андрей решился нарушить тишину. Слишком тяжёлой она была, слишком давящей. Он покосился на Аню — та сидела, не отрывая взгляда от окна, где мелькали серые городские пейзажи, пустые улицы, брошенные машины.
— Аня, — тихо позвал он.
Она не шелохнулась.
— У тебя есть мысли? — продолжил Андрей. — Как объяснить то, что трупы... остались?
Аня помедлила. Несколько секунд смотрела на проплывающие мимо дома, будто ища ответы в их мёртвых окнах. Потом медленно повернула голову, встретилась с ним взглядом. Глаза у неё были красные, опухшие, но в них уже не было той пустоты, что в машине у морга. Только усталость и горечь.
— Мысли есть, — ответила она глухо. — Но ни одной хорошей.
— Поделишься? — Андрей сбавил скорость, чтобы не отвлекаться на дорогу.
Аня отвернулась к окну, помолчала, собираясь с мыслями, и заговорила. Голос её звучал ровно, но отстранённо — как врачи говорят родственникам пациента о непоправимом, отгораживаясь профессионализмом от боли.
— Нас объединяет одна вещь, — тихо начала она. — Бомбейский фенотип. Это отсутствие H-антигена.
Андрей нахмурился, покосился на неё.
— H-антиген? — переспросил он. — Что за «гена» такой? Я в этом, сама понимаешь, ничего не понимаю.
Аня на секунду отвернулась от окна, взглянула на него — устало, но с привычной врачебной терпеливостью.
— Это молекула на поверхности эритроцитов. Можно сказать, фундамент, на котором строятся все остальные антигены групп крови.
— И зачем она нужна? — Андрей сбавил скорость, чтобы лучше слушать.
Аня помолчала, подбирая слова, чтобы объяснить сложное простым языком.
— Представь, что поверхность наших красных кровяных клеток — это стена дома, — начала она. — На этой стене висят таблички. Это флажки, которые определяют группу крови. У одних — одна табличка, у других — другая. Понятно?
— Теперь да, — кивнул Андрей.
— Так вот, — продолжила Аня, — H-антиген — это базовый крючок, на который эти таблички крепятся. Если у тебя первая группа, самая распространённая, — на крючке просто висит табличка с буквой H. Ничего лишнего.
— А если вторая?
— Если у тебя вторая группа — на тот же крючок повесили табличку с буквой А. Третья — табличка В. Четвёртая — на крючках висят сразу обе таблички: и А, и В.
Андрей задумался, переваривая.
— То есть у всех, у кого есть группа крови, есть эти... крючки?
— У всех, кроме нас, — тихо сказала Аня. — Бомбейский фенотип — это когда самих крючков нет. Стена голая. Понимаешь? Даже если у человека есть гены А или В — их просто не на что повесить. Анализ крови покажет первую группу, но это обманчиво. На самом деле она уникальна.
Андрей присвистнул.
— То есть мы все... такие? С этой... голой стеной?
— Похоже на то, — кивнула Аня. — И это единственное, что нас объединяет. Единственное, что отличает нас от тех, кто исчез.
Андрей нахмурился, переваривая услышанное. Мысли ворочались тяжело, но постепенно складывались в пугающую картину.
— Если я правильно понял, — медленно проговорил он, — было применено какое-то оружие? Которое нацелено на этот антиген? На этот твой H?
Аня кивнула, не отрывая взгляда от дороги.
— Вероятно, да. Он был чем-то вроде маркера. Мишени.
Андрей с силой стиснул руль. Всё тело напряглось, будто перед схваткой — челюсть сжалась, плечи вздёрнулись, дыхание стало глубже.
— Допустим, — процедил он сквозь зубы. — Этот антиген был мишенью. Но люди? Как они исчезли? Да ещё за несколько секунд?
— Я знаю, — тихо ответила Аня. — Это самое странное. Я даже предположить не могу, как человеческое тело могло просто... раствориться. Почти мгновенно. Без следа, без остатка. Это не укладывается ни в какие медицинские рамки.
— Мне показалось, — Андрей покосился на неё, — у тебя есть какая-то теория.
Аня помолчала. Несколько секунд смотрела в окно, потом повернулась к нему. В глазах её застыло то самое выражение — смесь страха и догадки, которая так пугала Андрея.
— Есть, — прошептала она. — Но она... слишком безумная.
— Аня, — Андрей раздражённо усмехнулся. — Учитывая, что произошло за эту неделю, я поверю во что угодно. В инопланетян, в магию, в бога, в чёрта в ступе. Так что выкладывай. Хуже уже не будет.
Аня помолчала, собираясь с мыслями, потом заговорила — медленно, осторожно, будто сама ещё проверяла свои выводы на прочность.
— Ты знаешь, что такое апоптоз? — спросила она, не глядя на Андрея.
— Понятия не имею, — честно признался тот.
— Это программа самоуничтожения клеток, — пояснила Аня. — В здоровом организме апоптоз — часть гомеостаза, поддержания равновесия. Представь, что тело — это дом. Ты можешь заменить прогнившую доску, снять старые обои, выкинуть мусор. Дом от этого не исчезает, он просто обновляется. Благодаря апоптозу наше тело полностью обновляется каждые несколько лет. Клетки печени живут около года, клетки кишечника — несколько дней. Мы постоянно умираем и возрождаемся, но при этом остаёмся собой. Форма сохраняется, структура — тоже.
— И что? — осторожно спросил Андрей, чувствуя, что она подходит к главному.
— А что, если это оружие, — Аня сделала паузу, — запустило апоптоз в каждой клетке одновременно? Во всём теле, мгновенно?
Андрей молчал. Вопрос был риторическим, и оба это понимали.
— Если бы апоптоз произошёл в каждой клетке разом, ускоренный в миллион раз, — продолжила Аня, и голос её дрогнул, — это могло бы объяснить моментальное исчезновение человека. Но... есть нюанс.
— Какой?
— Кости. Зубы. Импланты. Минералы. Они бы остались. А в нашем случае... — она развёл руками, — нет ничего. Ни следа. Никаких остатков.
— То есть даже эта теория не работает?
— Не до конца, — вздохнула Аня. — Но это единственное, что хоть как-то приближает нас к ответу.
Андрей смотрел на дорогу, но не видел её — перед глазами стояла одна и та же картина: пустые дома, пустые улицы, пустые пакеты для крови. И этот проклятый спусковой крючок, на который кто-то нажал.
— Значит, случился тотальный апоптоз? — медленно проговорил он, пробуя слова на вкус.
— Да, мгновенный, — кивнула Аня. — Мы выжили только потому, что программа не запустилась. У нас просто не было этого спускового крючка. Этого проклятого H-антигена на поверхности клеток.
— А у кого был — тот исчез, — подытожил Андрей.
— Да.
Андрей думал о том, как тонка была грань между жизнью и смертью. Обычная молекула. Маленький крючок на поверхности клетки. У кого-то он был — и их больше нет. У кого-то не было — и ты сидишь сейчас в машине, едешь по пустому городу и пытаешься понять, за что тебе такой подарок судьбы.
— А почему трупы в морге остались? — спросил Андрей, цепляясь за новую ниточку. — У них ведь был этот... H-антиген?
— Был, — тихо ответила Аня, не отрывая взгляда от окна. — Сомневаюсь, что они имели мутацию в гене FUT1, как и мы. Но они уже были мертвы.
Андрей нахмурился, пытаясь соединить пазлы.
— Получается, у тех, кто уже был мёртв до исчезновения, эта мишень просто... испортилась? Разрушилась?
Аня повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на усталое одобрение.
— Да, если говорить проще, то именно так. — Аня говорила медленно, словно диктовала сама себе условия задачи. — После смерти человека H-антиген постепенно разрушается. Под действием собственных ферментов организма — это называется аутолиз. И под действием ферментов гнилостных бактерий. Чем больше времени проходит с момента смерти, тем сложнее определить группу крови стандартными методами. Антиген просто... портится. Теряет структуру.
Андрей молча переваривал. Картина постепенно складывалась, но от этого становилось только страшнее.
— Это... — тихо добавила Аня, отворачиваясь обратно к окну, — всего лишь теория. Очень сырая, просто приблизительная. Я правда не могу пока понять полный механизм. Как именно это произошло, кто запустил и почему сработало так быстро. Но это единственное, что хоть как-то объясняет и пустые пакеты с кровью, и мёртвые города, и эти трупы в морге, которые почему-то остались.
Андрей молча кивнул. Машина медленно катилась по пустым улицам, унося их всё дальше от серого здания с холодными столами. Вопросы пульсировали в голове, как те сиреневые пятна в ночи: кто дёрнул за этот спусковой крючок? Кто запустил программу самоуничтожения для целой планеты? И почему они — всего лишь горстка людей с редкой мутацией — оказались исключением из этого чудовищного правила?
Как только они добрались до района, где Лекс видел женщину с мальчиком, Андрей притормозил и заглушил двигатель. Несколько секунд он просто всматривался в дома — старые панельные пятиэтажки, облезлые, с тёмными провалами окон. Аня с её стороны делала то же самое, сканируя взглядом каждый подъезд, каждый балкон.
— Думаю, нам нужно просто крикнуть её имя, — сказала Аня. — Если они здесь, услышат.
Андрей судорожно зашарил в памяти, перебирая обрывки разговора с Лексом. Имя вроде всплыло — Людмила. А вот отчество... вылетело напрочь. Он нахмурился, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание.
Аня заметила его замешательство.
— Забыл?
— Имя вроде Людмила, — признался Андрей. — А вот отчество... хоть убей, не помню.
— Ничего страшного, — Аня уже открывала дверь. — Сейчас просто по имени позовём.
Она вышла, сложила руки рупором и крикнула сначала в одну сторону, потом в другую. Голос разнёсся по пустому двору, отразился от стен и затих где-то между домами.
Андрей тоже выбрался из машины. Стоял, прищурившись, и рыскал взглядом по тёмным окнам, надеясь увидеть хоть какое-то движение — дрогнувшую занавеску, мелькнувший силуэт, отблеск света.
Тишина.
Они забрались обратно в машину и медленно покатили по дворам — заезжали в один, в другой, снова останавливались, снова кричали. Аня звала, Андрей вслушивался. Ответом было только эхо и глухие стены пустых домов.
И уже когда начало казаться, что здесь никого нет, Андрей заметил движение.
На подоконнике одного из окон — мальчик. Маленькая фигурка в тёмном проёме, замершая, как статуя.
— Смотри! — Андрей ткнул пальцем в ту сторону.
Они закричали уже вместе в ту сторону, в два голоса, добавляя к имени просьбу спуститься, поговорить, не бояться.
Мальчика резко дёрнули за руку — он исчез в глубине комнаты, а в окне показалась женщина. Лица с такого расстояния было не разобрать, но даже сквозь десятки метров Андрей почувствовал напряжение, исходящее от её фигуры. Ему показалось — она зла. Или напугана до предела. Или и то и другое сразу.
Женщина стояла неподвижно, вглядываясь в них. Секунд десять, не меньше. Потом резко распахнула окно.
— Чего орёте?! — донеслось до них. Голос резкий, напряжённый. — Что вам нужно?
Андрей и Аня переглянулись. Аня шагнула вперёд и крикнула в ответ:
— Людмила! Спуститесь, пожалуйста! Нам нужно поговорить! Мы не причиним вреда!
Прошло около десяти минут. Андрей уже успел мысленно смириться с тем, что Людмила не спустится, что разговор не состоится и придётся искать другой подход. Он уже достал из кармана пачку сигарет, когда дверь подъезда вдруг со скрипом отворилась.
Из подъезда вышла женщина.
Она двигалась напряжённо, но в каждом её шаге чувствовалась та особая грация, которая не пропадает даже в самые страшные времена. Лет пятидесяти, может, чуть больше. На ней был домашний халат — обычный, даже будничный, но сидел он так, будто это было вечернее платье.
Андрей невольно задержал взгляд на её причёске. Тёмные волосы, стриженные под карэ, были явно подкрашены — ровный, ухоженный цвет, никакой седины. И уложены так аккуратно, будто женщина только что вышла из парикмахерской, а не пережила конец света в пустой квартире.
Он покосился на Аню. Та смотрела на Людмилу с лёгким недоумением, которое не могла скрыть. На её лице читалось то же, что чувствовал и Андрей: «Как? Как в этом хаосе можно выглядеть так, будто завтра на работу?»
Андрей заметил, что женщина держит правую руку за спиной. Жест был неестественным, напряжённым — скорее всего, там нож. Она подошла, но остановилась метрах в двух, сохраняя дистанцию, готовясь к любой опасности.
— Людмила, — начал Андрей как можно мягче, — прошу прощения, забыл ваше отчество.
— Петровна, — отчеканила она тоном учительницы, отчитывающей нерадивого ученика. Ни тени улыбки, ни намёка на расслабленность.
— Хорошо, — Андрей на мгновение замялся, но быстро взял себя в руки. — Людмила Петровна, меня зовут Андрей. — Он кивнул в сторону Ани. — А это Аня.
— И что вам нужно, Андрей и Аня? — оборвала его Людмила. Голос резкий, колючий, как заноза. — И откуда вы знаете моё имя и где я живу?
Аня рывком распахнула последнюю дверцу и замерла. Секунду она стояла неподвижно, а потом резко отшатнулась, сделала несколько шагов назад и наткнулась спиной на Андрея.
Она резко развернулась. И Андрей увидел её лицо. По щекам текли слёзы, глаза были широко раскрыты, в них застыл ужас, смешанный с непониманием.
— Почему так? — прошептала она, указывая дрожащей рукой за спину.
Голос её сорвался, и она уткнулась лицом в грудь Андрея, вздрагивая от беззвучных рыданий.
Андрей мягко обнял её, чувствуя, как дрожит её тело.
— Пойдём уже отсюда, — прошептал он ей в макушку.
Аня быстро закивала, отстранилась и, не поднимая глаз, направилась к выходу. Андрей двинулся следом, стараясь не оглядываться на металлические столы и открытые холодильники.
На улице он втянул полной грудью свежий воздух — жадно, глубоко, будто пытаясь вымыть из лёгких тот смрад, что пропитал каждую клетку. В голове немного прояснилось, но тяжесть никуда не делась.
Аня уже сидела в машине. Дверца была открыта, она пригнулась, закрыла лицо ладонями и зарыдала — громко, навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь.
Андрей замер у капота. Хотел подойти, успокоить, но не знал как. Какие слова здесь вообще могут быть уместны? «Всё будет хорошо»? Глупо.
Он молча сел за руль, захлопнул дверцу и обессиленно вжался в кресло. Сил на то, чтобы пошевелиться, не было. Тело налилось свинцом.
В голове метались мысли, одна другой страшнее. Тела людей — в морге. Целые. Не исчезнувшие. Почему? И что это значит для всех них?
Спустя несколько минут всхлипывания стихли, дыхание постепенно выровнялось. Аня провела ладонями по мокрым щекам, размазывая слёзы, и тяжело откинулась на спинку сиденья. Уставилась в потолок машины пустым, остановившимся взглядом.
Она молчала. Долго, неподвижно, будто внутри неё что-то оборвалось и теперь тихо висело в пустоте. Андрей не решался нарушить эту тишину. Только краем глаза следил за ней, чувствуя, как в груди разливается тяжёлое, щемящее чувство.
Он повернул ключ зажигания. Двигатель нехотя ожил, заурчал, разрывая тяжёлую, вязкую тишину, которая успела окутать их с головой.
— Куда теперь? — тихо спросила Аня, глядя на пустую дорогу перед собой. Голос звучал глухо, почти безжизненно.
Андрей помолчал. Секунду, другую. Потом ответил так же тихо, но твёрдо:
— Искать женщину с мальчишкой. Там, где Лекс их видел.
Он нажал на газ, и машина тронулась, оставляя позади серое здание. В нём остались те, кто не исчез, — мёртвые, но не пропавшие. Ещё одна загадка, которую предстоит разгадать. Если получится.
Спустя минуту Андрей решился нарушить тишину. Слишком тяжёлой она была, слишком давящей. Он покосился на Аню — та сидела, не отрывая взгляда от окна, где мелькали серые городские пейзажи, пустые улицы, брошенные машины.
— Аня, — тихо позвал он.
Она не шелохнулась.
— У тебя есть мысли? — продолжил Андрей. — Как объяснить то, что трупы... остались?
Аня помедлила. Несколько секунд смотрела на проплывающие мимо дома, будто ища ответы в их мёртвых окнах. Потом медленно повернула голову, встретилась с ним взглядом. Глаза у неё были красные, опухшие, но в них уже не было той пустоты, что в машине у морга. Только усталость и горечь.
— Мысли есть, — ответила она глухо. — Но ни одной хорошей.
— Поделишься? — Андрей сбавил скорость, чтобы не отвлекаться на дорогу.
Аня отвернулась к окну, помолчала, собираясь с мыслями, и заговорила. Голос её звучал ровно, но отстранённо — как врачи говорят родственникам пациента о непоправимом, отгораживаясь профессионализмом от боли.
— Нас объединяет одна вещь, — тихо начала она. — Бомбейский фенотип. Это отсутствие H-антигена.
Андрей нахмурился, покосился на неё.
— H-антиген? — переспросил он. — Что за «гена» такой? Я в этом, сама понимаешь, ничего не понимаю.
Аня на секунду отвернулась от окна, взглянула на него — устало, но с привычной врачебной терпеливостью.
— Это молекула на поверхности эритроцитов. Можно сказать, фундамент, на котором строятся все остальные антигены групп крови.
— И зачем она нужна? — Андрей сбавил скорость, чтобы лучше слушать.
Аня помолчала, подбирая слова, чтобы объяснить сложное простым языком.
— Представь, что поверхность наших красных кровяных клеток — это стена дома, — начала она. — На этой стене висят таблички. Это флажки, которые определяют группу крови. У одних — одна табличка, у других — другая. Понятно?
— Теперь да, — кивнул Андрей.
— Так вот, — продолжила Аня, — H-антиген — это базовый крючок, на который эти таблички крепятся. Если у тебя первая группа, самая распространённая, — на крючке просто висит табличка с буквой H. Ничего лишнего.
— А если вторая?
— Если у тебя вторая группа — на тот же крючок повесили табличку с буквой А. Третья — табличка В. Четвёртая — на крючках висят сразу обе таблички: и А, и В.
Андрей задумался, переваривая.
— То есть у всех, у кого есть группа крови, есть эти... крючки?
— У всех, кроме нас, — тихо сказала Аня. — Бомбейский фенотип — это когда самих крючков нет. Стена голая. Понимаешь? Даже если у человека есть гены А или В — их просто не на что повесить. Анализ крови покажет первую группу, но это обманчиво. На самом деле она уникальна.
Андрей присвистнул.
— То есть мы все... такие? С этой... голой стеной?
— Похоже на то, — кивнула Аня. — И это единственное, что нас объединяет. Единственное, что отличает нас от тех, кто исчез.
Андрей нахмурился, переваривая услышанное. Мысли ворочались тяжело, но постепенно складывались в пугающую картину.
— Если я правильно понял, — медленно проговорил он, — было применено какое-то оружие? Которое нацелено на этот антиген? На этот твой H?
Аня кивнула, не отрывая взгляда от дороги.
— Вероятно, да. Он был чем-то вроде маркера. Мишени.
Андрей с силой стиснул руль. Всё тело напряглось, будто перед схваткой — челюсть сжалась, плечи вздёрнулись, дыхание стало глубже.
— Допустим, — процедил он сквозь зубы. — Этот антиген был мишенью. Но люди? Как они исчезли? Да ещё за несколько секунд?
— Я знаю, — тихо ответила Аня. — Это самое странное. Я даже предположить не могу, как человеческое тело могло просто... раствориться. Почти мгновенно. Без следа, без остатка. Это не укладывается ни в какие медицинские рамки.
— Мне показалось, — Андрей покосился на неё, — у тебя есть какая-то теория.
Аня помолчала. Несколько секунд смотрела в окно, потом повернулась к нему. В глазах её застыло то самое выражение — смесь страха и догадки, которая так пугала Андрея.
— Есть, — прошептала она. — Но она... слишком безумная.
— Аня, — Андрей раздражённо усмехнулся. — Учитывая, что произошло за эту неделю, я поверю во что угодно. В инопланетян, в магию, в бога, в чёрта в ступе. Так что выкладывай. Хуже уже не будет.
Аня помолчала, собираясь с мыслями, потом заговорила — медленно, осторожно, будто сама ещё проверяла свои выводы на прочность.
— Ты знаешь, что такое апоптоз? — спросила она, не глядя на Андрея.
— Понятия не имею, — честно признался тот.
— Это программа самоуничтожения клеток, — пояснила Аня. — В здоровом организме апоптоз — часть гомеостаза, поддержания равновесия. Представь, что тело — это дом. Ты можешь заменить прогнившую доску, снять старые обои, выкинуть мусор. Дом от этого не исчезает, он просто обновляется. Благодаря апоптозу наше тело полностью обновляется каждые несколько лет. Клетки печени живут около года, клетки кишечника — несколько дней. Мы постоянно умираем и возрождаемся, но при этом остаёмся собой. Форма сохраняется, структура — тоже.
— И что? — осторожно спросил Андрей, чувствуя, что она подходит к главному.
— А что, если это оружие, — Аня сделала паузу, — запустило апоптоз в каждой клетке одновременно? Во всём теле, мгновенно?
Андрей молчал. Вопрос был риторическим, и оба это понимали.
— Если бы апоптоз произошёл в каждой клетке разом, ускоренный в миллион раз, — продолжила Аня, и голос её дрогнул, — это могло бы объяснить моментальное исчезновение человека. Но... есть нюанс.
— Какой?
— Кости. Зубы. Импланты. Минералы. Они бы остались. А в нашем случае... — она развёл руками, — нет ничего. Ни следа. Никаких остатков.
— То есть даже эта теория не работает?
— Не до конца, — вздохнула Аня. — Но это единственное, что хоть как-то приближает нас к ответу.
Андрей смотрел на дорогу, но не видел её — перед глазами стояла одна и та же картина: пустые дома, пустые улицы, пустые пакеты для крови. И этот проклятый спусковой крючок, на который кто-то нажал.
— Значит, случился тотальный апоптоз? — медленно проговорил он, пробуя слова на вкус.
— Да, мгновенный, — кивнула Аня. — Мы выжили только потому, что программа не запустилась. У нас просто не было этого спускового крючка. Этого проклятого H-антигена на поверхности клеток.
— А у кого был — тот исчез, — подытожил Андрей.
— Да.
Андрей думал о том, как тонка была грань между жизнью и смертью. Обычная молекула. Маленький крючок на поверхности клетки. У кого-то он был — и их больше нет. У кого-то не было — и ты сидишь сейчас в машине, едешь по пустому городу и пытаешься понять, за что тебе такой подарок судьбы.
— А почему трупы в морге остались? — спросил Андрей, цепляясь за новую ниточку. — У них ведь был этот... H-антиген?
— Был, — тихо ответила Аня, не отрывая взгляда от окна. — Сомневаюсь, что они имели мутацию в гене FUT1, как и мы. Но они уже были мертвы.
Андрей нахмурился, пытаясь соединить пазлы.
— Получается, у тех, кто уже был мёртв до исчезновения, эта мишень просто... испортилась? Разрушилась?
Аня повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на усталое одобрение.
— Да, если говорить проще, то именно так. — Аня говорила медленно, словно диктовала сама себе условия задачи. — После смерти человека H-антиген постепенно разрушается. Под действием собственных ферментов организма — это называется аутолиз. И под действием ферментов гнилостных бактерий. Чем больше времени проходит с момента смерти, тем сложнее определить группу крови стандартными методами. Антиген просто... портится. Теряет структуру.
Андрей молча переваривал. Картина постепенно складывалась, но от этого становилось только страшнее.
— Это... — тихо добавила Аня, отворачиваясь обратно к окну, — всего лишь теория. Очень сырая, просто приблизительная. Я правда не могу пока понять полный механизм. Как именно это произошло, кто запустил и почему сработало так быстро. Но это единственное, что хоть как-то объясняет и пустые пакеты с кровью, и мёртвые города, и эти трупы в морге, которые почему-то остались.
Андрей молча кивнул. Машина медленно катилась по пустым улицам, унося их всё дальше от серого здания с холодными столами. Вопросы пульсировали в голове, как те сиреневые пятна в ночи: кто дёрнул за этот спусковой крючок? Кто запустил программу самоуничтожения для целой планеты? И почему они — всего лишь горстка людей с редкой мутацией — оказались исключением из этого чудовищного правила?
Как только они добрались до района, где Лекс видел женщину с мальчиком, Андрей притормозил и заглушил двигатель. Несколько секунд он просто всматривался в дома — старые панельные пятиэтажки, облезлые, с тёмными провалами окон. Аня с её стороны делала то же самое, сканируя взглядом каждый подъезд, каждый балкон.
— Думаю, нам нужно просто крикнуть её имя, — сказала Аня. — Если они здесь, услышат.
Андрей судорожно зашарил в памяти, перебирая обрывки разговора с Лексом. Имя вроде всплыло — Людмила. А вот отчество... вылетело напрочь. Он нахмурился, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание.
Аня заметила его замешательство.
— Забыл?
— Имя вроде Людмила, — признался Андрей. — А вот отчество... хоть убей, не помню.
— Ничего страшного, — Аня уже открывала дверь. — Сейчас просто по имени позовём.
Она вышла, сложила руки рупором и крикнула сначала в одну сторону, потом в другую. Голос разнёсся по пустому двору, отразился от стен и затих где-то между домами.
Андрей тоже выбрался из машины. Стоял, прищурившись, и рыскал взглядом по тёмным окнам, надеясь увидеть хоть какое-то движение — дрогнувшую занавеску, мелькнувший силуэт, отблеск света.
Тишина.
Они забрались обратно в машину и медленно покатили по дворам — заезжали в один, в другой, снова останавливались, снова кричали. Аня звала, Андрей вслушивался. Ответом было только эхо и глухие стены пустых домов.
И уже когда начало казаться, что здесь никого нет, Андрей заметил движение.
На подоконнике одного из окон — мальчик. Маленькая фигурка в тёмном проёме, замершая, как статуя.
— Смотри! — Андрей ткнул пальцем в ту сторону.
Они закричали уже вместе в ту сторону, в два голоса, добавляя к имени просьбу спуститься, поговорить, не бояться.
Мальчика резко дёрнули за руку — он исчез в глубине комнаты, а в окне показалась женщина. Лица с такого расстояния было не разобрать, но даже сквозь десятки метров Андрей почувствовал напряжение, исходящее от её фигуры. Ему показалось — она зла. Или напугана до предела. Или и то и другое сразу.
Женщина стояла неподвижно, вглядываясь в них. Секунд десять, не меньше. Потом резко распахнула окно.
— Чего орёте?! — донеслось до них. Голос резкий, напряжённый. — Что вам нужно?
Андрей и Аня переглянулись. Аня шагнула вперёд и крикнула в ответ:
— Людмила! Спуститесь, пожалуйста! Нам нужно поговорить! Мы не причиним вреда!
Глава 24
Прошло около десяти минут. Андрей уже успел мысленно смириться с тем, что Людмила не спустится, что разговор не состоится и придётся искать другой подход. Он уже достал из кармана пачку сигарет, когда дверь подъезда вдруг со скрипом отворилась.
Из подъезда вышла женщина.
Она двигалась напряжённо, но в каждом её шаге чувствовалась та особая грация, которая не пропадает даже в самые страшные времена. Лет пятидесяти, может, чуть больше. На ней был домашний халат — обычный, даже будничный, но сидел он так, будто это было вечернее платье.
Андрей невольно задержал взгляд на её причёске. Тёмные волосы, стриженные под карэ, были явно подкрашены — ровный, ухоженный цвет, никакой седины. И уложены так аккуратно, будто женщина только что вышла из парикмахерской, а не пережила конец света в пустой квартире.
Он покосился на Аню. Та смотрела на Людмилу с лёгким недоумением, которое не могла скрыть. На её лице читалось то же, что чувствовал и Андрей: «Как? Как в этом хаосе можно выглядеть так, будто завтра на работу?»
Андрей заметил, что женщина держит правую руку за спиной. Жест был неестественным, напряжённым — скорее всего, там нож. Она подошла, но остановилась метрах в двух, сохраняя дистанцию, готовясь к любой опасности.
— Людмила, — начал Андрей как можно мягче, — прошу прощения, забыл ваше отчество.
— Петровна, — отчеканила она тоном учительницы, отчитывающей нерадивого ученика. Ни тени улыбки, ни намёка на расслабленность.
— Хорошо, — Андрей на мгновение замялся, но быстро взял себя в руки. — Людмила Петровна, меня зовут Андрей. — Он кивнул в сторону Ани. — А это Аня.
— И что вам нужно, Андрей и Аня? — оборвала его Людмила. Голос резкий, колючий, как заноза. — И откуда вы знаете моё имя и где я живу?
