наговорила? Ох, опять бессмысленная болтовня! – голоса ведьм слились в один, причитающий и беспокойный, деланно пренебрежительный и в то же время – звенящий от едва сдерживаемого жгучего любопытства. Быть может, раньше Эммелин купилась бы на их уловки и не заметила бы странных ноток, но теперь ее слух был куда острее прежнего.
-Я ровным счетом ничего не поняла, - промолвила Эмме, стараясь, чтобы ее ответ прозвучал устало и раздраженно. – Они все плетут невесть что, у меня ничего не получается!..
Но внутри нее все пело и дрожало от затаенного восторга: «Ведьмы говорили, что находят истину в словах безумцев – и магия наконец-то послушалась меня! Старуха ответила на тот вопрос, что я держала в уме и в сердце! Как же я сразу не догадалась?! В сказках, которые я слышала от Тиллы, говорилось о подобном колдовстве. Но разве все, что со мной происходит, не сходно с теми сказками? Разве я теперь не повинуюсь законам мира, известного людям только по старым преданиям? Волшебство указало мне, как обмануть ведьм. И я… я просто обязана попробовать!».
Робкий опасливый голосок, тщетно напоминавший Эммелин, что запрет покидать дом после захода солнца не лишен смысла, окончательно затих. Желание применить на деле первый дар колдовства, наконец-то давшийся в руки, было схоже с той силой, которая вынуждает человека хватать ртом воздух после того, как он едва не утонул.
Дома она, старательно сохраняя расстроенное и приунывшее выражение лица, сказала ведьмам, что этим вечером ей хочется возиться на кухне, как обычно это она делала в доме у Госбертов. Тетушки переглянулись, однако во взглядах этих было не больше настороженности, чем обычно, и Эмме с облегчением убедилась, что они и вправду ничего не разобрали из речи безумной старухи. «Или же волшебство пожелало быть услышанным только мной!» - подумала она, пряча торжествующую усмешку.
На кухне, напевая странные бессвязные слова, невесть откуда пришедшие в голову, она ловко и умело замесила тесто, разделила на несколько частей, и, улучив мгновение, надрезала палец острым кухонным ножом.
-Странный запах! – тут же беспокойно повела носом Гуссильда, стоило только хлебцам очутиться в печи. – Скэрроу! Не приходили ли, пока нас не было, в дом чужие люди... или еще кто-либо… что-либо?
-Ты чуешь чужака? – быстро спросила Тройоль, и ее седые волосы тут же привстали дыбом, как шерсть на загривке у лесного зверя. Эммелин стоило большого труда не выдать себя – привычное ей преувеличенно-миролюбивое выражение лиц ведьм изменилось до неузнаваемости: глаза светились фосфором, ощерились неровные ряды кривых клыков, в движениях появилось нечто плавное и быстрое, выдающее истинную чудовищную сущность тетушек.
-Не могу сказать! – пробормотала Гуссильда, медленно обводя взглядом дом. – Как будто никого постороннего, и в то же время в доме словно одна лишняя жизнь… одна лишняя сущность… Мелкая… Юркая… Никак не ухватить, никак не распознать…
-Быть может, одна из тех крыс, что принесла сегодня с утра сударыня Коготок? Сбежала и прячется теперь в подполе, – после некоторых раздумий предположила Тройоль, приглаживая вздыбившиеся волосы. – Должна сказать, не вся ее добыча была придушена как следует – не в упрек почтенной усатой даме!..
Кошка, отдыхавшая у камина, томно мяукнула, показывая, что считает замечание справедливым, и Гуссильда неохотно согласилась, что могла преувеличить опасность. К тому же Скэрроу, торопливо явившийся на зов, клятвенно заверил хозяек, что к дому не приближался никто из посторонних – все нерушимые сторожевые заклятия на дверях и окнах служили тому порукой.
-Ладно, ладно, - пробормотала Гуссильда. – И все же я чую какой-то подвох…
Но чары, заключенные в хлебце с кровью, были куда хитрее, чем Эмме помнилось по сказкам старой Тиллы: хлебец еще не издал ни звука, а выражение лиц обеих ведьм стало сонным и благодушным, как будто они заранее соглашались быть обведенными вокруг пальца. Обманность колдовства не ограничивалась тем, что хлебцу предстояло весь вечер болтать голосом Эммелин – оно туманило разум ведьм, притупляло их чутье и заставляло пропускать мимо глаз то, что еще недавно они сочли бы подозрительным. Тройоль едва не позабыла, что нынче вечером согласно уговору ей предстояло выйти на ночную прогулку в город, а Гуссильда, рассеянно попрощавшись с подругой, вовсе задремала в кресле у камина, сладко посапывая и бормоча что-то себе под нос.
-Ох, не подведи, - шепнула Эмме хлебцу, оставляя его на подушке. От радостного предвкушения ее руки чуть подрагивали: сегодняшняя проделка казалась ей самым веселым приключением в жизни.
Накинув плащ, она выскользнула из комнаты – и тут же столкнулась со Скэрроу – по ночам он добросовестно обходил все комнаты и коридоры, проверяя, надежно ли держатся щеколды и засовы, не приоткрылось ли по неизвестной причине окно, не отпечатались ли в золе у камина чужие следы.
-Старые хозяйки… - начал было говорить он, уставившись на Эмме со смесью почтения и подозрения, но она уже знала, что ей под силу справиться с этим небольшим препятствием на пути к свободе – магия, от которой пылали ее щеки и горели глаза, властно требовала: воспользуйся мной!
-Разве ты что-то видел, Скэрроу? – мягко, нараспев произнесла она, неотрывно глядя ему прямо в глаза. – Разве этим вечером в доме происходит что-то дурное и странное? Все в порядке, все хорошо, милый Скэрроу… Ты верный и добрый слуга, старые хозяйки будут довольны тобой…
И к ее полному восторгу глаза старичка тут же стали сонными и счастливыми, а лицо расплылось в безмятежной улыбке. «Я околдовала его! – вскричала она мысленно, едва удерживаясь от того, чтобы по-детски запрыгать на месте и захлопать в ладоши. – Я говорила с ним так, как говорят с людьми господа Из Холма – и он покорился моей воле!»
В гостиной у камина похрапывала тетушка Гуссильда, уронив трубку на пол. Сударыня Коготок давно уж ушла в ночь вслед за Тройоль – на кошачий род магия хлебца, по-видимому, действовала иначе, чем на ведьм; или же ее воздействие было недостаточно сильно, чтобы усатая дама позабыла о ночной охоте. Эмме, ступая неслышно и плавно, прокралась к двери и потянула за тяжелую щеколду.
-Дитя, где ты? – сонно и зычно спросила Гуссильда, прекратив храпеть и заворочавшись в кресле.
-Я здесь, в своей спальне, тетушка, - донесся голос сверху, из спальни.
-Славно, славно, - пробормотала ведьма и спустя несколько мгновений Эмме, замершая у дверей, вновь услышала храп.
«Как странно, оказывается, звучит мой голос!» - подумала она, напоследок оглянувшись с лукавой усмешкой в сторону своей спальни.
Два торопливых летящих шага, через несколько ступеней сразу, прочь от дома – и Эмме закружилась в лунном свете, беззвучно хохоча и позабыв о всякой опасности.
…Предстала дева предо мной,
Светясь, как яблоневый цвет,
Окликнула - и скрылась прочь,
В прозрачный канула рассвет.
Пускай я стар, пускай устал
От косогоров и холмов,
Но чтоб ее поцеловать,
Я снова мир пройти готов,
И травы мять, и с неба рвать,
Плоды земные разлюбив,
Серебряный налив луны.
У. Б. Йейтс, «Песня скитальца Энгуса» (пер. Г.М. Кружков)
Новая природа Эмме, пробивающаяся сквозь привычную людскую личину так же настойчиво, как подснежники пробиваются сквозь подтаявшую ледяную корку, не любила камень и железо – в городе ей было тесно и душно. Впрочем, луну и звезды было видно даже из каменного городского нутра – и этого было достаточно, чтобы беглянка тут же опьянела и потеряла счет времени. Она не отдавала себе отчета, сколько шагов успела сделать – ей казалось, что она всего лишь переступает с ноги на ногу в сонном плавном танце, а темные окна, силуэты домов и оград мчатся навстречу, мелькают и пропадают где-то позади.
Эммелин сама не знала, что ищет, однако что-то заставило ее остановиться у полуразрушенной стены, над которой изогнулись замшелые ветви старого терна, серебрящиеся в лунном свете.
-Вот, наконец-то славное место! – сами по себе вырвались радостные слова. «Почему я это сказала? Что это значит?» - тут же замелькали испуганные мысли. Но руки уже тянулись к колючим побегам, усыпанным бутонами цветов. Не замечая, что шипы царапают руки до крови, она ломала ветви, украшая волосы наспех составленным венком – «Так нужно! Так нужно! Танцевать под луной, венчать себя первыми цветами!..».
Само место, где она остановилась, как будто притягивало к себе лунный свет, и цветы на терне, почуявшем чары на свой лад, торопились распуститься, несмотря на ночную прохладу. Эмме захлопала в ладоши от переполняющей ее радости – и ее тут же с головы до ног осыпало белоснежными лепестками: весеннее волшебство, истинное волшебство!
-Погляди-ка, какая-то полоумная пляшет у кладбищенской ограды! – окликнул своих приятелей ночной забулдыга, гревшийся у крохотного костра.
Те принялись опасливо вглядываться в темноту, ворча и перешептываясь; кто-то на всякий случай поплевал через плечо – откуда же взяться у кладбища ночью чему-то доброму?.. Однако некая сила мало-помалу властно поднимала их на ноги и направляла к старому терновнику, белевшему в ночи так ярко, словно каждый цветок вобрал в себя каплю лунного света. Огрубевшие сердца, давно уж потерявшие чуткость к красоте и чудесам, тревожились и ныли от сладкой тоски.
-Девчонка! – хрипло и чуть удивленно сказал один, протянув руку к Эмме, которая, подняв лицо к небу, покачивалась под музыку, слышную только ей одной.
Но второй был быстрее – он первым рывком дернул Эммелин к себе, и тут же замер, пораженный тем, что видит.
-Это, наверное, дочка каких-то богатеев. Какая смазливая! Можно потребовать, чтоб за нее заплатили золотом! – промолвил третий, но и на его лице уже проступала блаженная очарованная улыбка.
Бродяги заговорили все разом, перебивая друг друга, сбиваясь на шепот и невнятное бормотание: каждый торопился сказать то, что шло на ум. Кто-то вспоминал, как в детстве единственный раз получил сладости к празднику – их запах так и дурманил голову: карамель, патока, жженый сахар! Вот точно так же, как сейчас! Другому на ум шел аромат свежего сена – лучшее, что бывало в его жизни. Третий повторял: «Яблоневый цвет! Яблоневый цвет!» - и едва не плакал, видя перед собой что-то давнее и сокровенное, из тех времен, когда еще не приходилось грабить честных горожан.
Эммелин, опустив руки, растерянно смотрела на них – сладкое счастливое беспамятство рассеивалось, разум прояснялся. Поначалу она ничего не могла разобрать из путанных бессвязных речей, но потом поняла, что каждый из бродяг силится пересказать какую-то сказку, слышанную в детстве – давно забытую, но отчего-то рвущую теперь душу: о тайном волшебстве, о темных лесах, о падающих звездах, и о принцессе, прекрасней которой на свете нет. У каждого история была своя, но все они, застыв в странном подобии сна, бормотали: «Принцесса! Принцесса!», умоляюще протягивая руки к девушке – и в то же время не решаясь более ее коснуться.
-Я вовсе не принцесса, вы обознались, - неуверенно и чуть виновато промолвила Эмме, невольно подавшись назад, к каменной стене. – Посмотрите – мое платье простое и старое, башмаки в грязи, а в волосах вовсе не корона, что вы!.. Это ветки, колючие ветки! Ну, присмотритесь же!..
Но бродяги видели перед собой нечто сияющее и прекрасное, усыпанное драгоценностями, облаченное в шитые золотом вуали и, должно быть, убили бы любого, кто посмел усомниться в истинности их видения – так велик был их восторг. Самой же Эмме можно было говорить что угодно – ее слова вызвали у них глухой недовольный ропот, но улетучились из памяти сразу же после того, как отзвучали.
-Отпустите меня, - просила Эммелин, тщетно пытаясь выйти из сужающегося полукруга, заставлявшего ее вжиматься в холодный камень. – Мне пора домой!..
-Моя, моя прекрасная принцесса! – повторял каждый из бродяг, не слыша и не видя ничего перед собой.
-Ох, да что же я наделала?! – вскричала Эмме, в отчаянии сообразив, что провернула с ночными грабителями ровно ту шутку, которой славились господа Из-Под Холма: очаровала и подчинила своей красоте.
Красоте – но отнюдь не самой себе.
Придворные короля Людуэна не только звали за собой простых смертных, уводя за собой в подземные владения, но и повелевали ими – а этого Эммелин все еще не умела. Сколько ни приказывала она бродягам уйти, сколько ни просила расступиться – все было без толку.
-Оставьте меня! – наконец закричала она и попыталась растолкать своих случайных почитателей, но они лишь глухо застонали, а кое-кто громко зарыдал от печали: никто более не представлял своей жизни без принцессы, танцующей в лунном свете. Взгляды их становились все безумнее и жаднее, и Эммелин почувствовала страх: это обожание граничило с голодом. Вновь она бросилась вперед, уже не стесняясь своей силы – и безо всякого волшебства она была крепкой рослой девушкой, - и почти вырвалась из круга. Бродяги завыли от огорчения и тоски, кто-то схватил ее за волосы – страх потери превозмог почтение, ранее не позволявшее касаться девушки. «Моя, моя принцесса!» - истошно закричали все вразнобой и потащили ее обратно. От злости и беспомощности Эмме тоже закричала – свирепо и отрывисто, - но не успел гнев захлестнуть ее, как стонущие протяжные крики бродяг сменились разрозненными испуганными повизгиваниями.
-Нет, это наша, наша принцесса! Отдайте невесту нашего принца, грязные людишки! – заверещали другие голоса, хриплые и нечеловеческие.
Эмме охнула: десятки мелких гоблинов, выныривающих словно из-под земли, копошились в ногах у бродяг, кусаясь, царапаясь и угрожающе шипя. Они все прибывали и прибывали, как будто неподалеку открылся проход, ведущий прямиком в подземелья Холма.
-Попалась! – цепкие лапки тянули Эмме за подол платья, ловили за руки, царапали ноги. Она поняла, что если сделает хоть шаг – тут же запнется и упадет. «Угодила в ловушку по собственной вине!» - от досады Эммелин заскрежетала зубами, заплясала на месте, пытаясь стряхнуть гоблинов. Но они вцепились в нее, как репьи, не позволяя тронуться с места, пока их собратья сражались с бродягами, которые с воплями и проклятиями катались по земле, как это делает домашний скот, пытаясь стряхнуть с себя рой назойливого гнуса.
-Нашли! Нашли! Пойдешь с нами, сбежавшая невеста! Король ждет, король ищет! -верещали гоблины что есть сил.
-Не пойду! – закричала Эмме, яростно сдирая их с себя и отшвыривая в стороны.
-Пойдешь! – глумливо пыхтели гоблины, донельзя довольные тем, что сегодня им наконец удалось выполнить королевский приказ. – Не согласишься по-доброму – утащим силой!
Мелкой нечисти и вправду прибыло так много к кладбищенской ограде, что ей по силам было унести в Холм не только саму Эмме, но и незадачливых бродяг. «Одной мне с ними не справиться! - мелькнула у девушки безнадежная мысль. – И поделом! Поддалась прихоти, обманула тетушек!..»
-Прочь, гнусные безродные твари! – загремели из темноты голоса ведьм. – Прочь, или пожалеете!..
-Кто смеет нам грозить? – завизжал один из гоблинов, макушку которого украшала бархатная шапочка – знак высокого положения. – Мы состоим на королевской службе! Исполняем приказ Его Величества!
-Я ровным счетом ничего не поняла, - промолвила Эмме, стараясь, чтобы ее ответ прозвучал устало и раздраженно. – Они все плетут невесть что, у меня ничего не получается!..
Но внутри нее все пело и дрожало от затаенного восторга: «Ведьмы говорили, что находят истину в словах безумцев – и магия наконец-то послушалась меня! Старуха ответила на тот вопрос, что я держала в уме и в сердце! Как же я сразу не догадалась?! В сказках, которые я слышала от Тиллы, говорилось о подобном колдовстве. Но разве все, что со мной происходит, не сходно с теми сказками? Разве я теперь не повинуюсь законам мира, известного людям только по старым преданиям? Волшебство указало мне, как обмануть ведьм. И я… я просто обязана попробовать!».
Робкий опасливый голосок, тщетно напоминавший Эммелин, что запрет покидать дом после захода солнца не лишен смысла, окончательно затих. Желание применить на деле первый дар колдовства, наконец-то давшийся в руки, было схоже с той силой, которая вынуждает человека хватать ртом воздух после того, как он едва не утонул.
Дома она, старательно сохраняя расстроенное и приунывшее выражение лица, сказала ведьмам, что этим вечером ей хочется возиться на кухне, как обычно это она делала в доме у Госбертов. Тетушки переглянулись, однако во взглядах этих было не больше настороженности, чем обычно, и Эмме с облегчением убедилась, что они и вправду ничего не разобрали из речи безумной старухи. «Или же волшебство пожелало быть услышанным только мной!» - подумала она, пряча торжествующую усмешку.
На кухне, напевая странные бессвязные слова, невесть откуда пришедшие в голову, она ловко и умело замесила тесто, разделила на несколько частей, и, улучив мгновение, надрезала палец острым кухонным ножом.
-Странный запах! – тут же беспокойно повела носом Гуссильда, стоило только хлебцам очутиться в печи. – Скэрроу! Не приходили ли, пока нас не было, в дом чужие люди... или еще кто-либо… что-либо?
-Ты чуешь чужака? – быстро спросила Тройоль, и ее седые волосы тут же привстали дыбом, как шерсть на загривке у лесного зверя. Эммелин стоило большого труда не выдать себя – привычное ей преувеличенно-миролюбивое выражение лиц ведьм изменилось до неузнаваемости: глаза светились фосфором, ощерились неровные ряды кривых клыков, в движениях появилось нечто плавное и быстрое, выдающее истинную чудовищную сущность тетушек.
-Не могу сказать! – пробормотала Гуссильда, медленно обводя взглядом дом. – Как будто никого постороннего, и в то же время в доме словно одна лишняя жизнь… одна лишняя сущность… Мелкая… Юркая… Никак не ухватить, никак не распознать…
-Быть может, одна из тех крыс, что принесла сегодня с утра сударыня Коготок? Сбежала и прячется теперь в подполе, – после некоторых раздумий предположила Тройоль, приглаживая вздыбившиеся волосы. – Должна сказать, не вся ее добыча была придушена как следует – не в упрек почтенной усатой даме!..
Кошка, отдыхавшая у камина, томно мяукнула, показывая, что считает замечание справедливым, и Гуссильда неохотно согласилась, что могла преувеличить опасность. К тому же Скэрроу, торопливо явившийся на зов, клятвенно заверил хозяек, что к дому не приближался никто из посторонних – все нерушимые сторожевые заклятия на дверях и окнах служили тому порукой.
-Ладно, ладно, - пробормотала Гуссильда. – И все же я чую какой-то подвох…
Но чары, заключенные в хлебце с кровью, были куда хитрее, чем Эмме помнилось по сказкам старой Тиллы: хлебец еще не издал ни звука, а выражение лиц обеих ведьм стало сонным и благодушным, как будто они заранее соглашались быть обведенными вокруг пальца. Обманность колдовства не ограничивалась тем, что хлебцу предстояло весь вечер болтать голосом Эммелин – оно туманило разум ведьм, притупляло их чутье и заставляло пропускать мимо глаз то, что еще недавно они сочли бы подозрительным. Тройоль едва не позабыла, что нынче вечером согласно уговору ей предстояло выйти на ночную прогулку в город, а Гуссильда, рассеянно попрощавшись с подругой, вовсе задремала в кресле у камина, сладко посапывая и бормоча что-то себе под нос.
-Ох, не подведи, - шепнула Эмме хлебцу, оставляя его на подушке. От радостного предвкушения ее руки чуть подрагивали: сегодняшняя проделка казалась ей самым веселым приключением в жизни.
Накинув плащ, она выскользнула из комнаты – и тут же столкнулась со Скэрроу – по ночам он добросовестно обходил все комнаты и коридоры, проверяя, надежно ли держатся щеколды и засовы, не приоткрылось ли по неизвестной причине окно, не отпечатались ли в золе у камина чужие следы.
-Старые хозяйки… - начал было говорить он, уставившись на Эмме со смесью почтения и подозрения, но она уже знала, что ей под силу справиться с этим небольшим препятствием на пути к свободе – магия, от которой пылали ее щеки и горели глаза, властно требовала: воспользуйся мной!
-Разве ты что-то видел, Скэрроу? – мягко, нараспев произнесла она, неотрывно глядя ему прямо в глаза. – Разве этим вечером в доме происходит что-то дурное и странное? Все в порядке, все хорошо, милый Скэрроу… Ты верный и добрый слуга, старые хозяйки будут довольны тобой…
И к ее полному восторгу глаза старичка тут же стали сонными и счастливыми, а лицо расплылось в безмятежной улыбке. «Я околдовала его! – вскричала она мысленно, едва удерживаясь от того, чтобы по-детски запрыгать на месте и захлопать в ладоши. – Я говорила с ним так, как говорят с людьми господа Из Холма – и он покорился моей воле!»
В гостиной у камина похрапывала тетушка Гуссильда, уронив трубку на пол. Сударыня Коготок давно уж ушла в ночь вслед за Тройоль – на кошачий род магия хлебца, по-видимому, действовала иначе, чем на ведьм; или же ее воздействие было недостаточно сильно, чтобы усатая дама позабыла о ночной охоте. Эмме, ступая неслышно и плавно, прокралась к двери и потянула за тяжелую щеколду.
-Дитя, где ты? – сонно и зычно спросила Гуссильда, прекратив храпеть и заворочавшись в кресле.
-Я здесь, в своей спальне, тетушка, - донесся голос сверху, из спальни.
-Славно, славно, - пробормотала ведьма и спустя несколько мгновений Эмме, замершая у дверей, вновь услышала храп.
«Как странно, оказывается, звучит мой голос!» - подумала она, напоследок оглянувшись с лукавой усмешкой в сторону своей спальни.
Два торопливых летящих шага, через несколько ступеней сразу, прочь от дома – и Эмме закружилась в лунном свете, беззвучно хохоча и позабыв о всякой опасности.
Глава 56
…Предстала дева предо мной,
Светясь, как яблоневый цвет,
Окликнула - и скрылась прочь,
В прозрачный канула рассвет.
Пускай я стар, пускай устал
От косогоров и холмов,
Но чтоб ее поцеловать,
Я снова мир пройти готов,
И травы мять, и с неба рвать,
Плоды земные разлюбив,
Серебряный налив луны.
У. Б. Йейтс, «Песня скитальца Энгуса» (пер. Г.М. Кружков)
Новая природа Эмме, пробивающаяся сквозь привычную людскую личину так же настойчиво, как подснежники пробиваются сквозь подтаявшую ледяную корку, не любила камень и железо – в городе ей было тесно и душно. Впрочем, луну и звезды было видно даже из каменного городского нутра – и этого было достаточно, чтобы беглянка тут же опьянела и потеряла счет времени. Она не отдавала себе отчета, сколько шагов успела сделать – ей казалось, что она всего лишь переступает с ноги на ногу в сонном плавном танце, а темные окна, силуэты домов и оград мчатся навстречу, мелькают и пропадают где-то позади.
Эммелин сама не знала, что ищет, однако что-то заставило ее остановиться у полуразрушенной стены, над которой изогнулись замшелые ветви старого терна, серебрящиеся в лунном свете.
-Вот, наконец-то славное место! – сами по себе вырвались радостные слова. «Почему я это сказала? Что это значит?» - тут же замелькали испуганные мысли. Но руки уже тянулись к колючим побегам, усыпанным бутонами цветов. Не замечая, что шипы царапают руки до крови, она ломала ветви, украшая волосы наспех составленным венком – «Так нужно! Так нужно! Танцевать под луной, венчать себя первыми цветами!..».
Само место, где она остановилась, как будто притягивало к себе лунный свет, и цветы на терне, почуявшем чары на свой лад, торопились распуститься, несмотря на ночную прохладу. Эмме захлопала в ладоши от переполняющей ее радости – и ее тут же с головы до ног осыпало белоснежными лепестками: весеннее волшебство, истинное волшебство!
-Погляди-ка, какая-то полоумная пляшет у кладбищенской ограды! – окликнул своих приятелей ночной забулдыга, гревшийся у крохотного костра.
Те принялись опасливо вглядываться в темноту, ворча и перешептываясь; кто-то на всякий случай поплевал через плечо – откуда же взяться у кладбища ночью чему-то доброму?.. Однако некая сила мало-помалу властно поднимала их на ноги и направляла к старому терновнику, белевшему в ночи так ярко, словно каждый цветок вобрал в себя каплю лунного света. Огрубевшие сердца, давно уж потерявшие чуткость к красоте и чудесам, тревожились и ныли от сладкой тоски.
-Девчонка! – хрипло и чуть удивленно сказал один, протянув руку к Эмме, которая, подняв лицо к небу, покачивалась под музыку, слышную только ей одной.
Но второй был быстрее – он первым рывком дернул Эммелин к себе, и тут же замер, пораженный тем, что видит.
-Это, наверное, дочка каких-то богатеев. Какая смазливая! Можно потребовать, чтоб за нее заплатили золотом! – промолвил третий, но и на его лице уже проступала блаженная очарованная улыбка.
Бродяги заговорили все разом, перебивая друг друга, сбиваясь на шепот и невнятное бормотание: каждый торопился сказать то, что шло на ум. Кто-то вспоминал, как в детстве единственный раз получил сладости к празднику – их запах так и дурманил голову: карамель, патока, жженый сахар! Вот точно так же, как сейчас! Другому на ум шел аромат свежего сена – лучшее, что бывало в его жизни. Третий повторял: «Яблоневый цвет! Яблоневый цвет!» - и едва не плакал, видя перед собой что-то давнее и сокровенное, из тех времен, когда еще не приходилось грабить честных горожан.
Эммелин, опустив руки, растерянно смотрела на них – сладкое счастливое беспамятство рассеивалось, разум прояснялся. Поначалу она ничего не могла разобрать из путанных бессвязных речей, но потом поняла, что каждый из бродяг силится пересказать какую-то сказку, слышанную в детстве – давно забытую, но отчего-то рвущую теперь душу: о тайном волшебстве, о темных лесах, о падающих звездах, и о принцессе, прекрасней которой на свете нет. У каждого история была своя, но все они, застыв в странном подобии сна, бормотали: «Принцесса! Принцесса!», умоляюще протягивая руки к девушке – и в то же время не решаясь более ее коснуться.
-Я вовсе не принцесса, вы обознались, - неуверенно и чуть виновато промолвила Эмме, невольно подавшись назад, к каменной стене. – Посмотрите – мое платье простое и старое, башмаки в грязи, а в волосах вовсе не корона, что вы!.. Это ветки, колючие ветки! Ну, присмотритесь же!..
Но бродяги видели перед собой нечто сияющее и прекрасное, усыпанное драгоценностями, облаченное в шитые золотом вуали и, должно быть, убили бы любого, кто посмел усомниться в истинности их видения – так велик был их восторг. Самой же Эмме можно было говорить что угодно – ее слова вызвали у них глухой недовольный ропот, но улетучились из памяти сразу же после того, как отзвучали.
-Отпустите меня, - просила Эммелин, тщетно пытаясь выйти из сужающегося полукруга, заставлявшего ее вжиматься в холодный камень. – Мне пора домой!..
-Моя, моя прекрасная принцесса! – повторял каждый из бродяг, не слыша и не видя ничего перед собой.
-Ох, да что же я наделала?! – вскричала Эмме, в отчаянии сообразив, что провернула с ночными грабителями ровно ту шутку, которой славились господа Из-Под Холма: очаровала и подчинила своей красоте.
Красоте – но отнюдь не самой себе.
Придворные короля Людуэна не только звали за собой простых смертных, уводя за собой в подземные владения, но и повелевали ими – а этого Эммелин все еще не умела. Сколько ни приказывала она бродягам уйти, сколько ни просила расступиться – все было без толку.
-Оставьте меня! – наконец закричала она и попыталась растолкать своих случайных почитателей, но они лишь глухо застонали, а кое-кто громко зарыдал от печали: никто более не представлял своей жизни без принцессы, танцующей в лунном свете. Взгляды их становились все безумнее и жаднее, и Эммелин почувствовала страх: это обожание граничило с голодом. Вновь она бросилась вперед, уже не стесняясь своей силы – и безо всякого волшебства она была крепкой рослой девушкой, - и почти вырвалась из круга. Бродяги завыли от огорчения и тоски, кто-то схватил ее за волосы – страх потери превозмог почтение, ранее не позволявшее касаться девушки. «Моя, моя принцесса!» - истошно закричали все вразнобой и потащили ее обратно. От злости и беспомощности Эмме тоже закричала – свирепо и отрывисто, - но не успел гнев захлестнуть ее, как стонущие протяжные крики бродяг сменились разрозненными испуганными повизгиваниями.
-Нет, это наша, наша принцесса! Отдайте невесту нашего принца, грязные людишки! – заверещали другие голоса, хриплые и нечеловеческие.
Эмме охнула: десятки мелких гоблинов, выныривающих словно из-под земли, копошились в ногах у бродяг, кусаясь, царапаясь и угрожающе шипя. Они все прибывали и прибывали, как будто неподалеку открылся проход, ведущий прямиком в подземелья Холма.
-Попалась! – цепкие лапки тянули Эмме за подол платья, ловили за руки, царапали ноги. Она поняла, что если сделает хоть шаг – тут же запнется и упадет. «Угодила в ловушку по собственной вине!» - от досады Эммелин заскрежетала зубами, заплясала на месте, пытаясь стряхнуть гоблинов. Но они вцепились в нее, как репьи, не позволяя тронуться с места, пока их собратья сражались с бродягами, которые с воплями и проклятиями катались по земле, как это делает домашний скот, пытаясь стряхнуть с себя рой назойливого гнуса.
-Нашли! Нашли! Пойдешь с нами, сбежавшая невеста! Король ждет, король ищет! -верещали гоблины что есть сил.
-Не пойду! – закричала Эмме, яростно сдирая их с себя и отшвыривая в стороны.
-Пойдешь! – глумливо пыхтели гоблины, донельзя довольные тем, что сегодня им наконец удалось выполнить королевский приказ. – Не согласишься по-доброму – утащим силой!
Мелкой нечисти и вправду прибыло так много к кладбищенской ограде, что ей по силам было унести в Холм не только саму Эмме, но и незадачливых бродяг. «Одной мне с ними не справиться! - мелькнула у девушки безнадежная мысль. – И поделом! Поддалась прихоти, обманула тетушек!..»
-Прочь, гнусные безродные твари! – загремели из темноты голоса ведьм. – Прочь, или пожалеете!..
-Кто смеет нам грозить? – завизжал один из гоблинов, макушку которого украшала бархатная шапочка – знак высокого положения. – Мы состоим на королевской службе! Исполняем приказ Его Величества!
