Сцена Лера vs Валентин, вырезанная из романа

От автора. Вашему вниманию я предлагаю вырезанную сцену, которая должна была закрывать третью главу романа "Школа выживания", но так и не вошла в основной текст. Я решила, что для объяснения этих двоих можно придумать что-нибудь полюбопытнее и погорячее)) Материал сырой, серее, чем в основном черновике, то есть не для эстетов.

Лера vs Валентин Озеров

Никогда в жизни мне не приходилось испытывать боли ужаснее. Тело горело, словно я поджаривалась на медленно огне. В жилах кипела кровь, плавились кости и хрящи. Пить хотелось смертельно, но я застряла между сном и явью. В голове опять поселились чужие голоса, вопящие, хохочущие, и в невыносимом шуме все время билась странная мысль, что мне надо снять пальто, тогда будет не так жарко…
- Лерой, проснись… - пробился в измученное сознание чей-то зов. Уцепившись за него, как за спасительную соломинку, я сумела вынырнуть из засасывающей, похожей на зыбучие пески темноты. Открыла глаза. Надо мной склонялся парень. Солнечный свет бил ему со спины, а потому лицо терялось, а вокруг головы светился ореол.
- Садись, - пробормотало видение голосом Валентина Озерова. – Затаи дыхание, и проглоти залпом, ароматец так себе…
Все еще плохо соображая, я уселась на кровати и отхлебнула из плошки непонятное пойло с совершенно непотребным для лекарства запахом.
- Матерь всех Светлых духов, ты меня отравить решил? – задохнулась я от горечи. От мерзотного вкуса ко мне моментально вернулось сознание.
- Выпей еще, здравник велел принимать три раза в день… - Тин попытался приблизить плошку к моим губам, но я мгновенно отпрянула.
- Он сам пробовал эту гадость?    
- У меня на этот счет большие сомнения, - кривовато усмехнулся приятель, оставляя плошку на прикроватный столик.
Когда я откинулась на подушку, то он протянул руку и потрогал мой лоб, удовлетворенно кивнул:
- Жар спал…   
И тогда-то стала очевидна странность происходящего. Белый день, Тин в несвежей рубашке с закатанными рукавами, да и сам он помятый, растрепанный и небритый (если бы своими глазами не увидела, то, клянусь, не поверила бы, небритым мне ни разу в жизни его не доводилось наблюдать).
- А что ты здесь делаешь? – осторожно спросила я. – И кто тебя впустил?
- Ты. Я, конечно, знаю о заветном горшке с припрятанным ключом, но просто так вламываться было неловко.
- Сколько я проболела?
- Сегодня третий день.
Это было ужасно глупо, но почему-то меня волновала единственная мысль, не водил ли он меня еще и в уборную во время болезни. Не зная, как спросить о деликатном деле, я только вкрадчиво уточнила:
- И ты все время был здесь?
- Ничего не помнишь? – изогнул он светлые брови, и я покачала головой. – Матушка прислала тебе закусок, а когда я привез, то ты мне упала на руки в дверях. Ты горела. Пришлось вызвать семейного здравника.
Мама дорогая! Так и есть! Он видел меня во всех отвратительно-естественных проявлениях. Кто-нибудь! Я здесь, в квартале Каменных горгулий. Придите и убейте меня, быстро и безболезненно!
Начиная заливаться краской, я поправила сползшую с плеча лямку хлопковой майки и тут замерла. Почему на мне надета майка, если спать я завалилась в вязаном платье, принадлежавшем мертвой абрисской знахарке?
- А кто меня переодевал? – осторожно уточнила я, искренне надеясь, что ошибаюсь абсолютно во всем, и ему помогала Крис.
- Я, - не моргнув глазом, разрушил тщетные надежды Тин. – Здравник велел опустить тебя в лохань с ледяной водой. Нам пришлось тебя раздеть…
- Остановись! Я рада, что именно этого не помню! – категорично выставила я перевязанную ладонь.
Тяжелый взгляд лучшего друга немедленно впился в израненную руку, и на лице заходили желваки. Становилось ясно, что у неожиданной няньки возникла масса вопросов, один сложнее другого, и избежать неприятного разговора все не удастся. Пришлось поспешно спрятать руку под одеяло и соврать:
- А где твоя невеста?
- Уехала на пару седмиц к родителям на Кайманские острова.
- Как вовремя-то, - пробормотала я себе под нос, чувствуя, что чудом избежала публичной казни от взбешенной невесты.
- А что не так с Клариссой? Если бы она была в городе, то, наверняка, с радостью помогла бы тебе в болезни.
- Без сомнений она бы впала в восторг, - едва слышно отозвалась я.
Не сказать, чтобы меня сильно волновала угроза прогневать ревнивицу, из-за того, что ее жених на добровольных началах три дня изображал из себя сестру милосердия у моей постели, но это как-то не очень соизмерялось с наличием у больной лучшей подруги заботливого до нервического тика кавалера.
- Что ты сказала? – не расслышал Тин.
- Я бы чего-нибудь съела, если честно.
- Раз к тихоне Лерой вернулся аппетит, значит, она идет на поправку, - усмехнулся он. – Матушка тебе кашу вчера передала. Пожалуй, разогрею.
- Только не сожгли, - уже ему в спину велела я, с трудом веря, что Валентин Озеров умеет зажигать очаг и имеет представление о том, чем отличается кастрюля от сковороды. В конце концов, он до восьми лет искренне верил, что коровье молоко томит особенный глиняный кувшин.
Как ни странно, я чувствовала себя абсолютно здоровой. Бодро встала с кровати, и даже голова не закружилась. Появиться перед лучшим другом в халате в цветочек и умильной оборкой по краю подола, казалось несколько неловким. Не придумав ничего получше (не надевать же пальто или учебную мантию), я завернулась в одеяло. Первоначальным планом было тихонечко выбраться из спальни и прошмыгнуть в купальню, но превращение в неповоротливый кокон явно убавило и маневренность. Не выйдя – вывалившись – из комнаты, я снесла со столика стопку книжек, свалившихся с таким грохотом, будто обложки у них были вовсе не кожаные, а чугунные.
Тин, стоявший над очагом с ложкой в руках, перевел недоуменный взгляд с кастрюльки на меня.
- Мне надо в банную комнату, - чувствуя, как щеки начинают гореть, пояснила я.
- Ладно, - отозвался он и вдруг пожаловался: - Каша чего-то не греется.
- Ты огонь зажег?
- Ага… огонь…
Он щелкнул пальцами, и из-под кастрюльки вырвались вызверенные языки голубоватого пламени, мгновенно окрасившего металлические стенки посудины черными закопченными полосами. Тин отшатнулся от яростного огня, едва не лизнувшего потолок. Я тоже попятилась, хотя находилась от очага на расстоянии, обеспечивающим сохранность бровей и ресниц. Секундой позже, горе-повар снова щелкнул пальцами, и очаг совсем погас.
- Проклятая боевая руна! – выругался он. – Сейчас еще раз попробую…
- Не надо! – Я испуганно махнула руками и тут же натянула обратно на плечи сползшее одеяло. – Холодная каша – лучший завтрак при лихорадке!
Едва ложь сорвалась с моих губ, как в комнате воцарилось тяжелое молчание. Мы оба, как по приказу, уставились на выжженное черное пятно посреди кухни. Оно точно говорило, что никакой лихорадкой я не болела.
- Ты, видимо, хочешь объяснений? – наконец, вымолвила я.
- Ты, видимо, не хочешь ничего объяснять?
- Я и не должна.
- С каких пор с тобой стало так тяжело, Лерой?
- А со мной всегда было просто, Тин? – усмехнулась я. – Просто тебе было позволено, глядя на меня в упор, видеть кого-то другого. Мою однокурсницу, имени которой ты даже не помнишь. Подружку из лицея или просто человека, сидящего рядом.
Он молчал. Подбородок поднят, во взгляде – холодное высокомерие. После похищения Тин прятался от мира, строя из себя чванливого паршивца, а потом не заметил, как маска намертво приросла к лицу.
- Я была в тебя влюблена лет с пятнадцати и иногда даже думала, что ты догадываешься, но нет – ты никогда меня не видел. – Мне самой не верилось, с какой легкостью давалась правда. – Проклятье, еще весной я верила, что совсем чуть-чуть, и ты меня заметишь, но узнала о помолвке. Но, видимо, ты действительно сделал меня столь мастерской врушкой, раз даже не догадывался, что у меня сердце разрывалось при твоем появлении. Когда на твоей руке появилась руна обручения, мы оба потеряли право спрашивать и давать друг другу объяснения тому, что происходит в наших жизнях.
- Валерия… - Тин выглядел ошеломленным и потрясенным.
- Не надо смотреть на меня с таким лицом.– У меня вырвался смешок. – Это не признание в любви, мне удалось избавиться от своей влюбленности. Ты можешь посчитать меня неблагодарной дрянью, но, пожалуйста, впредь не приходи сюда, не приноси еду и не сиди у моей постели. Разве ты не видишь, как мне неловко? Позаботься о своих делах, а я о своих позабочусь сама.
Он не проронил ни слова.
- Кстати, я чувствую себя превосходно, и если ты хочешь просто со мной пообедать, то оставайся, а если нет – то передай тетушке Таисии спасибо за гостинцы. – С короткой улыбкой я указала на дверь: – А мне надо помыться. Кажется, после трех дней лихорадки я не очень-то хорошо пахну.
Крепко-накрепко закрыв шпингалет изнутри, я прислонилась спиной к двери и съехала на пол. Собственное признание шокировало и меня саму. Не в силах подняться на трясущиеся ноги, я принялась разматывать чистую повязку, скрывавшую темную руну. Оказалось, что открытые раны зарубцевались. Шрамы выглядели неровными и бугристыми. Их можно было скрыть разве что перчаткой…
И в это время шибанула входная дверь. Валентин Озеров ушел.
Запрокинув голову, я уставилась в потолок, потемневший от постоянной влажности банной комнаты. Когда Тин обручился, Крис сказала, что мне пора перевернуть страницу и совершить какую-нибудь глупость. Она ошибалась – чтобы перевернуть страницу, надо не совершать глупости, а сжигать мосты.
И я старательно игнорировала противный внутренний голосок, вопрошавший менторским тоном, какого абрисского демона мне не хватило духу сжечь магическую метку?