Она приехала к нему с утра с просьбой, которую любовник взялся исполнить без лишних уточнений, но с перерывами, от которых сама Люда не могла, да и не хотела отказываться. К вечеру её ждали в галерее, но потом позвонили и перенесли встречу на другой день, подарив Никите и Люде возможность никуда не спешить и наслаждаться обществом друг друга.
– Посмотри, – кивнула она за окно, изящно уходя от ответа, – посмотришь на них и не такое в голову полезет.
Никита жил на девятом этаже: не слишком низко, чтобы смотреть в окна стоящей напротив школы и не слишком высоко, чтобы машины внизу казались божьими коровками. Здание образовательного учреждения и сам дом разделял двор, на котором разместились детская и спортивная площадки с зоной для отдыха взрослых. Там стояли две беседки и несколько скамеек, обсаженные кустами и деревьями, разрастись которым не позволяли местные управляющие компании. Летом там, в окружении пышной зелени, было приятно и прохладно. И даже можно было отдохнуть с любимой книгой, если не обращать внимание на гвалт детей на соседней площадке. Зимой же из-под сугробов торчали только тощие палки, а скамейки, хоть и почистили, но всё равно не внушали доверия, чтобы на них садиться.
Это, однако, нисколько не смущало местных энтузиастов. Какой-то домовой совет, надо полагать, решил собственными силами украсить двор к Новому году. Теперь человек десять взрослых и трое-четверо детей суетились среди сугробов, решая, как лучше растянуть мерцающие гирлянды, куда поставить искусственную ель и как развесить на её ветках разноцветные пластиковые шары, которые пока ждали своего часа в коробках на скамейках. Люда, конечно, понятия не имела, какими будут эти шары, только предполагала, что дорогое стекло во дворе никто вешать не станет. А то и вовсе ограничатся мишурой, от блеска которой потом будет рябить в глазах.
– А что в этом странного? – не понимая, а от того скучающе спросил Никита. – Люди готовятся к празднику. Всех, кстати, звали присоединиться. Я не пошёл, потому что мне это не особо интересно, но ничего против не имею. И хорошо, что не пошёл, а то бы пришлось тебе отказать.
Люда про себя усмехнулась. Само собой встречу с ней Никита не променял бы ни на какие ёлки и отказался бы, не раздумывая, от их украшения, даже если бы его там ждали.
– Вот в том-то и дело, что ничего, – пояснила она свою позицию. – Вообще ничего. Ни странного, ни неожиданного, ни оригинального. Всё, как под копирку, из года в год, из века в век. Одинаковые ёлки, старые игрушки, гирлянды эти… Как будто сложно придумать что-то новое, не заеденное до тошноты. Или хотя бы пофантазировать. Вот скажи мне, почему ёлка? Почему шары? Почему огоньки?
– Традиция, ничего не поделаешь.
– Вот видишь, традиция. Перемалывание одного и того же, по причине нежелания думать и придумывать или банальное скудоумие – вот, что такое традиции. Застойное болото, в котором сидят, сами себя оправдывают каким-то пресным «старое-доброе», да и ещё следующим поколениям навязывают.
– Что-то ты загналась, – успокаивающе прошептал Никита Люде на ухо. – Стоит ли это того?
– Конечно не стоит, – она поморщилась брезгливо, но любовник этого не заметил. – Не дождутся. Просто очень не хочется быть частью всего этого примитива, а приходится. Заставляют. А я – человек искусства, оно не стоит на месте. Оно всегда движется вперёд, меняется, и это нормально и естественно. Жизнь тоже не топчется на месте. А тот, кто хватается за прошлое, пытаясь его продлить – мертвецы, не иначе. Сам понимаешь, какого это, быть живым среди мёртвых.
– Ну и что ты предлагаешь? Объявить бойкот Новому году и другим праздникам?
– Зачем? Пусть будет. Но без всех этих оливье, ироний судеб, мандарин. Ёлкам другой вид придать и не повторяться из года в год. С украшениями, опять же, играть и экспериментировать…Сделать что-то, но по-другому.
– И всё-таки ты загналась. Когда революцию поднимать будем?
Лёгкое раздражение кольнуло Люду, но, следуя своим принципам, она не подала вида, а аккуратно развернувшись лишь слегка щёлкнула Никиту по носу. Едва ощутимо, совсем не больно, он даже улыбнулся.
– Никогда, – ответила она на его вопрос. – Варвары за Цезарем не пойдут. Так к чему ему тратить своё время и силы на посредственность?
Он лукаво прищурился, уничтожая все неприятные чувства. Люда любила это выражение лица Никиты: по-лисьи лукавое, но милое, загадочное и интригующие. Никогда она не знала, что за ним скрывалось, но всегда была уверена, что ничего для неё опасного и нежелательного. Дима так никогда не делал, всегда был, словно чистый лист. Про таких говорят, что у них на лице всё написано. Бесхитростный, прямой и открытый. А потому и скучный. Как он вообще смог развить своё дело – вот это оставалось загадкой.
– А почему бы Цезарю, – предложил Никита, не стягивая свою улыбку, – с каким-нибудь Октавианом не поехать на Новый год куда-нибудь? Например в тот же Рим?
– В Рим? Сложновато.
– Ну, можно что-нибудь попроще и подальше. Египет, например. Там если только мандарины будут из твоего списка.
Теперь уже схитрила Люда. Слегка закинув голову и прикрыв глаза, чтобы показать снисхождение, она негромко ответила:
– Я подумаю. Посмотрю на поведение некоторых мальчиков.
Она отошла от окна, села на диван, забросив ногу на ногу, от чего острое голое колено выглянуло между распахнувшимися полами. Облокотились на подушку, подперев ладонью подбородок. Знала, что выглядит потрясающе, и что Никита, пока еще оставшийся на месте, ничего кроме восхищения не испытывает. Но и понимает, чего ради разыгрывается это зрелище.
– Я был хорошим мальчиком.
Он поддержал игру, но вместо того, чтобы сесть рядом или придумать ещё что-то, вышел в свою комнату. Вернулся же почти сразу же и положил перед Людой несколько распечатанных листов с текстом и фотографиями, скрепленных степлером, а потом сам опустился на мягкую седушку.
– Вот, что просила.
Люда взяла бумаги. В её руках оказалось настоящее досье. Может, не самое полное и подробное, но то, что лично ей было нужно, в нём содержалось...
Сегодня утром, когда автоматические ворота плавно закрылись за уехавшим Димой, она набрала Никите. На удачу, он оказался дома и не собирался никуда выходить. Планировал поработать дома, но, услышав о том, что Люде нужна помощь, и она готова пробыть у него до самого вечера, переиграл своё расписание. Пока Люда ехала, пришло сообщение из галереи, и время, которое они могли провести вместе, увеличилось ещё на несколько часов. А когда приехала, не откладывая, попросила об одолжении. Она не знала точно, чем занимается Никита – это её мало интересовало, если все потребности пассии он выполнял. Не киллер – это главное. Но то, что во всемирной сети он мог найти что угодно и на кого угодно, Люде было известно.
Когда она отправила Никите фотографию Саши и назвала её имя, он был не мало удивлён, но с расспросами повременил. Взялся за дело и предоставил результат: имя, возраст, образование, адрес, интересы, в чём проявила себя. И фотографии, судя по всему из социальных сетей или тому подобного. Немного, но вполне достаточно.
– Зачем тебе это? – спросил Никита, поглядывая на изучающую записи Люду.
Она не ответила, только перелистнула на страницу с крупным портретом Саши.
– Нравится? – теперь уже спросила она.
– Смотря с чем сравнивать, – неохотно оценил Никита. – Миленькая, но ничего больше. Одна из миллионов. Скорее да, чем нет, но в жизни она на себя моё внимание вряд ли бы смогла обратить.
– Почему же, – Люде захотелось съязвить, но сделала она это, как обычно, мягко и незаметно, – смотри, песни, вон, пишет для каких-то «Ветряных мельниц».
– Пишет, и что? – небрежно поморщился Никита. – Слушал я их песни – ничего особенного. Примитив и посредственность, как ты скажешь. Такая же серость, как и автор. Хочешь, поставлю. Убедишься.
Люда покачала головой, продолжая с задумчивым интересом разглядывать фотографии. Студентка – филолог. До этого училась в простой общеобразовательной школе. Живёт с матерью и братом. Действительно, ничего особенного. Совсем ничего. И далеко не красотка. Люда всегда думала, что такие не в Димином вкусе. И всё же веяло от неё чем-то опасным. Что-то угрожало самолюбию Люды. Что-то, что заставило Диму обратить своё внимание на Сашу. Что-то, чего у Люды не было и чего она никак не могла обнаружить, чтобы обезвредить.
– Могу я повторить вопрос, – Никита оторвал её от раздумий, – чего ради далась тебе эта Кузнецова? Брут не в ту сторону смотрит?
– Вроде того, – пробормотала Люда и тут же спохватилась, что сболтнула лишнее.
А Никита не упустил моменти подхватил:
– Вот как. Неужели ревнуешь?
– Ты с ума сошёл? – возмутилась Люда уже всерьёз. – К чему тут ревновать? К этому?
Она небрежно ткнула в фотографию так уверено, что едва не проткнула лист длинным ногтем.
– Не сердись, цыплёнок, – Никита постарался тут же реабилитироваться самым сладким образом – раскаиваясь Люде нежным шёпотом в ухо. – Я же тоже так считаю. И если это действительно так, значит у Димы твоего нет ни вкуса, ни самоуважения, ни ума. Стоит ли за такого держаться?
– У него есть свои плюсы. Не было бы, давно ушла. А то бы и вообще с ним не жила.
– И поэтому тебе жалко его терять? Не думаю, здесь явно что-то другое. Но что бы это ни было, едва ли у него есть что-то, чего нет у меня. У меня даже, как минимум, на один больше. Инфу на некоторых дам нахожу.
– Да уж, в этом тебе точно равных нет, – на этот раз кончик его носа Люда едва ощутимо поцеловала. – А ты, случайно, не засекреченный хаккер службы, называть которую нельзя.
– Нет, – с ноткой коварности отозвался Никита, – иначе был бы невыездной и не звал бы тебя в Рим и Египет.
– Это хорошо. А то девушки секретных агентов обычно плохо кончают. А того, что есть мне вполне хватит.
– И что ты собираешься теперь делать со всем этим? – уже серьёзнее кивнул Никита на бумаги. – Паспорта, ИНН и того подобного там нет, чтобы дела воротить.
– Не собираюсь я ничего воротить, – Люда небрежно бросила досье на придиванный столик и скрестила освободившиеся руки на груди, защищаясь от неуместных чувств. – Себя не уважать устраивать что-то подобное, только руки марать. Обойдётся. Пусть живёт.
Рядом издал звук оповещения смартфон в золотистом чехле. Люда поднесла экран к глазам, прочла сообщение в мессенджере от отправителя «Филатов» и едко усмехнулась.
– Ну, конечно, он уже забыл, что я сегодня должна была быть до поздна в галерее.
А потом озвучила:
– Буду поздно, ложись, не жди.
– Ещё одно доказательство справедливости моих слов, – подхватил Никита. – Ясно же, кто тут хороший, а кто плохой мальчик.
И аккуратно убрав смартфон из рук Люды, притянул её к себе. Люда и не подумала сопротивляться. Дима же написал ложиться и не ждать. Она и не ждала. И ляжет. Только где и с кем – это уже были другие вопросы. И они не имели никакого отношения к мнению и указаниям Димы.
Дима сказал поговорить с братом. Саша услышала вскользь, смысл чиркнул по памяти, оставив след. Словно царапину в критический момент, которую заметишь лишь тогда, когда придёшь в себя.
Она спешила, почти бежала, но всё равно, когда выскочила на улицу, увидела лишь наполовину пустую парковку да пару человек, не имеющих к Егору никакого отношения. Мелькнула мысль позвонить, но так же быстро она пролетела мимо. Егор бы не взял. Не в том он был сейчас состоянии, чтобы отчитываться перед сестрой о своих передвижениях.
Рисовать в воображении страшные варианты развития событий у Саши не было ни времени, ни желания. Вместо этого она сосредоточилась, попыталась понять, что и насколько хорошо она знает о брате, чтобы определить, куда бы он мог пойти в таком состоянии. И ответ нашёлся довольно скоро. Не домой – туда бы Егор сейчас носа не сунул ни при каких обстоятельствах. Он пошёл бы туда, где ему всегда, а не временами, было хорошо и спокойно, где мысли текли, не спотыкаясь о пороги неуместных ситуаций и разговоров. Где можно было просто побыть наедине с самим собой.
Такое место было. И, на счастье, оно находилось неподалёку. Саша уверенно пересекла парковку, затем нырнула в подземный переход под оживлённой трассой. А когда оказалась на другой стороне дороги, обогнула новострой, больше похожий на четырёхгранную башню из фэнтези-романа. От крутого склона к реке дом отделял неширокий асфальтированный проезд и полоса редких американских клёнов, сейчас лысых и погрязших в сугробах после деятельности снегоочистительной техники. Между двумя из них всегда была безопасная тропинка вниз, на «дикую» набережную – излюбленное место для прогулок местных, но сейчас Саша сомневалась в её доступности. Опасения оказались напрасными: то, что на набережной регулярно гуляли и собачники, и любители природы среди шума мегаполиса, и компании шашлычников, которых даже зима не пугала, не позволило тропе спрятаться под несколькими слоями снега, как горошине под сорока тюфяками и перинами. Она значительно сузилась, но всё равно осталась удобной для прохода к берегу. До самой воды, однако, тропинка не спускалась. За несколько метров она поворачивала вправо и тянулась далеко вдоль реки, но Саша туда не пошла. Ей нужно было налево, в их особое, обособленное место, куда пройти беспрепятственно было невозможно. Преграды были преодолимы, только никто, кроме Кузнецовых, не стремился к испытаниям, когда можно было пройти с удобствами по тропе и найти немало других, более доступных мест для отдыха. Поэтому там всегда можно было рассчитывать на относительную тишину и одиночество, когда нужно было побыть наедине самим с собой.
У поворота тропинки Саша остановилась и с удовлетворением увидела ямки – следы в глубоком снегу, удаляющиеся в нужном направлении. Пошла по ним, стараясь попадать в шаг их проложившего, итак зная дорогу, но лишний раз подкрепляя свою уверенность. Сквозь околевшие кусты, переступив через бревно, недоступное глазу под сугробами. Весной и летом здесь всегда было грязно, только знающий дорожку мог пройти не замарав ноги. Но сейчас вокруг было белым-бело. Снег замёл всё основательно и никто не потревожил его ровной поверхности. Даже собаки, выгуливаемые без поводка не забегали в этот край, чтобы изваляться в нём, повизгивая от истинного щенячьего восторга.
Саша шла и, наконец, увидела свою цель. Это было дерево. Не американский клён, какое-то более толстое и крепкое, раздвоенное. Один его ствол, которому перепало больше силы, тянулся ввысь, а другой, более слабый и не такой большой – в сторону, параллельно земле. У него тоже были ветки, летом на них шелестела листва, просто крона не отличалась пышностью. Ствол был живым всегда, несмотря на то что издали и напоминал просто огромный сук, тянущийся от самой земли. И вот на нём, словно задумчивый снегирь, свесив ноги и сложив руки на коленях, сидел Егор.
Саша подошла молча, Егор, хоть и не мог не заметить приближения сестры, даже не дёрнулся. Его отстранённый, не потухший, но глядящий глубоко в себя взгляд был направлен вперёд и не двигался с выбранной точки. Снег со ствола, чтобы сесть, Егор счистил, насколько смог.
– Посмотри, – кивнула она за окно, изящно уходя от ответа, – посмотришь на них и не такое в голову полезет.
Никита жил на девятом этаже: не слишком низко, чтобы смотреть в окна стоящей напротив школы и не слишком высоко, чтобы машины внизу казались божьими коровками. Здание образовательного учреждения и сам дом разделял двор, на котором разместились детская и спортивная площадки с зоной для отдыха взрослых. Там стояли две беседки и несколько скамеек, обсаженные кустами и деревьями, разрастись которым не позволяли местные управляющие компании. Летом там, в окружении пышной зелени, было приятно и прохладно. И даже можно было отдохнуть с любимой книгой, если не обращать внимание на гвалт детей на соседней площадке. Зимой же из-под сугробов торчали только тощие палки, а скамейки, хоть и почистили, но всё равно не внушали доверия, чтобы на них садиться.
Это, однако, нисколько не смущало местных энтузиастов. Какой-то домовой совет, надо полагать, решил собственными силами украсить двор к Новому году. Теперь человек десять взрослых и трое-четверо детей суетились среди сугробов, решая, как лучше растянуть мерцающие гирлянды, куда поставить искусственную ель и как развесить на её ветках разноцветные пластиковые шары, которые пока ждали своего часа в коробках на скамейках. Люда, конечно, понятия не имела, какими будут эти шары, только предполагала, что дорогое стекло во дворе никто вешать не станет. А то и вовсе ограничатся мишурой, от блеска которой потом будет рябить в глазах.
– А что в этом странного? – не понимая, а от того скучающе спросил Никита. – Люди готовятся к празднику. Всех, кстати, звали присоединиться. Я не пошёл, потому что мне это не особо интересно, но ничего против не имею. И хорошо, что не пошёл, а то бы пришлось тебе отказать.
Люда про себя усмехнулась. Само собой встречу с ней Никита не променял бы ни на какие ёлки и отказался бы, не раздумывая, от их украшения, даже если бы его там ждали.
– Вот в том-то и дело, что ничего, – пояснила она свою позицию. – Вообще ничего. Ни странного, ни неожиданного, ни оригинального. Всё, как под копирку, из года в год, из века в век. Одинаковые ёлки, старые игрушки, гирлянды эти… Как будто сложно придумать что-то новое, не заеденное до тошноты. Или хотя бы пофантазировать. Вот скажи мне, почему ёлка? Почему шары? Почему огоньки?
– Традиция, ничего не поделаешь.
– Вот видишь, традиция. Перемалывание одного и того же, по причине нежелания думать и придумывать или банальное скудоумие – вот, что такое традиции. Застойное болото, в котором сидят, сами себя оправдывают каким-то пресным «старое-доброе», да и ещё следующим поколениям навязывают.
– Что-то ты загналась, – успокаивающе прошептал Никита Люде на ухо. – Стоит ли это того?
– Конечно не стоит, – она поморщилась брезгливо, но любовник этого не заметил. – Не дождутся. Просто очень не хочется быть частью всего этого примитива, а приходится. Заставляют. А я – человек искусства, оно не стоит на месте. Оно всегда движется вперёд, меняется, и это нормально и естественно. Жизнь тоже не топчется на месте. А тот, кто хватается за прошлое, пытаясь его продлить – мертвецы, не иначе. Сам понимаешь, какого это, быть живым среди мёртвых.
– Ну и что ты предлагаешь? Объявить бойкот Новому году и другим праздникам?
– Зачем? Пусть будет. Но без всех этих оливье, ироний судеб, мандарин. Ёлкам другой вид придать и не повторяться из года в год. С украшениями, опять же, играть и экспериментировать…Сделать что-то, но по-другому.
– И всё-таки ты загналась. Когда революцию поднимать будем?
Лёгкое раздражение кольнуло Люду, но, следуя своим принципам, она не подала вида, а аккуратно развернувшись лишь слегка щёлкнула Никиту по носу. Едва ощутимо, совсем не больно, он даже улыбнулся.
– Никогда, – ответила она на его вопрос. – Варвары за Цезарем не пойдут. Так к чему ему тратить своё время и силы на посредственность?
Прода от 16.02.2026, 07:49
Он лукаво прищурился, уничтожая все неприятные чувства. Люда любила это выражение лица Никиты: по-лисьи лукавое, но милое, загадочное и интригующие. Никогда она не знала, что за ним скрывалось, но всегда была уверена, что ничего для неё опасного и нежелательного. Дима так никогда не делал, всегда был, словно чистый лист. Про таких говорят, что у них на лице всё написано. Бесхитростный, прямой и открытый. А потому и скучный. Как он вообще смог развить своё дело – вот это оставалось загадкой.
– А почему бы Цезарю, – предложил Никита, не стягивая свою улыбку, – с каким-нибудь Октавианом не поехать на Новый год куда-нибудь? Например в тот же Рим?
– В Рим? Сложновато.
– Ну, можно что-нибудь попроще и подальше. Египет, например. Там если только мандарины будут из твоего списка.
Теперь уже схитрила Люда. Слегка закинув голову и прикрыв глаза, чтобы показать снисхождение, она негромко ответила:
– Я подумаю. Посмотрю на поведение некоторых мальчиков.
Она отошла от окна, села на диван, забросив ногу на ногу, от чего острое голое колено выглянуло между распахнувшимися полами. Облокотились на подушку, подперев ладонью подбородок. Знала, что выглядит потрясающе, и что Никита, пока еще оставшийся на месте, ничего кроме восхищения не испытывает. Но и понимает, чего ради разыгрывается это зрелище.
– Я был хорошим мальчиком.
Он поддержал игру, но вместо того, чтобы сесть рядом или придумать ещё что-то, вышел в свою комнату. Вернулся же почти сразу же и положил перед Людой несколько распечатанных листов с текстом и фотографиями, скрепленных степлером, а потом сам опустился на мягкую седушку.
– Вот, что просила.
Люда взяла бумаги. В её руках оказалось настоящее досье. Может, не самое полное и подробное, но то, что лично ей было нужно, в нём содержалось...
Сегодня утром, когда автоматические ворота плавно закрылись за уехавшим Димой, она набрала Никите. На удачу, он оказался дома и не собирался никуда выходить. Планировал поработать дома, но, услышав о том, что Люде нужна помощь, и она готова пробыть у него до самого вечера, переиграл своё расписание. Пока Люда ехала, пришло сообщение из галереи, и время, которое они могли провести вместе, увеличилось ещё на несколько часов. А когда приехала, не откладывая, попросила об одолжении. Она не знала точно, чем занимается Никита – это её мало интересовало, если все потребности пассии он выполнял. Не киллер – это главное. Но то, что во всемирной сети он мог найти что угодно и на кого угодно, Люде было известно.
Когда она отправила Никите фотографию Саши и назвала её имя, он был не мало удивлён, но с расспросами повременил. Взялся за дело и предоставил результат: имя, возраст, образование, адрес, интересы, в чём проявила себя. И фотографии, судя по всему из социальных сетей или тому подобного. Немного, но вполне достаточно.
Прода от 17.02.2026, 13:35
– Зачем тебе это? – спросил Никита, поглядывая на изучающую записи Люду.
Она не ответила, только перелистнула на страницу с крупным портретом Саши.
– Нравится? – теперь уже спросила она.
– Смотря с чем сравнивать, – неохотно оценил Никита. – Миленькая, но ничего больше. Одна из миллионов. Скорее да, чем нет, но в жизни она на себя моё внимание вряд ли бы смогла обратить.
– Почему же, – Люде захотелось съязвить, но сделала она это, как обычно, мягко и незаметно, – смотри, песни, вон, пишет для каких-то «Ветряных мельниц».
– Пишет, и что? – небрежно поморщился Никита. – Слушал я их песни – ничего особенного. Примитив и посредственность, как ты скажешь. Такая же серость, как и автор. Хочешь, поставлю. Убедишься.
Люда покачала головой, продолжая с задумчивым интересом разглядывать фотографии. Студентка – филолог. До этого училась в простой общеобразовательной школе. Живёт с матерью и братом. Действительно, ничего особенного. Совсем ничего. И далеко не красотка. Люда всегда думала, что такие не в Димином вкусе. И всё же веяло от неё чем-то опасным. Что-то угрожало самолюбию Люды. Что-то, что заставило Диму обратить своё внимание на Сашу. Что-то, чего у Люды не было и чего она никак не могла обнаружить, чтобы обезвредить.
– Могу я повторить вопрос, – Никита оторвал её от раздумий, – чего ради далась тебе эта Кузнецова? Брут не в ту сторону смотрит?
– Вроде того, – пробормотала Люда и тут же спохватилась, что сболтнула лишнее.
А Никита не упустил моменти подхватил:
– Вот как. Неужели ревнуешь?
– Ты с ума сошёл? – возмутилась Люда уже всерьёз. – К чему тут ревновать? К этому?
Она небрежно ткнула в фотографию так уверено, что едва не проткнула лист длинным ногтем.
– Не сердись, цыплёнок, – Никита постарался тут же реабилитироваться самым сладким образом – раскаиваясь Люде нежным шёпотом в ухо. – Я же тоже так считаю. И если это действительно так, значит у Димы твоего нет ни вкуса, ни самоуважения, ни ума. Стоит ли за такого держаться?
– У него есть свои плюсы. Не было бы, давно ушла. А то бы и вообще с ним не жила.
– И поэтому тебе жалко его терять? Не думаю, здесь явно что-то другое. Но что бы это ни было, едва ли у него есть что-то, чего нет у меня. У меня даже, как минимум, на один больше. Инфу на некоторых дам нахожу.
– Да уж, в этом тебе точно равных нет, – на этот раз кончик его носа Люда едва ощутимо поцеловала. – А ты, случайно, не засекреченный хаккер службы, называть которую нельзя.
– Нет, – с ноткой коварности отозвался Никита, – иначе был бы невыездной и не звал бы тебя в Рим и Египет.
– Это хорошо. А то девушки секретных агентов обычно плохо кончают. А того, что есть мне вполне хватит.
– И что ты собираешься теперь делать со всем этим? – уже серьёзнее кивнул Никита на бумаги. – Паспорта, ИНН и того подобного там нет, чтобы дела воротить.
– Не собираюсь я ничего воротить, – Люда небрежно бросила досье на придиванный столик и скрестила освободившиеся руки на груди, защищаясь от неуместных чувств. – Себя не уважать устраивать что-то подобное, только руки марать. Обойдётся. Пусть живёт.
Рядом издал звук оповещения смартфон в золотистом чехле. Люда поднесла экран к глазам, прочла сообщение в мессенджере от отправителя «Филатов» и едко усмехнулась.
– Ну, конечно, он уже забыл, что я сегодня должна была быть до поздна в галерее.
А потом озвучила:
– Буду поздно, ложись, не жди.
– Ещё одно доказательство справедливости моих слов, – подхватил Никита. – Ясно же, кто тут хороший, а кто плохой мальчик.
И аккуратно убрав смартфон из рук Люды, притянул её к себе. Люда и не подумала сопротивляться. Дима же написал ложиться и не ждать. Она и не ждала. И ляжет. Только где и с кем – это уже были другие вопросы. И они не имели никакого отношения к мнению и указаниям Димы.
Прода от 18.02.2026, 07:58
Глава 13. Брат и сестра
Дима сказал поговорить с братом. Саша услышала вскользь, смысл чиркнул по памяти, оставив след. Словно царапину в критический момент, которую заметишь лишь тогда, когда придёшь в себя.
Она спешила, почти бежала, но всё равно, когда выскочила на улицу, увидела лишь наполовину пустую парковку да пару человек, не имеющих к Егору никакого отношения. Мелькнула мысль позвонить, но так же быстро она пролетела мимо. Егор бы не взял. Не в том он был сейчас состоянии, чтобы отчитываться перед сестрой о своих передвижениях.
Рисовать в воображении страшные варианты развития событий у Саши не было ни времени, ни желания. Вместо этого она сосредоточилась, попыталась понять, что и насколько хорошо она знает о брате, чтобы определить, куда бы он мог пойти в таком состоянии. И ответ нашёлся довольно скоро. Не домой – туда бы Егор сейчас носа не сунул ни при каких обстоятельствах. Он пошёл бы туда, где ему всегда, а не временами, было хорошо и спокойно, где мысли текли, не спотыкаясь о пороги неуместных ситуаций и разговоров. Где можно было просто побыть наедине с самим собой.
Такое место было. И, на счастье, оно находилось неподалёку. Саша уверенно пересекла парковку, затем нырнула в подземный переход под оживлённой трассой. А когда оказалась на другой стороне дороги, обогнула новострой, больше похожий на четырёхгранную башню из фэнтези-романа. От крутого склона к реке дом отделял неширокий асфальтированный проезд и полоса редких американских клёнов, сейчас лысых и погрязших в сугробах после деятельности снегоочистительной техники. Между двумя из них всегда была безопасная тропинка вниз, на «дикую» набережную – излюбленное место для прогулок местных, но сейчас Саша сомневалась в её доступности. Опасения оказались напрасными: то, что на набережной регулярно гуляли и собачники, и любители природы среди шума мегаполиса, и компании шашлычников, которых даже зима не пугала, не позволило тропе спрятаться под несколькими слоями снега, как горошине под сорока тюфяками и перинами. Она значительно сузилась, но всё равно осталась удобной для прохода к берегу. До самой воды, однако, тропинка не спускалась. За несколько метров она поворачивала вправо и тянулась далеко вдоль реки, но Саша туда не пошла. Ей нужно было налево, в их особое, обособленное место, куда пройти беспрепятственно было невозможно. Преграды были преодолимы, только никто, кроме Кузнецовых, не стремился к испытаниям, когда можно было пройти с удобствами по тропе и найти немало других, более доступных мест для отдыха. Поэтому там всегда можно было рассчитывать на относительную тишину и одиночество, когда нужно было побыть наедине самим с собой.
У поворота тропинки Саша остановилась и с удовлетворением увидела ямки – следы в глубоком снегу, удаляющиеся в нужном направлении. Пошла по ним, стараясь попадать в шаг их проложившего, итак зная дорогу, но лишний раз подкрепляя свою уверенность. Сквозь околевшие кусты, переступив через бревно, недоступное глазу под сугробами. Весной и летом здесь всегда было грязно, только знающий дорожку мог пройти не замарав ноги. Но сейчас вокруг было белым-бело. Снег замёл всё основательно и никто не потревожил его ровной поверхности. Даже собаки, выгуливаемые без поводка не забегали в этот край, чтобы изваляться в нём, повизгивая от истинного щенячьего восторга.
Саша шла и, наконец, увидела свою цель. Это было дерево. Не американский клён, какое-то более толстое и крепкое, раздвоенное. Один его ствол, которому перепало больше силы, тянулся ввысь, а другой, более слабый и не такой большой – в сторону, параллельно земле. У него тоже были ветки, летом на них шелестела листва, просто крона не отличалась пышностью. Ствол был живым всегда, несмотря на то что издали и напоминал просто огромный сук, тянущийся от самой земли. И вот на нём, словно задумчивый снегирь, свесив ноги и сложив руки на коленях, сидел Егор.
Саша подошла молча, Егор, хоть и не мог не заметить приближения сестры, даже не дёрнулся. Его отстранённый, не потухший, но глядящий глубоко в себя взгляд был направлен вперёд и не двигался с выбранной точки. Снег со ствола, чтобы сесть, Егор счистил, насколько смог.
