В голову лезло «Я помню чудное мгновенье», но Линьсюань его отверг и вывел на бумаге другую, не менее знаменитую цитату из классики: «Все счастливые семьи счастливы одинаково, каждая несчастная семья несчастлива по-своему».
Рука тут же вернулась к, видимо, более привычному стилю синшу. Каллиграфия была, наверное, единственным предметом, в котором Линьсюань мог дать фору другим ученикам с самого начала – его почерк хвалили все, включая искренних врагов. Именно способности к письму стали решающим аргументом для колеблющегося учителя Юня взять в учение переростка, за которого просил первый ученик Ши Чжаньцюн. Столбик иероглифов выглядел затейливо, словно орнамент, к тому же фраза при переносе на бумагу приобрела несколько иной вид. Здешний язык не знал изменений слов, не видел разницы между «счастливый» и «счастливо», во всяком случае вне контекста, и потому рука словно бы сама собой убрала повторы. В результате Линьсюань написал: «Семейное счастье у всех одинаково, несчастье у каждой семьи своё».
Что ж, смысл не пострадал, а что исчезла толстовская монументальность… ну, он не профессиональный переводчик и не претендовал никогда. Линьсюань окунул кисть в тушь и задумался, что бы написать ещё. Вот ведь, вроде и читал не так уж мало, а стоит попытаться вспомнить чего-нибудь просто примера ради, как в голове стремительно пустеет. Он ещё раз поболтал кистью в тушечнице, досадливым жестом вынул, жест получился слишком резким, и бумага украсилась цепочкой чёрных брызг.
Отложив испорченный лист в сторону, Линьсюань взял следующий и опять задумался. Интересно, а рисовать его предшественник в этом теле умел? Рисование не входит в шесть благородных искусств, но вдруг? Проверить можно было только экспериментальным путём, и он занёс кисть. В памяти вспыхнули рисунки в восточном стиле, которые доводилось видеть в книгах, интернете или музеях. Китайские и японские художники обожают пейзажи и растительность, горы там, деревья, цветы… Линьсюань провёл несколько волнистых линий, истончавшихся к концу, добавил развилок. Получилось в целом похоже на голые ветки. Теперь надо добавить листья или соцветия. Или, наоборот, художники сперва рисуют листья и цветы, а ветки потом? Он добавил пару цветочков, но рисунок получался слишком детским – каждый цветочек был расположен сбоку от ветки, чтобы с ней не пересекаться, и чтоб ветка не просвечивала. Хорошо тем, кто рисует красками, можно закрасить лишнее, и всё. Хотя, у него же есть тушь красного цвета, и вторую тушечницу он тоже где-то видел…
Растирание туши оказалось не таким уж лёгким делом: если воды было недостаточно, она получалась слишком густой, а стоило налить чуть больше, чем надо – слишком жидкой и бледной. Линьсюань извёл на эксперименты весь лист, но торопиться было некуда – волосы всё ещё оставались влажными, а ложиться раньше, чем они высохнут, он бы не рискнул.
Наконец качество туши его удовлетворило, и Линьсюань, выбрав кисть потолще, снова занёс её над чистым листом бумаги. А ну-ка, если не задумываться, что делать… Конец кисти коснулся листа, повернулся, оставляя овальный красный след. Рядом с ним возник ещё один такой же, и ещё один с другой стороны. И ещё два поменьше сверху. Ну, в принципе, похоже на цветок, такой… слегка импрессионистский. И ещё три лепестка – будем считать, что это цветок сбоку. И ещё два мазка, заходящих один за другой. Пусть будет бутон.
Кажется, Линьсюань всё-таки знал, что делал. Лист постепенно покрывался россыпью розовых пятен. Держа перед мысленным взором цветущую ветку розовой китайской сливы, Линьсюань добавлял цветок за цветком, разворачивая их в разных ракурсах, хотя сторонний наблюдатель едва ли б сейчас смог понять, что он вообще рисует. Похоже, сказались уроки медитации: Андрей не жаловался на воображение, но никогда раньше не мог представить себе такой сложный предмет в таких подробностях. Мелкие детали, как правило, сливались, он терялся, когда та же Санька просила его описать узор на ткани или вид пуговиц, даже если только что держал вещь в руках. Но сейчас ветка поворачивалась перед ним такая реалистичная, словно действительно была здесь и он мог разглядеть каждый цветочек и даже потрогать. Медитация на мысленный образ оказалась действительно полезной штукой… во всяком случае, для художника.
Да и само рисование оказалось достаточно медитативным занятием. Слегка отжав кисть о край тушечницы, чтобы сделать цвет погуще, Линьсюань начал поверх одной россыпи пятен наносить вторую, частично перекрывая ранее нарисованное – цветы первого плана. Потом поменял кисть, окунул её в чёрную тушь, попробовал на уже испорченном листе и тонкими штрихами начал рисовать тычинки. За тычинками пришёл черёд веток, для чего опять пришлось сменить кисть. Чёрный ворс зигзагами затанцевал по бумаге, оставляя за собой узловатые следы. Его движения казались небрежными, иногда даже неаккуратными, но Линьсюань не прерывался, боясь упустить это состояние, когда тебя несёт и не нужно прилагать никаких усилий, лишь подчиниться этому потоку. Наверное, это и имеется в виду, когда говорят о следовании Дао-пути.
Кисть ещё раз прошлась по рисунку, добавляя неровностей на ветки и кое-где дорисовывая цветоножки. Подумав, Линьсюань добавил кусок ствола, уходящего за край листа, и ещё одну веточку выше. На веточке расцвело несколько новых цветов. Может, добавить ещё одну ветку, а то противоположный край листа выглядит пустоватым? Или… нет, сделаем по-другому.
Каллиграфия – сестра живописи. Выписанные рукой мастера иероглифы ласкают взор не меньше, чем рисунки, если не больше. И ещё один способ получения эстетического наслаждения – поэзия. Что самое чудесное, их можно соединить. В голове уже давно вертелись стихотворные строки: «Мой двор окружили деревья высокой стеной, но тяжко вздыхаю я лишь перед сливой одной…» Откуда это? Линьсюань прикрыл глаза и мысленно повторил их – нет, это точно не русский. Значит, опять из копилки знаний мастера Хэна? Он ещё и стихи подсказывает?
А, впрочем, это к лучшему, не так ли? Можно будет при случае ввернуть что-нибудь этакое, и не будешь выглядеть полным невеждой. В который раз сменив кисть, Линьсюань начал уверенно выводить столбцы иероглифов:
Мой двор окружили деревья высокой стеной,
Но тяжко вздыхаю я лишь перед сливой одной.
Ты спросишь меня, в чём причина печали моей:
Под снегом цветы её кажутся яшмы нежней.
Плодам её спелым роса не бывает страшна,
Колышутся ветви её, как наступит весна.
Но эти же ветви поникнут в морозные дни:
Цветы их прекрасны, но недолговечны они.
Вот теперь картина обрела законченный вид. Осталось только поставить печать, и все четыре элемента произведения искусства – живопись, каллиграфия, поэзия и гравёрное мастерство – создадут единое целое. Подняв лист, Линьсюань критически оглядел то, что получилось. Что ж, это никто бы не назвал шедевром, просто по-ремесленнически добротная работа, но ему нравилось. Во всяком случае, за картину было не стыдно, и удовольствие в процессе написания получено. Пожалуй, рисованием можно будет заняться и как-нибудь ещё, оно отлично убивает время.
И волосы – он снова перебрал пальцами переброшенную через плечо гриву – чуть-чуть ещё влажноваты, но уже не настолько, чтобы промочить подушку. Отложив рисунок в сторону, он скомкал послужившие черновиками листы и поискал, куда бы их выбросить, но ничего похожего на мусорную корзину в комнате не было. В конце концов оставил комки бумаги просто на столе – ученики придут, уберут. Сполоснул кисти в воде и положил на подставку сушиться. Ещё несколько минут ушло на то, чтобы разделить волосы на три пряди и заплести их в простую косу, чтоб не путались во сне. Наконец Линьсюань задул свечи, и комната погрузилась в темноту.
Массивная скульптура, стоявшая у подножия стекавшей по склону лестницы, напоминала пресловутый результат скрещения ежа и ужа, только вместо ежа была черепаха. Длинный, свившийся кольцом хвост и длинная шея выглядели тонкими рядом с массивным панцирем и упиравшимися в постамент мясистыми лапами. Линьсюань обошёл статую, убедившись, что морда у чудища осталась скорее всё же черепашьей, чем плоской змеиной. Вообще-то жителю Земли при взгляде на это должно было прийти на ум сравнение в первую очередь с диплодоком, но для диплодока туловище было слишком плоским. К тому же Линьсюань, спускаясь, видел спину черепахо-змеи сверху, и потому отчётливо разглядел узор на панцире.
Пожав плечами, он повернулся к статуе спиной. Позади остался долгий спуск с горы, а впереди лежал притулившийся у её подножия городок Гаотай. Как средневековые европейские поселения жили под защитой замковых стен и занимались обслуживанием хозяина замка и его челяди, так и этот городок жил за счёт предоставления необходимых ресурсов заклинателям и наслаждался миром и безопасностью, которые обеспечивала близость могучего ордена. Впрочем, здешние заклинательские ордена и кланы и были самыми настоящими феодалами. Поделив между собой земли некогда единой империи, они взимали налоги и подати, вершили суд, строили дворцы и крепости, набирали воинские отряды – словом, самовластно правили и владели, взамен защищая своих подданных от нечисти, а при случае и друг от друга.
Впрочем, если всё здесь обстоит именно так, как описано в романе, во многих местах защита мирным жителям нужна в первую очередь от своих же господ.
Однако орден Линшань к таковым господам не относился, что так же подчёркивалось неоднократно. И городок, гостеприимно распахивавший перед Линьсюанем свои улицы, выглядел идиллично, словно иллюстрация идеального средневекового уклада: белёные домики под серыми черепичными крышами, почти все – без наружных окон, горбатые мостики через пронизывающий город поток, многочисленные жители, спешащие туда-сюда по своим делам. Плакучие ивы купали косы в воде, вырастая между камней самой настоящей набережной, вдоль которой тянулись крытые и открытые прилавки, и голоса торговцев, обязательный атрибут средневекового сеттинга, неслись со всех сторон:
– Сливы, сливы! Покупайте свежие сливы! Только что с дерева!
– Жареные блинчики! Вкуснее вы не пробовали!
– Гребни, пряжки, заколки! Барышни, не проходите мимо!
– Господин! Взгляните, какой откормленный гусь!
– Покупайте корзины – лучшие корзины в городе!
– Сладости! Бобовые конфеты! Боярышник в карамели! Кунжутные шарики! Медовые тянучки!
Прохожие почтительно, иногда даже с поклонами, обтекали дорого одетого человека с мечом – на это раз Линьсюань взял Ханьшуй с собой, как непременный атрибут заклинателя. Правда, как оказалось, его здесь не вешали на пояс, а надевали за лямку-перевязь через плечо за спину, а то и вовсе таскали в руках, как трость или зонтик. Подивившись сначала, Линьсюань решил, что оно и к лучшему, за спиной меч носить удобнее.
Впрочем, теперь он видел, что меч – не единственное, что отличает его от окружающих. Линьсюань привык, что он сам и люди вокруг него носят полураспущенные волосы, не покрытые ничем, кроме заколки-гуаня. Но теперь, оглядываясь по сторонам, он не видел ни одного взросло-го мужчины с непокрытой головой. Кто-то был в знакомых по картинкам и немногим азиатским фильмам широкополых конусообразных шляпах, кто-то – в мягких шапках, а кто-то – просто в платках, обвязанных вокруг головы. Под платками выделялись горбики, видимо, пучки, но никаких волос, свободно стекающих по спине, видно не было. Без головных уборов щеголяли разве что мелькавшие порой в толпе мальчишки.
Заинтересовала его и одежда. Орденские женщины носили наряды, практически не отличающиеся от мужских – те же халаты-шэньи, или блузы «и» со складчатыми юбками «чан». Взрослые заклинательницы сверху надевали дасюшены, молодёжь обходилась без них, и даже причёски у детей были одинаковыми – и девочки, и мальчики связывали волосы в два небольших пучка по бокам головы. С пятнадцати лет девочки получали первые шпильки и начинали делать себе взрослый узел на затылке, а мальчики – связывать волосы в один пучок лентой, чтобы в двадцать получить свою шпильку и гуань вместе со взрослым именем. Но, не считая причёсок, заклинательская «униформа» не отличалась для обоих полов ни по виду, ни по крою – разве что женская могла быть богаче украшена и немного больше распахнута, обозначая намёк на декольте.
Горожане были одеты иначе. Вернее сказать, что мужчины одевались почти так же, только без верхних дасюшенов с чаошенами, и подолы у большинства оказались куда короче, едва прикрывая колени. А вот женщины… Больше всего их платья напоминали русские сарафаны, только без бретелек: длинная и широкая юбка никак не обозначала талию и держалась на пояске, который охваты-вал туловище подмышками и над грудью. Концы пояса свисали сбоку или прямо по центру, подчёркивая ложбинку между грудей. В юбку были заправлены лёгкие блузы с длинным рукавами и без видимой застёжки, открывавшие треугольник кожи между шеей и поясом, иногда из-под верхней блузы высовывался краешек нижней, хотя это мог быть и широкий кант, как на некоторых шэньи. Сверху дамы накидывали шарфы, шали или надевали безрукавки, также заправленные в юбки. Линьсюань несколько раз видел на женщинах широкополые шляпы, с полей которых по периметру свисала круговая вуаль длинной до подбородка или по плечи. Другие дамы, одетые побогаче, прикрывались от солнца самыми настоящими складными зонтиками из дерева или бамбука, оклеенного раскрашенной бумагой. Женщины попроще обходились без головных уборов и без защиты.
Линьсюань так засмотрелся по сторонам, что едва не столкнулся с флегматичным осликом, гружённым внушительными корзинами с зеленью. Хозяин, ведущий осла под уздцы, ругнулся было, но, разглядев, кто перед ним, отвёл глаза и потянул осла в сторону. Линьсюань в свою очередь сделал шаг назад, к ближайшему прилавку. Из-за спины потянуло вкусным духом только что испечённого мяса и теста, и он обернулся, поняв, что успел проголодаться.
– Господин бессмертный желает лепёшку? – с угодливой улыбкой спросил немолодой торговец, увидев его интерес. На прилавке и правда громоздились стопки толстых лепёшек, позади прилавка виднелась жаровня со сковородой, в этот момент пустующей.
– У меня нет денег, – с сожалением признал Линьсюань. Он действительно не подумал взять с собой наличность, когда собрался спуститься с горы и погулять в ближайшем населённом пункте – просто чтобы посмотреть, как здесь живут люди, не являющиеся заклинателями. Да и есть ли у него вообще наличность? Осматривая свою комнату, он не нашёл ничего, напоминающего монеты.
– Какие деньги, господин бессмертный! Прошу вас, окажите честь этому слуге.
Линьсюань заколебался было: совесть требовала отказаться от подарка, очевидно предлагаемого то ли чтобы выслужиться, то ли из страха вызвать гнев. Но торговец уже протягивал лепёшку, завёрнутую в лист толстой рыхлой бумаги, желудок сказал своё веское слово, отозвавшись благодарным урчанием, и вопрос был решён. В конце концов, едва ли одна-единственная лепёшка способна проделать существенную брешь в чужом бюджете.
Поблагодарив, Линьсюань двинулся дальше, на ходу откусывая от подарка. В верхней, аппетитно хрустящей корке зеленели пятнышки вмешанного прямо в тесто лука, а обёртка оказалась кстати, когда из мясной начинки закапал сок и безвредно впитался в бумажную массу.
Рука тут же вернулась к, видимо, более привычному стилю синшу. Каллиграфия была, наверное, единственным предметом, в котором Линьсюань мог дать фору другим ученикам с самого начала – его почерк хвалили все, включая искренних врагов. Именно способности к письму стали решающим аргументом для колеблющегося учителя Юня взять в учение переростка, за которого просил первый ученик Ши Чжаньцюн. Столбик иероглифов выглядел затейливо, словно орнамент, к тому же фраза при переносе на бумагу приобрела несколько иной вид. Здешний язык не знал изменений слов, не видел разницы между «счастливый» и «счастливо», во всяком случае вне контекста, и потому рука словно бы сама собой убрала повторы. В результате Линьсюань написал: «Семейное счастье у всех одинаково, несчастье у каждой семьи своё».
Что ж, смысл не пострадал, а что исчезла толстовская монументальность… ну, он не профессиональный переводчик и не претендовал никогда. Линьсюань окунул кисть в тушь и задумался, что бы написать ещё. Вот ведь, вроде и читал не так уж мало, а стоит попытаться вспомнить чего-нибудь просто примера ради, как в голове стремительно пустеет. Он ещё раз поболтал кистью в тушечнице, досадливым жестом вынул, жест получился слишком резким, и бумага украсилась цепочкой чёрных брызг.
Отложив испорченный лист в сторону, Линьсюань взял следующий и опять задумался. Интересно, а рисовать его предшественник в этом теле умел? Рисование не входит в шесть благородных искусств, но вдруг? Проверить можно было только экспериментальным путём, и он занёс кисть. В памяти вспыхнули рисунки в восточном стиле, которые доводилось видеть в книгах, интернете или музеях. Китайские и японские художники обожают пейзажи и растительность, горы там, деревья, цветы… Линьсюань провёл несколько волнистых линий, истончавшихся к концу, добавил развилок. Получилось в целом похоже на голые ветки. Теперь надо добавить листья или соцветия. Или, наоборот, художники сперва рисуют листья и цветы, а ветки потом? Он добавил пару цветочков, но рисунок получался слишком детским – каждый цветочек был расположен сбоку от ветки, чтобы с ней не пересекаться, и чтоб ветка не просвечивала. Хорошо тем, кто рисует красками, можно закрасить лишнее, и всё. Хотя, у него же есть тушь красного цвета, и вторую тушечницу он тоже где-то видел…
Растирание туши оказалось не таким уж лёгким делом: если воды было недостаточно, она получалась слишком густой, а стоило налить чуть больше, чем надо – слишком жидкой и бледной. Линьсюань извёл на эксперименты весь лист, но торопиться было некуда – волосы всё ещё оставались влажными, а ложиться раньше, чем они высохнут, он бы не рискнул.
Наконец качество туши его удовлетворило, и Линьсюань, выбрав кисть потолще, снова занёс её над чистым листом бумаги. А ну-ка, если не задумываться, что делать… Конец кисти коснулся листа, повернулся, оставляя овальный красный след. Рядом с ним возник ещё один такой же, и ещё один с другой стороны. И ещё два поменьше сверху. Ну, в принципе, похоже на цветок, такой… слегка импрессионистский. И ещё три лепестка – будем считать, что это цветок сбоку. И ещё два мазка, заходящих один за другой. Пусть будет бутон.
Кажется, Линьсюань всё-таки знал, что делал. Лист постепенно покрывался россыпью розовых пятен. Держа перед мысленным взором цветущую ветку розовой китайской сливы, Линьсюань добавлял цветок за цветком, разворачивая их в разных ракурсах, хотя сторонний наблюдатель едва ли б сейчас смог понять, что он вообще рисует. Похоже, сказались уроки медитации: Андрей не жаловался на воображение, но никогда раньше не мог представить себе такой сложный предмет в таких подробностях. Мелкие детали, как правило, сливались, он терялся, когда та же Санька просила его описать узор на ткани или вид пуговиц, даже если только что держал вещь в руках. Но сейчас ветка поворачивалась перед ним такая реалистичная, словно действительно была здесь и он мог разглядеть каждый цветочек и даже потрогать. Медитация на мысленный образ оказалась действительно полезной штукой… во всяком случае, для художника.
Да и само рисование оказалось достаточно медитативным занятием. Слегка отжав кисть о край тушечницы, чтобы сделать цвет погуще, Линьсюань начал поверх одной россыпи пятен наносить вторую, частично перекрывая ранее нарисованное – цветы первого плана. Потом поменял кисть, окунул её в чёрную тушь, попробовал на уже испорченном листе и тонкими штрихами начал рисовать тычинки. За тычинками пришёл черёд веток, для чего опять пришлось сменить кисть. Чёрный ворс зигзагами затанцевал по бумаге, оставляя за собой узловатые следы. Его движения казались небрежными, иногда даже неаккуратными, но Линьсюань не прерывался, боясь упустить это состояние, когда тебя несёт и не нужно прилагать никаких усилий, лишь подчиниться этому потоку. Наверное, это и имеется в виду, когда говорят о следовании Дао-пути.
Кисть ещё раз прошлась по рисунку, добавляя неровностей на ветки и кое-где дорисовывая цветоножки. Подумав, Линьсюань добавил кусок ствола, уходящего за край листа, и ещё одну веточку выше. На веточке расцвело несколько новых цветов. Может, добавить ещё одну ветку, а то противоположный край листа выглядит пустоватым? Или… нет, сделаем по-другому.
Каллиграфия – сестра живописи. Выписанные рукой мастера иероглифы ласкают взор не меньше, чем рисунки, если не больше. И ещё один способ получения эстетического наслаждения – поэзия. Что самое чудесное, их можно соединить. В голове уже давно вертелись стихотворные строки: «Мой двор окружили деревья высокой стеной, но тяжко вздыхаю я лишь перед сливой одной…» Откуда это? Линьсюань прикрыл глаза и мысленно повторил их – нет, это точно не русский. Значит, опять из копилки знаний мастера Хэна? Он ещё и стихи подсказывает?
А, впрочем, это к лучшему, не так ли? Можно будет при случае ввернуть что-нибудь этакое, и не будешь выглядеть полным невеждой. В который раз сменив кисть, Линьсюань начал уверенно выводить столбцы иероглифов:
Мой двор окружили деревья высокой стеной,
Но тяжко вздыхаю я лишь перед сливой одной.
Ты спросишь меня, в чём причина печали моей:
Под снегом цветы её кажутся яшмы нежней.
Плодам её спелым роса не бывает страшна,
Колышутся ветви её, как наступит весна.
Но эти же ветви поникнут в морозные дни:
Цветы их прекрасны, но недолговечны они.
Вот теперь картина обрела законченный вид. Осталось только поставить печать, и все четыре элемента произведения искусства – живопись, каллиграфия, поэзия и гравёрное мастерство – создадут единое целое. Подняв лист, Линьсюань критически оглядел то, что получилось. Что ж, это никто бы не назвал шедевром, просто по-ремесленнически добротная работа, но ему нравилось. Во всяком случае, за картину было не стыдно, и удовольствие в процессе написания получено. Пожалуй, рисованием можно будет заняться и как-нибудь ещё, оно отлично убивает время.
И волосы – он снова перебрал пальцами переброшенную через плечо гриву – чуть-чуть ещё влажноваты, но уже не настолько, чтобы промочить подушку. Отложив рисунок в сторону, он скомкал послужившие черновиками листы и поискал, куда бы их выбросить, но ничего похожего на мусорную корзину в комнате не было. В конце концов оставил комки бумаги просто на столе – ученики придут, уберут. Сполоснул кисти в воде и положил на подставку сушиться. Ещё несколько минут ушло на то, чтобы разделить волосы на три пряди и заплести их в простую косу, чтоб не путались во сне. Наконец Линьсюань задул свечи, и комната погрузилась в темноту.
Массивная скульптура, стоявшая у подножия стекавшей по склону лестницы, напоминала пресловутый результат скрещения ежа и ужа, только вместо ежа была черепаха. Длинный, свившийся кольцом хвост и длинная шея выглядели тонкими рядом с массивным панцирем и упиравшимися в постамент мясистыми лапами. Линьсюань обошёл статую, убедившись, что морда у чудища осталась скорее всё же черепашьей, чем плоской змеиной. Вообще-то жителю Земли при взгляде на это должно было прийти на ум сравнение в первую очередь с диплодоком, но для диплодока туловище было слишком плоским. К тому же Линьсюань, спускаясь, видел спину черепахо-змеи сверху, и потому отчётливо разглядел узор на панцире.
Пожав плечами, он повернулся к статуе спиной. Позади остался долгий спуск с горы, а впереди лежал притулившийся у её подножия городок Гаотай. Как средневековые европейские поселения жили под защитой замковых стен и занимались обслуживанием хозяина замка и его челяди, так и этот городок жил за счёт предоставления необходимых ресурсов заклинателям и наслаждался миром и безопасностью, которые обеспечивала близость могучего ордена. Впрочем, здешние заклинательские ордена и кланы и были самыми настоящими феодалами. Поделив между собой земли некогда единой империи, они взимали налоги и подати, вершили суд, строили дворцы и крепости, набирали воинские отряды – словом, самовластно правили и владели, взамен защищая своих подданных от нечисти, а при случае и друг от друга.
Впрочем, если всё здесь обстоит именно так, как описано в романе, во многих местах защита мирным жителям нужна в первую очередь от своих же господ.
Однако орден Линшань к таковым господам не относился, что так же подчёркивалось неоднократно. И городок, гостеприимно распахивавший перед Линьсюанем свои улицы, выглядел идиллично, словно иллюстрация идеального средневекового уклада: белёные домики под серыми черепичными крышами, почти все – без наружных окон, горбатые мостики через пронизывающий город поток, многочисленные жители, спешащие туда-сюда по своим делам. Плакучие ивы купали косы в воде, вырастая между камней самой настоящей набережной, вдоль которой тянулись крытые и открытые прилавки, и голоса торговцев, обязательный атрибут средневекового сеттинга, неслись со всех сторон:
– Сливы, сливы! Покупайте свежие сливы! Только что с дерева!
– Жареные блинчики! Вкуснее вы не пробовали!
– Гребни, пряжки, заколки! Барышни, не проходите мимо!
– Господин! Взгляните, какой откормленный гусь!
– Покупайте корзины – лучшие корзины в городе!
– Сладости! Бобовые конфеты! Боярышник в карамели! Кунжутные шарики! Медовые тянучки!
Прохожие почтительно, иногда даже с поклонами, обтекали дорого одетого человека с мечом – на это раз Линьсюань взял Ханьшуй с собой, как непременный атрибут заклинателя. Правда, как оказалось, его здесь не вешали на пояс, а надевали за лямку-перевязь через плечо за спину, а то и вовсе таскали в руках, как трость или зонтик. Подивившись сначала, Линьсюань решил, что оно и к лучшему, за спиной меч носить удобнее.
Впрочем, теперь он видел, что меч – не единственное, что отличает его от окружающих. Линьсюань привык, что он сам и люди вокруг него носят полураспущенные волосы, не покрытые ничем, кроме заколки-гуаня. Но теперь, оглядываясь по сторонам, он не видел ни одного взросло-го мужчины с непокрытой головой. Кто-то был в знакомых по картинкам и немногим азиатским фильмам широкополых конусообразных шляпах, кто-то – в мягких шапках, а кто-то – просто в платках, обвязанных вокруг головы. Под платками выделялись горбики, видимо, пучки, но никаких волос, свободно стекающих по спине, видно не было. Без головных уборов щеголяли разве что мелькавшие порой в толпе мальчишки.
Заинтересовала его и одежда. Орденские женщины носили наряды, практически не отличающиеся от мужских – те же халаты-шэньи, или блузы «и» со складчатыми юбками «чан». Взрослые заклинательницы сверху надевали дасюшены, молодёжь обходилась без них, и даже причёски у детей были одинаковыми – и девочки, и мальчики связывали волосы в два небольших пучка по бокам головы. С пятнадцати лет девочки получали первые шпильки и начинали делать себе взрослый узел на затылке, а мальчики – связывать волосы в один пучок лентой, чтобы в двадцать получить свою шпильку и гуань вместе со взрослым именем. Но, не считая причёсок, заклинательская «униформа» не отличалась для обоих полов ни по виду, ни по крою – разве что женская могла быть богаче украшена и немного больше распахнута, обозначая намёк на декольте.
Горожане были одеты иначе. Вернее сказать, что мужчины одевались почти так же, только без верхних дасюшенов с чаошенами, и подолы у большинства оказались куда короче, едва прикрывая колени. А вот женщины… Больше всего их платья напоминали русские сарафаны, только без бретелек: длинная и широкая юбка никак не обозначала талию и держалась на пояске, который охваты-вал туловище подмышками и над грудью. Концы пояса свисали сбоку или прямо по центру, подчёркивая ложбинку между грудей. В юбку были заправлены лёгкие блузы с длинным рукавами и без видимой застёжки, открывавшие треугольник кожи между шеей и поясом, иногда из-под верхней блузы высовывался краешек нижней, хотя это мог быть и широкий кант, как на некоторых шэньи. Сверху дамы накидывали шарфы, шали или надевали безрукавки, также заправленные в юбки. Линьсюань несколько раз видел на женщинах широкополые шляпы, с полей которых по периметру свисала круговая вуаль длинной до подбородка или по плечи. Другие дамы, одетые побогаче, прикрывались от солнца самыми настоящими складными зонтиками из дерева или бамбука, оклеенного раскрашенной бумагой. Женщины попроще обходились без головных уборов и без защиты.
Линьсюань так засмотрелся по сторонам, что едва не столкнулся с флегматичным осликом, гружённым внушительными корзинами с зеленью. Хозяин, ведущий осла под уздцы, ругнулся было, но, разглядев, кто перед ним, отвёл глаза и потянул осла в сторону. Линьсюань в свою очередь сделал шаг назад, к ближайшему прилавку. Из-за спины потянуло вкусным духом только что испечённого мяса и теста, и он обернулся, поняв, что успел проголодаться.
– Господин бессмертный желает лепёшку? – с угодливой улыбкой спросил немолодой торговец, увидев его интерес. На прилавке и правда громоздились стопки толстых лепёшек, позади прилавка виднелась жаровня со сковородой, в этот момент пустующей.
– У меня нет денег, – с сожалением признал Линьсюань. Он действительно не подумал взять с собой наличность, когда собрался спуститься с горы и погулять в ближайшем населённом пункте – просто чтобы посмотреть, как здесь живут люди, не являющиеся заклинателями. Да и есть ли у него вообще наличность? Осматривая свою комнату, он не нашёл ничего, напоминающего монеты.
– Какие деньги, господин бессмертный! Прошу вас, окажите честь этому слуге.
Линьсюань заколебался было: совесть требовала отказаться от подарка, очевидно предлагаемого то ли чтобы выслужиться, то ли из страха вызвать гнев. Но торговец уже протягивал лепёшку, завёрнутую в лист толстой рыхлой бумаги, желудок сказал своё веское слово, отозвавшись благодарным урчанием, и вопрос был решён. В конце концов, едва ли одна-единственная лепёшка способна проделать существенную брешь в чужом бюджете.
Поблагодарив, Линьсюань двинулся дальше, на ходу откусывая от подарка. В верхней, аппетитно хрустящей корке зеленели пятнышки вмешанного прямо в тесто лука, а обёртка оказалась кстати, когда из мясной начинки закапал сок и безвредно впитался в бумажную массу.
