ИЗГНАНИЕ
– Что же мне делать? Я не могу сдержать обещание, я не могу дать им то, что они ждут от меня все эти годы, я не могу сплотить их воедино. И вот мой народ опять отступает от веры, принимая соблазны иных богов, а сын первосвященника, готовящийся принять его облачение, относится ко мне с недоверием. Друг мой, помоги мне, дай совет, как ты сделал это во времена нахождения сынов Израилевых во тьме египетской: как мне сплотить мой народ, как сделать, чтобы они снова уверовали в меня и пошли за мной? Как поступить, чтобы Он снова ответил на мои мольбы? – старик сжимал кулаки на груди, комкая поношенную симлу.
Молчаливый взгляд вдумчиво наблюдал за ним из-под мантии. Огонь светильника подчеркивал его выразительность, погружая в тень и одновременно вбросив в него две искры.
Старик почти обезволено, но с надеждой внемлил ему.
– Налей нам по чаше, мой дорогой друг, – взгляд обнаружил приятный высокий голос, не отпуская из внимания лица вопрошающего. – Успокойся. Ты не хуже меня знаешь, что для сплочения людей нужна единая цель, стремление, некий стимул, которые, с одной стороны, определяет общность идей, с другой, – страх. Страх несоответствия, страх быть отвергнутым общиной, – человек в мантии глубоко заглянул в глаза собеседнику: – И самый надежный из них – это вражда.
Тени все сильнее сжимали пространство, отплясывая в нем, словно передразнивая источник света, и человек, почти сливающийся с ними своей мантией, продолжил:
– Чтобы сделать из людей беспрекословно подчиняющееся стадо, их не надо принуждать, их не надо склонять к греху, им стоит лишь предоставить образец поведения, подкрепленный некоей привилегированностью, и они с радостью за ним последуют, исступленно ликуя и принимая все, что им предлагают, при этом выдавая за собственные убеждения, в то же время враждебно относясь ко всему, что этому образцу не соответствует.
У старика сдавило затылок. Ему хотелось зажмурить глаза с такой силой, чтобы все исчезло!.. Но чувство соответствия реальности и возможности влиять на нее находилось за пределами его воли.
Конечно, он отчетливо помнил события, сопутствующие его долговременному отсутствию, когда, в подобной ситуации, пытался найти решение, которое бы не позволо народу Израиля разобщиться. Он помнил и их последствия.
– Все верно, – как бы подтвердил его мысли человек в мантии, – ты услышал повеление Господа и принял правильное решение. Теперь тебе предстоит набраться решимости и принять его снова, подбирая такие слова, чтобы народ повиновался тебе. Используй силу избранного пророка, слышащего слово владыки мира. И пусть страх непослушания заставит их пойти за тобой и исполнить волю его, дабы изгладить грехи свои.
– Но жена моя из рода мадианитян и спасение мое родом оттуда!
– Тем страшнее будет неповиновение, если даже народа супруги своей не пожалел ты для исполнения воли его.
Страх в глазах вопрошающего перемежался с готовностью, все сильнее одолевавшей сомнения, и под конец беседы, обратившейся полным воодушевлением. Лицо его осияла улыбка. Пророк был преисполнен благости.
– Я, пророк народа Израилева, выведший вас из тьмы египетской и избавивший от гнета неволи и лишения; я, ваш наставник, избранный единосущным творцом мироздания и несущий слово его, закрепленное Заветом его, чудом великим дарованным мне, дабы раскрыть закон его для единения народа моего перед лицом его и во имя спасения по воле его! Я, спасший вас от заблуждений в поклонении идолу и гнев Господа сменивший на милость и покаяние беспрестанной многодневной молитвою, говорю вам: не кровью потомков сыновей Иакова, но искушающих и развращающих их будет достигнуто очищение и единение еврейского народа! Народа, избранного создателем мира и выведенного из преклонения для обретения земли обетованной и великого царствования на ней! Народа, предназначенного великому божественному служению! Идите и готовьтесь к великому отмщению!
– Элеазар, ты еще довольно молод, но унаследовал одежды первосвященника, чьи полномочия пришла пора принять для тебя, – обратился законоучитель к одному из собравшихся после его выступления перед народом с призывом готовиться к военному походу на мадианитян, среди которых были старейшины, священники и военноначальники. – Я знаю, что ты негодуешь на меня и отца своего за кровопролитие, устроенное среди собственного народа, но то была жертва, всеочищающая жертва, которую Адонай послал во имя искупления, чтобы спасти наш народ и не дать ему раствориться среди других; чтобы сохранить веру свою и принеси ее в обретенную нами землю, – пророк приступил к Элеазару и по-отечески посмотрел на его еще действительно довольное молодое лицо, чей возраст выдавал лишь острый разочарованный взгляд: – Твой отец был моим братом и сподвижником, он являлся для меня одним из двух советников, что помогли мне исполнить волю Господа. Ты для меня – неотъемлемая часть его, близкий мне человек и почти как сын для меня. Ты унаследовал не только сан, но и ум своего родителя, – наставник улыбнулся, и его седая борода и волосы показались мягкими и добрыми, – и я прошу тебя, прими это высокое звание и помоги мне в деле моем, помоги своему народу сплотиться и сохранить себя. Исполни волю Его как свою собственную в память о своем отце и благодарность за то, что Господь сотворил для нас! Мы должны быть едины в трудный для нас час.
Элеазар молча развернулся и вышел из совета, не взяв облачений первосвященника.
– Акива, – обратился учитель к одному из священников-старейшин, наиболее уважаемому в общине – прошу, пойди вслед за Элеазаром, поговори с ним.
Священник, обрамленный мудростью лет, но обладающий поразительной ясностью взора, почтенно поклонился, держа руку у сердца, поправил талит и последовал за Элеазаром.
Заседание продолжилось, но будущий первосвященник не знал, что скрывалось под сводами шатра совета, сжимавшегося по мере удаления и быстро опускающегося покрова темноты, да и не желал знать. Вернее, он, конечно, все знал, но не желал в этом участвовать. Он шел в сопровождении старейшины, и на сердце его было крайне неспокойно.
– На всех нас возлагается бремя наследия, мой дорогой Элеазар, – мягко говорил старейшина, вглядываясь куда-то вдаль, в последний отсвет темнеющего горизонта, – оно же определяет степень нашей ответственности. Твой отец не только хорошо знал это, но и смог – и мне это известно не по слухам – воспитать это чувство в тебе, достойнейшем своем продолжении.
Элеазар понимающе и даже сочувственно посмотрел на священника, вдохнул полной грудью предвещающий дождь, прохладный воздух и медленно продолжил прогулку. Идти было приятно, вечерний воздух освежал тревожные мысли, а сливающийся с горизонтом небосклон навевал присутствие вечного, нескончаемого покоя.
– Нельзя проявлять подобное неуважение к нашему духовному лидеру. Нельзя отворачиваться от его прошений, особенно прилюдно. Если народ узнает о том, что ты не принял одежды первосвященника, сплотить его для войны и убедить в ее правоверной необходимости будет затруднительно, Элеазар, – ты сам это прекрасно понимаешь. Наш пророк не только тот, кто сумел вывести весь наш народ из рабства, но и тот, кто сумел сплотить его, одарив общим законом. Он общается с богом, и бог вверил ему определенную миссию. Так неужели же ты, сын брата пророка, прямой потомок колена Левия, истинный наследний слуга Господа и его избранного народа позволишь себе усомниться в замыслах Всевышнего?
– Мой дорогой Акива, – заговорил Элеазар, – я глубоко уважаю своего отца, как и нашего законоучителя. Я искренне проникнут верой в Создателя и данный Им Закон. Но слово Закона регулярно нарушается ими! – он говорил взволнованно, явно подбирая выражения: – Мой отец навлек кару Господню на свой народ, вызвав кровавую междоусобную бойню! А благодаря повелению пророка эта братоубийственная резня была осуществлена!
– Он исполнял волю бога.
– А разве воля бога не заключается в исполнении его заповедей? Или нарушение одной из них влечет за собой отмену всех остальных в отношении провинившегося?
– Элеазар, ты славишься тем, что здраво и правоверно рассуждаешь, и я вижу, то, насколько ты открыт и искренен в своих порывах. Но, умоляю, не гневи бога! – назидательно произнес Акива, делая испуганный взгляд, теперь обращенный на сына первосвященника, – подумай получше, помазанник божий, ведь ты лишаешь будущего не только себя, но и своих потомков, а возможно, и весь еврейский народ.
– Я не выступаю против воли Всевышнего, я говорю то, что вижу. Я не доверяю учителю. Он впадает то в гнев, то в плачь мольбы! Он ревностно взывает к соблюдению заповедей, а потом сам же призывает их нарушить, грозясь расплатой за непослушание! И он намеревается проделать это снова! – наследник в негодовании смотрел вдаль: – Моему отцу было хорошо известно, что вся чудесная история пророка от его рождения и до побега в землю Мадиамскую взята из культа и приданий египтян. Однако же пророк приписывает эту историю к фактам своей биографии. Он также утверждает, что Господь наслал казни и язвы на народ египетский. Он уверяет нас, что Адонай покарал смертью евреев, ходивших в земли мадианитян и остававшихся там, за их отступничество. Но в землях Мадиамских и сейчас бушует страшный мор. А он собирает туда военный поход! Он одержим отмщением! Он разговаривает сам с собой и называет "его" Самаэлем, будущим первосвященником новообретенного Израильского царства! После чего выходит из уединения, возвещая потомкам сыновей Иакова волю пославшего его. Сдается мне, что он выполняет не волю божью, а свою.
Мы придем в чужую землю, разграбим и опустошим ее, отнимая не принадлежащее нам, нарушая половину заповедей, повторяя историю наших предков... И если мы с такой легкостью преступаем данный нам закон, то что случится с народом Израилевым, когда мы обретем землю обетованную? Какое будущее будет ожидать нас самих?
Акива слушал эту речь, опустив взгляд, затем направил его, пронизывающий даже осеннюю немую темноту, в лицо собеседника:
– Разве ты еще не понял, с кем он разговаривает?
Элеазар задумчиво поглядел на него.
– Начинается дождь, нам лучше укрыться в шатре, – заметил старейшина. – Не волнуйся, Элеазар, мы одержим победу и получим в награду добро, недостойное Мадиамских царей. Мы войдем в их землю и совершим мщение за сынов Израиля, и избавим ее от грехопадения. И сила будет на нашей стороне, а значит, он разговаривает не с кем иным, как с богом.
– Мы расположим наши войска полумесяцем с двух сторон основных пяти поселений. Мадианитяне не ждут нападения, к тому же у них буйствуют мор и болезни. Наши люди, живущие с ними, подготовят почву и обезвредят многих стражей, после чего мы обрушимся на них и сметем их воинов. Они неорганизованы, ослаблены и неподготовлены. Вторая цепь вспомогательных отрядов не позволит бежать жителям. Знаком послужит явление сына зари, – законоучитель и все собрание одобрили организационный план выступавшего военноначальника.
Вспыхнули факелы по знамению с неба, и обрушился гнев Господень с шумом и воплем, подобно волнам, с двух холмов на равнину Мадиамскую! Воины и вооруженные евреи вырезали стражу, уничтожали мужчин, едва успевших пробудиться ото сна и взять в руки оружие, врывались в шатры и чинили бесчинства. И кровь лилась рекой, и насилие не знало никакого предела.
Тысячи женщин и девочек были пленены и шли нескончаемой чредой; еще большие вереницы скота и стад тянулось по пустынной каменистой равнине восточнее Иордана. Позади них дымились разоренные поселения. Пленные цари мадианитяские были казнены, как и все мужчины, а также мальчики, оставшиеся в живых после побоища.
– Я счастлив, что ты, мой дорогой Элеазар, благословенный богом на служение Ему и избранному Им народу, воспринял милость Его покаянием и облачился в одежды отца твоего, украшенные хошеном с двенадцатью драгоценными камнями, обшитыми золотом, занимая свое законное место во главе священнослужителей! Приготовь скинию для великой жертвы в честь победы, которая будет принесена по истечении семи дней, пока все воины и пленницы не пройдут обряд очищения, дабы не вносить в стан скверны земли Мадиамской. А блудниц мадианитянских, развращавших народ Израиля, убейте за пределами стана, и всякую юную девушку, оскверненную на мужском ложе, убейте, оставляя лишь девственных девочек для себя вместе с добром, захваченным из грешной земли их.
И вышел Элеазар священник к воинам, ходившим на войну, и сказал: вот постановление закона, который заповедал Господь Моисею:
золото, серебро, медь, железо, олово и свинец,
и все, что проходит через огонь, проведите через огонь, чтоб оно очистилось, а кроме того, и очистительною водою должно очистить; всё же, что не проходит через огонь, проведите через воду;
и одежды ваши вымойте в седьмой день, и очиститесь, и после того входите в стан.
И сказал Господь Моисею, говоря:
сочти добычу плена, от человека до скота, ты и Элеазар священник и начальники племен общества;
и раздели добычу пополам между воевавшими, ходившими на войну, и между всем обществом;
и от воинов, ходивших на войну, возьми дань Господу, по одной душе из пятисот, из людей и из крупного скота, и из ослов, и из мелкого скота;
возьми это из половины их и отдай Элеазару священнику в возношение Господу;
и из половины сынов Израилевых возьми по одной доле из пятидесяти, из людей, из крупного скота, из ослов и из мелкого скота, и отдай это левитам, служащим при скинии Господней.
В ТЕНИ ГЕФСИМАНСКОГО САДА
Он был молод, высок и строен, а тонкие, правильные черты лица производили впечатление доброжелательного, остроумного человека. Но глаза выражали какую-то неминуемую грусть, глубокую, никогда не покидающую его взгляда, который – несмотря на следующих за ним повсюду учеников и разного рода то присоединяющихся, то удаляющихся любителей послушать нравоучительные речи – казался одиноким.
Таким же одиноким и немного растерянным, каким он ощущал себя сейчас, расположившись под раскидистой, словно чуть выцветшей от продолжительного зноя кроной невысокого оливкового дерева, к чьим листьям с едва раскрывающимися цветами прильнула вечерняя тень, скользя по ветвям и спускаясь к разбросанным островкам цветущих, сжавшихся диких примул.
Ему был приятен остывающий воздух, опускающийся на сад, но тяготили мысли.
Конечно, он понимал неизбежность готовящихся событий, прекрасно зная, какую реакцию вызвали его речи среди саддукеев во главе с первосвященником. И сколько бы он не пытался растолковать, что не посягал ни на подстрекательства, вызывающие недовольство или протесты среди простого народа, ни на подрыв авторитета привилегированной касты как в глазах этого народа, так и перед наместнической властью в лице римского префекта Иудеи, к тому же недавно прибывшего из Кесарии Палестинской в Иерусалим по случаю праздника и возможных беспорядков, которых хватало со времен окончательной утраты власти последним иудейским этнархом и передачи ее под непосредственный контроль Рима, – ничего не помогало. Также, к великому сожалению, не составляло труда догадаться, чего опасается верховное сословие, всеми правдами и неправдами стараясь сохранить ослабевающее
– Что же мне делать? Я не могу сдержать обещание, я не могу дать им то, что они ждут от меня все эти годы, я не могу сплотить их воедино. И вот мой народ опять отступает от веры, принимая соблазны иных богов, а сын первосвященника, готовящийся принять его облачение, относится ко мне с недоверием. Друг мой, помоги мне, дай совет, как ты сделал это во времена нахождения сынов Израилевых во тьме египетской: как мне сплотить мой народ, как сделать, чтобы они снова уверовали в меня и пошли за мной? Как поступить, чтобы Он снова ответил на мои мольбы? – старик сжимал кулаки на груди, комкая поношенную симлу.
Молчаливый взгляд вдумчиво наблюдал за ним из-под мантии. Огонь светильника подчеркивал его выразительность, погружая в тень и одновременно вбросив в него две искры.
Старик почти обезволено, но с надеждой внемлил ему.
– Налей нам по чаше, мой дорогой друг, – взгляд обнаружил приятный высокий голос, не отпуская из внимания лица вопрошающего. – Успокойся. Ты не хуже меня знаешь, что для сплочения людей нужна единая цель, стремление, некий стимул, которые, с одной стороны, определяет общность идей, с другой, – страх. Страх несоответствия, страх быть отвергнутым общиной, – человек в мантии глубоко заглянул в глаза собеседнику: – И самый надежный из них – это вражда.
Тени все сильнее сжимали пространство, отплясывая в нем, словно передразнивая источник света, и человек, почти сливающийся с ними своей мантией, продолжил:
– Чтобы сделать из людей беспрекословно подчиняющееся стадо, их не надо принуждать, их не надо склонять к греху, им стоит лишь предоставить образец поведения, подкрепленный некоей привилегированностью, и они с радостью за ним последуют, исступленно ликуя и принимая все, что им предлагают, при этом выдавая за собственные убеждения, в то же время враждебно относясь ко всему, что этому образцу не соответствует.
У старика сдавило затылок. Ему хотелось зажмурить глаза с такой силой, чтобы все исчезло!.. Но чувство соответствия реальности и возможности влиять на нее находилось за пределами его воли.
Конечно, он отчетливо помнил события, сопутствующие его долговременному отсутствию, когда, в подобной ситуации, пытался найти решение, которое бы не позволо народу Израиля разобщиться. Он помнил и их последствия.
– Все верно, – как бы подтвердил его мысли человек в мантии, – ты услышал повеление Господа и принял правильное решение. Теперь тебе предстоит набраться решимости и принять его снова, подбирая такие слова, чтобы народ повиновался тебе. Используй силу избранного пророка, слышащего слово владыки мира. И пусть страх непослушания заставит их пойти за тобой и исполнить волю его, дабы изгладить грехи свои.
– Но жена моя из рода мадианитян и спасение мое родом оттуда!
– Тем страшнее будет неповиновение, если даже народа супруги своей не пожалел ты для исполнения воли его.
Страх в глазах вопрошающего перемежался с готовностью, все сильнее одолевавшей сомнения, и под конец беседы, обратившейся полным воодушевлением. Лицо его осияла улыбка. Пророк был преисполнен благости.
– Я, пророк народа Израилева, выведший вас из тьмы египетской и избавивший от гнета неволи и лишения; я, ваш наставник, избранный единосущным творцом мироздания и несущий слово его, закрепленное Заветом его, чудом великим дарованным мне, дабы раскрыть закон его для единения народа моего перед лицом его и во имя спасения по воле его! Я, спасший вас от заблуждений в поклонении идолу и гнев Господа сменивший на милость и покаяние беспрестанной многодневной молитвою, говорю вам: не кровью потомков сыновей Иакова, но искушающих и развращающих их будет достигнуто очищение и единение еврейского народа! Народа, избранного создателем мира и выведенного из преклонения для обретения земли обетованной и великого царствования на ней! Народа, предназначенного великому божественному служению! Идите и готовьтесь к великому отмщению!
– Элеазар, ты еще довольно молод, но унаследовал одежды первосвященника, чьи полномочия пришла пора принять для тебя, – обратился законоучитель к одному из собравшихся после его выступления перед народом с призывом готовиться к военному походу на мадианитян, среди которых были старейшины, священники и военноначальники. – Я знаю, что ты негодуешь на меня и отца своего за кровопролитие, устроенное среди собственного народа, но то была жертва, всеочищающая жертва, которую Адонай послал во имя искупления, чтобы спасти наш народ и не дать ему раствориться среди других; чтобы сохранить веру свою и принеси ее в обретенную нами землю, – пророк приступил к Элеазару и по-отечески посмотрел на его еще действительно довольное молодое лицо, чей возраст выдавал лишь острый разочарованный взгляд: – Твой отец был моим братом и сподвижником, он являлся для меня одним из двух советников, что помогли мне исполнить волю Господа. Ты для меня – неотъемлемая часть его, близкий мне человек и почти как сын для меня. Ты унаследовал не только сан, но и ум своего родителя, – наставник улыбнулся, и его седая борода и волосы показались мягкими и добрыми, – и я прошу тебя, прими это высокое звание и помоги мне в деле моем, помоги своему народу сплотиться и сохранить себя. Исполни волю Его как свою собственную в память о своем отце и благодарность за то, что Господь сотворил для нас! Мы должны быть едины в трудный для нас час.
Элеазар молча развернулся и вышел из совета, не взяв облачений первосвященника.
– Акива, – обратился учитель к одному из священников-старейшин, наиболее уважаемому в общине – прошу, пойди вслед за Элеазаром, поговори с ним.
Священник, обрамленный мудростью лет, но обладающий поразительной ясностью взора, почтенно поклонился, держа руку у сердца, поправил талит и последовал за Элеазаром.
Заседание продолжилось, но будущий первосвященник не знал, что скрывалось под сводами шатра совета, сжимавшегося по мере удаления и быстро опускающегося покрова темноты, да и не желал знать. Вернее, он, конечно, все знал, но не желал в этом участвовать. Он шел в сопровождении старейшины, и на сердце его было крайне неспокойно.
– На всех нас возлагается бремя наследия, мой дорогой Элеазар, – мягко говорил старейшина, вглядываясь куда-то вдаль, в последний отсвет темнеющего горизонта, – оно же определяет степень нашей ответственности. Твой отец не только хорошо знал это, но и смог – и мне это известно не по слухам – воспитать это чувство в тебе, достойнейшем своем продолжении.
Элеазар понимающе и даже сочувственно посмотрел на священника, вдохнул полной грудью предвещающий дождь, прохладный воздух и медленно продолжил прогулку. Идти было приятно, вечерний воздух освежал тревожные мысли, а сливающийся с горизонтом небосклон навевал присутствие вечного, нескончаемого покоя.
– Нельзя проявлять подобное неуважение к нашему духовному лидеру. Нельзя отворачиваться от его прошений, особенно прилюдно. Если народ узнает о том, что ты не принял одежды первосвященника, сплотить его для войны и убедить в ее правоверной необходимости будет затруднительно, Элеазар, – ты сам это прекрасно понимаешь. Наш пророк не только тот, кто сумел вывести весь наш народ из рабства, но и тот, кто сумел сплотить его, одарив общим законом. Он общается с богом, и бог вверил ему определенную миссию. Так неужели же ты, сын брата пророка, прямой потомок колена Левия, истинный наследний слуга Господа и его избранного народа позволишь себе усомниться в замыслах Всевышнего?
– Мой дорогой Акива, – заговорил Элеазар, – я глубоко уважаю своего отца, как и нашего законоучителя. Я искренне проникнут верой в Создателя и данный Им Закон. Но слово Закона регулярно нарушается ими! – он говорил взволнованно, явно подбирая выражения: – Мой отец навлек кару Господню на свой народ, вызвав кровавую междоусобную бойню! А благодаря повелению пророка эта братоубийственная резня была осуществлена!
– Он исполнял волю бога.
– А разве воля бога не заключается в исполнении его заповедей? Или нарушение одной из них влечет за собой отмену всех остальных в отношении провинившегося?
– Элеазар, ты славишься тем, что здраво и правоверно рассуждаешь, и я вижу, то, насколько ты открыт и искренен в своих порывах. Но, умоляю, не гневи бога! – назидательно произнес Акива, делая испуганный взгляд, теперь обращенный на сына первосвященника, – подумай получше, помазанник божий, ведь ты лишаешь будущего не только себя, но и своих потомков, а возможно, и весь еврейский народ.
– Я не выступаю против воли Всевышнего, я говорю то, что вижу. Я не доверяю учителю. Он впадает то в гнев, то в плачь мольбы! Он ревностно взывает к соблюдению заповедей, а потом сам же призывает их нарушить, грозясь расплатой за непослушание! И он намеревается проделать это снова! – наследник в негодовании смотрел вдаль: – Моему отцу было хорошо известно, что вся чудесная история пророка от его рождения и до побега в землю Мадиамскую взята из культа и приданий египтян. Однако же пророк приписывает эту историю к фактам своей биографии. Он также утверждает, что Господь наслал казни и язвы на народ египетский. Он уверяет нас, что Адонай покарал смертью евреев, ходивших в земли мадианитян и остававшихся там, за их отступничество. Но в землях Мадиамских и сейчас бушует страшный мор. А он собирает туда военный поход! Он одержим отмщением! Он разговаривает сам с собой и называет "его" Самаэлем, будущим первосвященником новообретенного Израильского царства! После чего выходит из уединения, возвещая потомкам сыновей Иакова волю пославшего его. Сдается мне, что он выполняет не волю божью, а свою.
Мы придем в чужую землю, разграбим и опустошим ее, отнимая не принадлежащее нам, нарушая половину заповедей, повторяя историю наших предков... И если мы с такой легкостью преступаем данный нам закон, то что случится с народом Израилевым, когда мы обретем землю обетованную? Какое будущее будет ожидать нас самих?
Акива слушал эту речь, опустив взгляд, затем направил его, пронизывающий даже осеннюю немую темноту, в лицо собеседника:
– Разве ты еще не понял, с кем он разговаривает?
Элеазар задумчиво поглядел на него.
– Начинается дождь, нам лучше укрыться в шатре, – заметил старейшина. – Не волнуйся, Элеазар, мы одержим победу и получим в награду добро, недостойное Мадиамских царей. Мы войдем в их землю и совершим мщение за сынов Израиля, и избавим ее от грехопадения. И сила будет на нашей стороне, а значит, он разговаривает не с кем иным, как с богом.
– Мы расположим наши войска полумесяцем с двух сторон основных пяти поселений. Мадианитяне не ждут нападения, к тому же у них буйствуют мор и болезни. Наши люди, живущие с ними, подготовят почву и обезвредят многих стражей, после чего мы обрушимся на них и сметем их воинов. Они неорганизованы, ослаблены и неподготовлены. Вторая цепь вспомогательных отрядов не позволит бежать жителям. Знаком послужит явление сына зари, – законоучитель и все собрание одобрили организационный план выступавшего военноначальника.
Вспыхнули факелы по знамению с неба, и обрушился гнев Господень с шумом и воплем, подобно волнам, с двух холмов на равнину Мадиамскую! Воины и вооруженные евреи вырезали стражу, уничтожали мужчин, едва успевших пробудиться ото сна и взять в руки оружие, врывались в шатры и чинили бесчинства. И кровь лилась рекой, и насилие не знало никакого предела.
Тысячи женщин и девочек были пленены и шли нескончаемой чредой; еще большие вереницы скота и стад тянулось по пустынной каменистой равнине восточнее Иордана. Позади них дымились разоренные поселения. Пленные цари мадианитяские были казнены, как и все мужчины, а также мальчики, оставшиеся в живых после побоища.
– Я счастлив, что ты, мой дорогой Элеазар, благословенный богом на служение Ему и избранному Им народу, воспринял милость Его покаянием и облачился в одежды отца твоего, украшенные хошеном с двенадцатью драгоценными камнями, обшитыми золотом, занимая свое законное место во главе священнослужителей! Приготовь скинию для великой жертвы в честь победы, которая будет принесена по истечении семи дней, пока все воины и пленницы не пройдут обряд очищения, дабы не вносить в стан скверны земли Мадиамской. А блудниц мадианитянских, развращавших народ Израиля, убейте за пределами стана, и всякую юную девушку, оскверненную на мужском ложе, убейте, оставляя лишь девственных девочек для себя вместе с добром, захваченным из грешной земли их.
И вышел Элеазар священник к воинам, ходившим на войну, и сказал: вот постановление закона, который заповедал Господь Моисею:
золото, серебро, медь, железо, олово и свинец,
и все, что проходит через огонь, проведите через огонь, чтоб оно очистилось, а кроме того, и очистительною водою должно очистить; всё же, что не проходит через огонь, проведите через воду;
и одежды ваши вымойте в седьмой день, и очиститесь, и после того входите в стан.
И сказал Господь Моисею, говоря:
сочти добычу плена, от человека до скота, ты и Элеазар священник и начальники племен общества;
и раздели добычу пополам между воевавшими, ходившими на войну, и между всем обществом;
и от воинов, ходивших на войну, возьми дань Господу, по одной душе из пятисот, из людей и из крупного скота, и из ослов, и из мелкого скота;
возьми это из половины их и отдай Элеазару священнику в возношение Господу;
и из половины сынов Израилевых возьми по одной доле из пятидесяти, из людей, из крупного скота, из ослов и из мелкого скота, и отдай это левитам, служащим при скинии Господней.
В ТЕНИ ГЕФСИМАНСКОГО САДА
Он был молод, высок и строен, а тонкие, правильные черты лица производили впечатление доброжелательного, остроумного человека. Но глаза выражали какую-то неминуемую грусть, глубокую, никогда не покидающую его взгляда, который – несмотря на следующих за ним повсюду учеников и разного рода то присоединяющихся, то удаляющихся любителей послушать нравоучительные речи – казался одиноким.
Таким же одиноким и немного растерянным, каким он ощущал себя сейчас, расположившись под раскидистой, словно чуть выцветшей от продолжительного зноя кроной невысокого оливкового дерева, к чьим листьям с едва раскрывающимися цветами прильнула вечерняя тень, скользя по ветвям и спускаясь к разбросанным островкам цветущих, сжавшихся диких примул.
Ему был приятен остывающий воздух, опускающийся на сад, но тяготили мысли.
Конечно, он понимал неизбежность готовящихся событий, прекрасно зная, какую реакцию вызвали его речи среди саддукеев во главе с первосвященником. И сколько бы он не пытался растолковать, что не посягал ни на подстрекательства, вызывающие недовольство или протесты среди простого народа, ни на подрыв авторитета привилегированной касты как в глазах этого народа, так и перед наместнической властью в лице римского префекта Иудеи, к тому же недавно прибывшего из Кесарии Палестинской в Иерусалим по случаю праздника и возможных беспорядков, которых хватало со времен окончательной утраты власти последним иудейским этнархом и передачи ее под непосредственный контроль Рима, – ничего не помогало. Также, к великому сожалению, не составляло труда догадаться, чего опасается верховное сословие, всеми правдами и неправдами стараясь сохранить ослабевающее
