– Ушибы, порезы, жить будешь, не плачь. – Он обернулся ко второму милиционеру. – Узнай, почему так долго нет медпомощи?
Минут через десять показалась «скорая». Школьников увезли в больницу. Двух виновников аварии посадили в милицейский фургон. Автомобиль тоже поехал в сторону участковой больницы. У всех взяли кровь на анализ. Врач осмотрел Алексея и отпустил домой. Павел Витальевич записав их фамилии и адреса потерпевших, посоветовал Лёше:
– Зайди к родителям девушки, сообщи, что случилось. Иначе они до утра с ума сойдут, дожидаясь дочери. Тебе, парень, повезло: ушиб голени, пара царапин и синяков. В рубашке родился. А у Болотиной врач предположил: перелом ноги, сотрясение мозга и сильные ушибы. – Он укоризненно посмотрел на юношу.
Лёша виновато опустил голову. Не представлял, как расскажет о беде родителям Жени. Он с ужасом вспомнил бледное лицо Жени, её губы, от боли закушенные до крови. Как и предполагал Саченко, от его известия Болотины на минуту онемели, а потом мать Жени накричала на него.
На следующее утро, до начала уроков, Алексей поехал в больницу. К его удивлению там он застал Ларису. Она шла по коридору ему навстречу.
– Ты, что здесь делаешь, откуда узнала? – удивлённо спросил Саченко.
– Неважно, откуда. Я друзей в беде не бросаю, – ответила Ледовская и пошла к выходу.
Женя была в палате одна.
– Привет. Как себя чувствуешь? – Лёша чмокнул её в щеку и присел на стул возле кровати.
– Болит всё. Но хуже всего то, что утром делая уколы, медсестра обозвала меня наркоманкой. Уже сообщили родителям, что в моей крови обнаружили убойную дозу «экстази» с алкоголем. Скоро и в школе станет известно, что тогда будет? – Девушка зарыдала.
Алексей, как все представители мужского пола, с трудом переносил слёзы. Он неловко похлопал Женю по плечу, зачем-то поправил застиранную больничную простынь, укрывающую девушку до пояса.
– Теперь понятно, зачем Лариса приходила. Уговаривала не выдавать ее? И какую версию она придумала? Где ты могла взять наркотик? – Леша встревоженно посмотрел на Женьку.
Она выглядела перепуганной и несчастной. На лице синим цветом налились ушибы.
– Лариса попросила сказать, будто незнакомец угостил конфетами на улице. – Евгения жалко всхлипнула и закрыла лицо руками.
Юноша, успокаивая, погладил руку страдалицы и вздохнул:
– Бред. Кто в это поверит. Так и будешь врать?
– Буду, что мне ещё остается. Иначе Ледовская расскажет родителям про стриптиз за деньги. Господи, как мне стыдно! – Она подняла на него заплаканные глаза.
– Но ты же не танцевала. Уехала со мной. – Алексей достал носовой платок из кармана, вытер мокрые щёки девушки.
Женька икнула и тут же зашипела от боли.
– Рёбра болят? – догадался он.
Девушка кивнула и пробормотала:
– Но я собиралась танцевать. У меня будто крышу сорвало. Хорошо, что ты остановил. Лёш, ты меня презираешь? – её голос дрогнул. Сквозь поток слёз его лицо она видела расплывчато.
– Ты моя девушка и нужна мне. Но я больше ничего общего не хочу иметь с Ларисой. Обещай, ты тоже прекратишь дружбу с ней! – воскликнул, горячась Алексей.
Открылась дверь, в палату вошли родители Жени. Юноша поспешно вскочил со стула, на котором сидел до их появления. Женщина накинулась на него с обвинениями:
– Это ты виноват! До дружбы с тобой моя девочка не знала, что такое наркотики. Не смей даже приближаться к ней! – Мать Жени, увидев в больничной палате, как она считала виновника всех бед дочери, буквально задохнулась от негодования.
– Послушайте, – попытался рассказать об аварии Алексей.
Отец Жени, не слушая объяснений, схватил юношу за шиворот и выставил за дверь.
– Евгения, совсем не понимаешь, что ты наделала?! – закричала мать, с грохотом выставляя из сумки на тумбочку банку с морсом, пакет с печеньем и яблоками. – Принесли витамины для поправки здоровья алкоголички и наркоманки, – съязвила она, кивая на принесённые продукты.
Пара круглых краснобоких яблок выкатилась из пакета и шлёпнулась на пол. Женя проследила взглядом за сбежавшими яблоками и украдкой глянула на мать.
Та плюхнулась на стул, шумно вздохнула.
–Мы будем умолять директора школы, не портить тебе характеристику. Два с половиной месяца до окончания школы, а ты такое творишь. Хочешь себе жизнь испортить? Где ты взяла эту гадость? Как давно употребляешь?
Женя никогда ещё не видела мать, такой сердитой и перепуганной одновременно. Отец изловил беглецов в дальнем углу палаты, движение яблок притормозила тумбочка, вытер их платком и снова пристроил в пакет. Он покосился на заплаканное лицо дочери, но не сказал ни слова.
Девушка шмыгнула носом, сжала в кулаке носовой платок Алексея и быстро затараторила:
– Мама, это было всего один раз. Какой-то парень угостил конфетами на улице. Откуда я знала, что это не драже, а «экстази». Он нарочно это сделал. Я не виновата. А шампанского, всего один бокал выпила. Мы у Ларисы день рождения Чернова отмечали. На Лёшу вы зря накричали: он не виноват. Простите меня. Я больше не буду. Мне так плохо, – Женька не выдержала и заревела от боли и жгучего стыда. Она лгала родителям. Придется лгать остальным и всё из-за её глупости и беспечности. Девушка была противна сама себе.
В классе новость об аварии узнали ко второму уроку. Но учителей видимо предупредили раньше – занятия в школе начинались с лекции о вреде наркотиков. После уроков школьников заставили идти в актовый зал. Директор долго ругал всю нынешнюю молодежь в целом, а десятый «А», опозоривший лучшее учебное заведение района, в частности.
Вечером в больничную палату зашла Лариса. Женька, увидев ее, повернулась лицом к стене.
– Спасибо, что ничего обо мне не рассказала. Поверь, я правда не знала, про наркотики. Эдик говорил, будто это обычные антидепрессанты. За рубежом их принимают для поднятия настроения. – Она смотрела на отвернувшуюся от неё одноклассницу и впервые не знала, как поступить.
– Правда не знала? – Женя обернулась к Ледовской. – Мы не меньше тебя виноваты. Ты же не засовывала их нам в рот. Здесь врач со мной разговаривал. Посоветовал отнестись к этому, как к печальному опыту.
Таня проснулась от птичьего гомона. За окном дрались воробьи, не поделившие старый скворечник. Яркое весеннее солнце пробивалось сквозь плотные шторы. Воскресенье. Можно подольше поваляться в постели, но спать почему-то не хотелось. Девушка полежала ещё немного. Потом, шлепая босыми ногами по деревянному полу, приоткрыла дверь на улицу. Поток тёплого, чистого воздуха хлынул в комнату. Пахло молодой травой, прогретой землей и нежным ароматом примулы, цветущей возле порога. Из мастерской доносился стук молотка. Дед работал.
Таня позавтракала и вышла в сад. На деревьях уже лопнули почки. Зацвела торопыга алыча. Сквозь сплошной ковёр прошлогодней травы пробивались молодые побеги спорыша. Конец марта радовал замечательной погодой. Девушка присела на лавочку в саду. Из соседского окна звучала музыка из фильма «Профессионал ». Она закрыла глаза, наслаждаясь мелодией и ласкающими лучами солнца. Стук молотка резко умолк, что-то тяжело упало. Сердце Тани ухнуло в низ, почувствовав беду. Она сорвалась с места и побежала в мастерскую. Дед лежал на полу возле верстака, увидев внучку, попытался встать. Девушка стала помогать ему. Иван Данилович слабо махнул рукой и что-то тихо сказал. Таня не расслышала и наклонилась ниже. Непослушным языком дед Иван с трудом произнёс:
– Не давай Ане телеграмму. Обещай мне, обещай, внучка…
Татьяна с ужасом осознала, что он сказал.
– Дедушка, миленький, я помогу тебе встать. Дойдём до кровати. Я вызову врача, ты только держись. – Она попыталась приподнять его, но он был слишком тяжел. Её сил не хватало даже сдвинуть с места. Расстегнула ворот рубашки и прильнула ухом к груди. Сердце не билось. Девушка не хотела верить, что это конец. Начала тормошить безвольное тело. Потом помчалась, не разбирая дороги, к медсестре.
Услышав крики Тани, тётя Галя кинулась за медицинским чемоданчиком в дом. Девушка, не дожидаясь ее, вернулась в мастерскую. Дед не шевелился. Она встала на колени и снова приложила ухо к груди. Чуда не произошло – сердце молчало. Соседка, прибежавшая следом за ней, оттолкнула её в сторону. Осмотрела мужчину и бессильно опустила руки.
– Что же вы ничего не делаете, может, укол? – спросила Таня, глядя отчаянными глазами на медсестру.
– У него сердце остановилось. Осколок всё-таки добрался… Я пойду за помощью.
– Дед умер? Не может быть! Этого не может быть. Он только, что говорил со мной. – Таня заплакала, прижимая руки к груди.
Тётя Галя, вышла из мастерской, с трудом сдерживая слёзы. Девушка осталась одна. Она присела рядом с дедом и взяла его за руку.
Появились люди, увели её в дом. Мужчины перенесли деда в зал. Таня, взяв себя в руки, твердо сказала:
– Телеграмму отцу нужно дать на работу. Мама не должна знать о смерти дедушки, он так просил.
Таня открыла дверцу шкафа и достала военный мундир деда Ивана. Её руки машинально снимали с кителя ордена и медали. Слезы лились, орошая воинские награды. Тело била мелкая дрожь. Она прикрепила орденские планки и протянула мундир тёте Гале, отдала найденные в кармане кителя деньги. Таня изо всех сил стискивала зубы, стараясь не рыдать в голос. Все её существо не хотело мириться со смертью деда, первого настоящего друга, близкого, родного человека. Как в кошмарном сне, в доме сновали чужие люди, переговариваясь, что-то приносили, привозили. В комнату, где лежал дед, она боялась заходить, не узнавая его без бороды. Он вдруг стал выглядеть моложе и строже. Парадный мундир василькового цвета только подчеркивал смертельную белизну кожи. Девушка бродила по саду, натыкаясь на деревья. Если пытались утешать, молча отворачивалась. Обессилев, опустилась на лавочку возле криницы , появился Юра, сел рядом.
– Ты бы поплакала. Не держи в себе, – посоветовал Дорохов. Его сердце разрывалось от жалости к однокласснице.
– Юра, ты не обижайся. Я хочу побыть одна, – попросила Татьяна.
На следующий день к полудню приехал отец. Увидев бледную, похудевшую дочь, испугался. Стал, как маленькую, гладить по голове. Она прижалась к нему:
– Как ты объяснил маме, почему поехал в Степановку?
– Я сказал, что дедушке лучше и тебя нужно забрать домой. – Антон Сергеевич обнял её. Он чувствовал, как она дрожит, пытаясь подавить слезы.
– Да, дедушке теперь лучше. – Таня глотала солёную влагу, учащённо дыша. Окаменевшее горло не хотело нормально пропускать воздух в легкие. – Он встретился с бабушкой, а мы остались без них. – И не выдержав муки, заплакала.
Снова вышла в сад. Села на скамеечку, прислонившись спиной к цветущей алыче. Лёгкий весенний ветер высушил слезы на её ресницах. Потом, запутавшись в кроне дерева, подул на белоснежные цветы. Они дождем посыпались на девушку. Несколько прохладных атласных лепестков удержались на ладони, Таня посмотрела на них и вспомнила поход в лес за подснежниками.
В то утро дед принёс с улицы, держа двумя пальцами крохотный голубовато-белый цветок и с чувством продекламировал:
Когда ещё земной покров
И сер, и бледен, и уныл,
Тогда, как вестник добрых сил,
Взметнув зелёный стебелёк,
Вдруг вспыхнет голубок цветок…
– Смотри, нашёл возле забора первый подснежник. Значит, в лесу они тоже появились. После обеда пойдём в рощу, посмотрим на эту красоту.
После часа дня солнышко основательно прогрело воздух и они, обходя подтаявшие сугробы, долго бродили по лесу. Любовались на маленькие, храбрые цветы, гордо растущие среди снега и льда. Время от времени попадались синие пролески, разбавляющие бело-серый фон.
– Нарвёшь букетик? – поинтересовался дед. Он стоял у березы и задумчиво трогал рукой гладкую кору дерева.
– Нет. Жалко. Пусть растут. Они останутся у меня в памяти. – Таня подняла голову к небу. – Оно все ещё бесцветное – земля сейчас красивей. – Девушка перевела взгляд на его посеревшее лицо. – Тебе плохо? Таблетку дать?
– Я проглотил. Не волнуйся, сейчас отпустит, – успокоил её Иван Данилович. – И не переживай ты так: каждому отмерено своё время. Принимай всё как должное. Смерти нет! Умирает только оболочка. Душа вечна. Я точно знаю. – Он улыбнулся внучке. – Хочу кое-что рассказать тебе. Может, тогда меньше пугаться будешь. – Дед присел на сухой, упавший ствол дерева. – Я уезжал на службу в Афганистан. Настя не находила себе места от беспокойства. Присели на дорожку. Она говорит:
– Давай пообещаем друг другу, что тот, кто умрёт первым, подаст знак. Утешение с того света.
– И какой же? – спрашиваю её. Она подумала и сказала:
– Если умру зимой, то прилечу голубой летней бабочкой. Если летом, упаду снежинкой. А ты такой большой можешь появиться мне днём огромной ночной бабочкой. Я не перепутаю.
– И что дальше? – спросила внучка, ушедшего в воспоминания деда.
– В конце января лежал снег. Я сидел в мастерской. На душе было особенно тоскливо. Вдруг что-то сине-голубое мелькнуло перед глазами. Присмотрелся: бабочка, красивая, бирюзового цвета бабочка, порхала перед моим лицом. Все-таки Настя сдержала своё слово – передала мне весточку.
– Куда потом она делась? – От рассказа деда у Тани побежали мурашки по коже. Повеяло ледяным ветром.
– Пока я рассматривал бабочку, она растворилась в воздухе. Ну что, идем домой, мне уже стало лучше.
Таня сжала белые лепестки алычи в ладони, безжалостно комкая их. Закрыла глаза. Слёзы ручейками потекли по щекам. Девушка глубоко вздохнула несколько раз, вытерла мокрое лицо ладонями и открыла глаза. Прямо перед ней порхала большая, мохнатая, коричнево-чёрная ночная бабочка устрашающего вида с пятнами-глазами на крыльях, а рядом с ней весело кружилась другая сине-голубая, похожая на кусочек неба.
Не доверяя своим глазам, она смотрела на них. Ярко светило весеннее солнце. Стоял день. Ночная бабочка в марте месяце кружила в замысловатом танце на пару с дневной подругой. В душе у девушки медленно таяла глыба льда, мешающая свободно дышать.
– Спасибо, дедушка, – прошептала она, наблюдая, как бабочки тают в воздухе.
Потом, вернувшись домой, по памяти нашла в энциклопедии похожих бабочек. Синяя окажется – Голубянкой милой , а чёрная ночная – Грушевой Павлиноглазкой, самой крупной бабочкой России.
На следующий день она проснулась тихая, серьёзная, словно переродилась. Больше не плакала, сидела у гроба, не обращая ни на кого внимания. Таня прощалась со своим ушедшим другом.
На кладбище Таня долго стояла у двух могил с красивыми металлическими табличками. Потом положила на каждую веточку цветущей алычи.
Кто-то прикоснулся к её плечу. Послышался взволнованный голос Юры:
– Пойдём. Антон Сергеевич попросил привести тебя с кладбища домой. Все уже ушли.
Девушка обернулась. Подняла на него абсолютно сухие, печальные глаза:
– Я уже попрощалась. Идём. – Последний раз взглянула на могилы деда, бабушки и пошла к выходу.
После поминок Таня упаковала вещи, сумки вынесла на крыльцо. Вернувшись в дом, медленно обошла комнату за комнатой, останавливаясь у фотографий деда и бабушки. С улицы доносился стук молотка, отец заколачивал досками окна. Этот звук показался Тане жутким, он отдавался в душе острой болью.
В бессильно море слов не утопить страданий ,
Не вырваться душе из траурных одежд.
Минут через десять показалась «скорая». Школьников увезли в больницу. Двух виновников аварии посадили в милицейский фургон. Автомобиль тоже поехал в сторону участковой больницы. У всех взяли кровь на анализ. Врач осмотрел Алексея и отпустил домой. Павел Витальевич записав их фамилии и адреса потерпевших, посоветовал Лёше:
– Зайди к родителям девушки, сообщи, что случилось. Иначе они до утра с ума сойдут, дожидаясь дочери. Тебе, парень, повезло: ушиб голени, пара царапин и синяков. В рубашке родился. А у Болотиной врач предположил: перелом ноги, сотрясение мозга и сильные ушибы. – Он укоризненно посмотрел на юношу.
Лёша виновато опустил голову. Не представлял, как расскажет о беде родителям Жени. Он с ужасом вспомнил бледное лицо Жени, её губы, от боли закушенные до крови. Как и предполагал Саченко, от его известия Болотины на минуту онемели, а потом мать Жени накричала на него.
На следующее утро, до начала уроков, Алексей поехал в больницу. К его удивлению там он застал Ларису. Она шла по коридору ему навстречу.
– Ты, что здесь делаешь, откуда узнала? – удивлённо спросил Саченко.
– Неважно, откуда. Я друзей в беде не бросаю, – ответила Ледовская и пошла к выходу.
Женя была в палате одна.
– Привет. Как себя чувствуешь? – Лёша чмокнул её в щеку и присел на стул возле кровати.
– Болит всё. Но хуже всего то, что утром делая уколы, медсестра обозвала меня наркоманкой. Уже сообщили родителям, что в моей крови обнаружили убойную дозу «экстази» с алкоголем. Скоро и в школе станет известно, что тогда будет? – Девушка зарыдала.
Алексей, как все представители мужского пола, с трудом переносил слёзы. Он неловко похлопал Женю по плечу, зачем-то поправил застиранную больничную простынь, укрывающую девушку до пояса.
– Теперь понятно, зачем Лариса приходила. Уговаривала не выдавать ее? И какую версию она придумала? Где ты могла взять наркотик? – Леша встревоженно посмотрел на Женьку.
Она выглядела перепуганной и несчастной. На лице синим цветом налились ушибы.
– Лариса попросила сказать, будто незнакомец угостил конфетами на улице. – Евгения жалко всхлипнула и закрыла лицо руками.
Юноша, успокаивая, погладил руку страдалицы и вздохнул:
– Бред. Кто в это поверит. Так и будешь врать?
– Буду, что мне ещё остается. Иначе Ледовская расскажет родителям про стриптиз за деньги. Господи, как мне стыдно! – Она подняла на него заплаканные глаза.
– Но ты же не танцевала. Уехала со мной. – Алексей достал носовой платок из кармана, вытер мокрые щёки девушки.
Женька икнула и тут же зашипела от боли.
– Рёбра болят? – догадался он.
Девушка кивнула и пробормотала:
– Но я собиралась танцевать. У меня будто крышу сорвало. Хорошо, что ты остановил. Лёш, ты меня презираешь? – её голос дрогнул. Сквозь поток слёз его лицо она видела расплывчато.
– Ты моя девушка и нужна мне. Но я больше ничего общего не хочу иметь с Ларисой. Обещай, ты тоже прекратишь дружбу с ней! – воскликнул, горячась Алексей.
Открылась дверь, в палату вошли родители Жени. Юноша поспешно вскочил со стула, на котором сидел до их появления. Женщина накинулась на него с обвинениями:
– Это ты виноват! До дружбы с тобой моя девочка не знала, что такое наркотики. Не смей даже приближаться к ней! – Мать Жени, увидев в больничной палате, как она считала виновника всех бед дочери, буквально задохнулась от негодования.
– Послушайте, – попытался рассказать об аварии Алексей.
Отец Жени, не слушая объяснений, схватил юношу за шиворот и выставил за дверь.
– Евгения, совсем не понимаешь, что ты наделала?! – закричала мать, с грохотом выставляя из сумки на тумбочку банку с морсом, пакет с печеньем и яблоками. – Принесли витамины для поправки здоровья алкоголички и наркоманки, – съязвила она, кивая на принесённые продукты.
Пара круглых краснобоких яблок выкатилась из пакета и шлёпнулась на пол. Женя проследила взглядом за сбежавшими яблоками и украдкой глянула на мать.
Та плюхнулась на стул, шумно вздохнула.
–Мы будем умолять директора школы, не портить тебе характеристику. Два с половиной месяца до окончания школы, а ты такое творишь. Хочешь себе жизнь испортить? Где ты взяла эту гадость? Как давно употребляешь?
Женя никогда ещё не видела мать, такой сердитой и перепуганной одновременно. Отец изловил беглецов в дальнем углу палаты, движение яблок притормозила тумбочка, вытер их платком и снова пристроил в пакет. Он покосился на заплаканное лицо дочери, но не сказал ни слова.
Девушка шмыгнула носом, сжала в кулаке носовой платок Алексея и быстро затараторила:
– Мама, это было всего один раз. Какой-то парень угостил конфетами на улице. Откуда я знала, что это не драже, а «экстази». Он нарочно это сделал. Я не виновата. А шампанского, всего один бокал выпила. Мы у Ларисы день рождения Чернова отмечали. На Лёшу вы зря накричали: он не виноват. Простите меня. Я больше не буду. Мне так плохо, – Женька не выдержала и заревела от боли и жгучего стыда. Она лгала родителям. Придется лгать остальным и всё из-за её глупости и беспечности. Девушка была противна сама себе.
В классе новость об аварии узнали ко второму уроку. Но учителей видимо предупредили раньше – занятия в школе начинались с лекции о вреде наркотиков. После уроков школьников заставили идти в актовый зал. Директор долго ругал всю нынешнюю молодежь в целом, а десятый «А», опозоривший лучшее учебное заведение района, в частности.
Вечером в больничную палату зашла Лариса. Женька, увидев ее, повернулась лицом к стене.
– Спасибо, что ничего обо мне не рассказала. Поверь, я правда не знала, про наркотики. Эдик говорил, будто это обычные антидепрессанты. За рубежом их принимают для поднятия настроения. – Она смотрела на отвернувшуюся от неё одноклассницу и впервые не знала, как поступить.
– Правда не знала? – Женя обернулась к Ледовской. – Мы не меньше тебя виноваты. Ты же не засовывала их нам в рот. Здесь врач со мной разговаривал. Посоветовал отнестись к этому, как к печальному опыту.
ГЛАВА 18
Таня проснулась от птичьего гомона. За окном дрались воробьи, не поделившие старый скворечник. Яркое весеннее солнце пробивалось сквозь плотные шторы. Воскресенье. Можно подольше поваляться в постели, но спать почему-то не хотелось. Девушка полежала ещё немного. Потом, шлепая босыми ногами по деревянному полу, приоткрыла дверь на улицу. Поток тёплого, чистого воздуха хлынул в комнату. Пахло молодой травой, прогретой землей и нежным ароматом примулы, цветущей возле порога. Из мастерской доносился стук молотка. Дед работал.
Таня позавтракала и вышла в сад. На деревьях уже лопнули почки. Зацвела торопыга алыча. Сквозь сплошной ковёр прошлогодней травы пробивались молодые побеги спорыша. Конец марта радовал замечательной погодой. Девушка присела на лавочку в саду. Из соседского окна звучала музыка из фильма «Профессионал ». Она закрыла глаза, наслаждаясь мелодией и ласкающими лучами солнца. Стук молотка резко умолк, что-то тяжело упало. Сердце Тани ухнуло в низ, почувствовав беду. Она сорвалась с места и побежала в мастерскую. Дед лежал на полу возле верстака, увидев внучку, попытался встать. Девушка стала помогать ему. Иван Данилович слабо махнул рукой и что-то тихо сказал. Таня не расслышала и наклонилась ниже. Непослушным языком дед Иван с трудом произнёс:
– Не давай Ане телеграмму. Обещай мне, обещай, внучка…
Татьяна с ужасом осознала, что он сказал.
– Дедушка, миленький, я помогу тебе встать. Дойдём до кровати. Я вызову врача, ты только держись. – Она попыталась приподнять его, но он был слишком тяжел. Её сил не хватало даже сдвинуть с места. Расстегнула ворот рубашки и прильнула ухом к груди. Сердце не билось. Девушка не хотела верить, что это конец. Начала тормошить безвольное тело. Потом помчалась, не разбирая дороги, к медсестре.
Услышав крики Тани, тётя Галя кинулась за медицинским чемоданчиком в дом. Девушка, не дожидаясь ее, вернулась в мастерскую. Дед не шевелился. Она встала на колени и снова приложила ухо к груди. Чуда не произошло – сердце молчало. Соседка, прибежавшая следом за ней, оттолкнула её в сторону. Осмотрела мужчину и бессильно опустила руки.
– Что же вы ничего не делаете, может, укол? – спросила Таня, глядя отчаянными глазами на медсестру.
– У него сердце остановилось. Осколок всё-таки добрался… Я пойду за помощью.
– Дед умер? Не может быть! Этого не может быть. Он только, что говорил со мной. – Таня заплакала, прижимая руки к груди.
Тётя Галя, вышла из мастерской, с трудом сдерживая слёзы. Девушка осталась одна. Она присела рядом с дедом и взяла его за руку.
Появились люди, увели её в дом. Мужчины перенесли деда в зал. Таня, взяв себя в руки, твердо сказала:
– Телеграмму отцу нужно дать на работу. Мама не должна знать о смерти дедушки, он так просил.
Таня открыла дверцу шкафа и достала военный мундир деда Ивана. Её руки машинально снимали с кителя ордена и медали. Слезы лились, орошая воинские награды. Тело била мелкая дрожь. Она прикрепила орденские планки и протянула мундир тёте Гале, отдала найденные в кармане кителя деньги. Таня изо всех сил стискивала зубы, стараясь не рыдать в голос. Все её существо не хотело мириться со смертью деда, первого настоящего друга, близкого, родного человека. Как в кошмарном сне, в доме сновали чужие люди, переговариваясь, что-то приносили, привозили. В комнату, где лежал дед, она боялась заходить, не узнавая его без бороды. Он вдруг стал выглядеть моложе и строже. Парадный мундир василькового цвета только подчеркивал смертельную белизну кожи. Девушка бродила по саду, натыкаясь на деревья. Если пытались утешать, молча отворачивалась. Обессилев, опустилась на лавочку возле криницы , появился Юра, сел рядом.
– Ты бы поплакала. Не держи в себе, – посоветовал Дорохов. Его сердце разрывалось от жалости к однокласснице.
– Юра, ты не обижайся. Я хочу побыть одна, – попросила Татьяна.
На следующий день к полудню приехал отец. Увидев бледную, похудевшую дочь, испугался. Стал, как маленькую, гладить по голове. Она прижалась к нему:
– Как ты объяснил маме, почему поехал в Степановку?
– Я сказал, что дедушке лучше и тебя нужно забрать домой. – Антон Сергеевич обнял её. Он чувствовал, как она дрожит, пытаясь подавить слезы.
– Да, дедушке теперь лучше. – Таня глотала солёную влагу, учащённо дыша. Окаменевшее горло не хотело нормально пропускать воздух в легкие. – Он встретился с бабушкой, а мы остались без них. – И не выдержав муки, заплакала.
Снова вышла в сад. Села на скамеечку, прислонившись спиной к цветущей алыче. Лёгкий весенний ветер высушил слезы на её ресницах. Потом, запутавшись в кроне дерева, подул на белоснежные цветы. Они дождем посыпались на девушку. Несколько прохладных атласных лепестков удержались на ладони, Таня посмотрела на них и вспомнила поход в лес за подснежниками.
***
В то утро дед принёс с улицы, держа двумя пальцами крохотный голубовато-белый цветок и с чувством продекламировал:
Когда ещё земной покров
И сер, и бледен, и уныл,
Тогда, как вестник добрых сил,
Взметнув зелёный стебелёк,
Вдруг вспыхнет голубок цветок…
– Смотри, нашёл возле забора первый подснежник. Значит, в лесу они тоже появились. После обеда пойдём в рощу, посмотрим на эту красоту.
После часа дня солнышко основательно прогрело воздух и они, обходя подтаявшие сугробы, долго бродили по лесу. Любовались на маленькие, храбрые цветы, гордо растущие среди снега и льда. Время от времени попадались синие пролески, разбавляющие бело-серый фон.
– Нарвёшь букетик? – поинтересовался дед. Он стоял у березы и задумчиво трогал рукой гладкую кору дерева.
– Нет. Жалко. Пусть растут. Они останутся у меня в памяти. – Таня подняла голову к небу. – Оно все ещё бесцветное – земля сейчас красивей. – Девушка перевела взгляд на его посеревшее лицо. – Тебе плохо? Таблетку дать?
– Я проглотил. Не волнуйся, сейчас отпустит, – успокоил её Иван Данилович. – И не переживай ты так: каждому отмерено своё время. Принимай всё как должное. Смерти нет! Умирает только оболочка. Душа вечна. Я точно знаю. – Он улыбнулся внучке. – Хочу кое-что рассказать тебе. Может, тогда меньше пугаться будешь. – Дед присел на сухой, упавший ствол дерева. – Я уезжал на службу в Афганистан. Настя не находила себе места от беспокойства. Присели на дорожку. Она говорит:
– Давай пообещаем друг другу, что тот, кто умрёт первым, подаст знак. Утешение с того света.
– И какой же? – спрашиваю её. Она подумала и сказала:
– Если умру зимой, то прилечу голубой летней бабочкой. Если летом, упаду снежинкой. А ты такой большой можешь появиться мне днём огромной ночной бабочкой. Я не перепутаю.
– И что дальше? – спросила внучка, ушедшего в воспоминания деда.
– В конце января лежал снег. Я сидел в мастерской. На душе было особенно тоскливо. Вдруг что-то сине-голубое мелькнуло перед глазами. Присмотрелся: бабочка, красивая, бирюзового цвета бабочка, порхала перед моим лицом. Все-таки Настя сдержала своё слово – передала мне весточку.
– Куда потом она делась? – От рассказа деда у Тани побежали мурашки по коже. Повеяло ледяным ветром.
– Пока я рассматривал бабочку, она растворилась в воздухе. Ну что, идем домой, мне уже стало лучше.
Таня сжала белые лепестки алычи в ладони, безжалостно комкая их. Закрыла глаза. Слёзы ручейками потекли по щекам. Девушка глубоко вздохнула несколько раз, вытерла мокрое лицо ладонями и открыла глаза. Прямо перед ней порхала большая, мохнатая, коричнево-чёрная ночная бабочка устрашающего вида с пятнами-глазами на крыльях, а рядом с ней весело кружилась другая сине-голубая, похожая на кусочек неба.
Не доверяя своим глазам, она смотрела на них. Ярко светило весеннее солнце. Стоял день. Ночная бабочка в марте месяце кружила в замысловатом танце на пару с дневной подругой. В душе у девушки медленно таяла глыба льда, мешающая свободно дышать.
– Спасибо, дедушка, – прошептала она, наблюдая, как бабочки тают в воздухе.
Потом, вернувшись домой, по памяти нашла в энциклопедии похожих бабочек. Синяя окажется – Голубянкой милой , а чёрная ночная – Грушевой Павлиноглазкой, самой крупной бабочкой России.
На следующий день она проснулась тихая, серьёзная, словно переродилась. Больше не плакала, сидела у гроба, не обращая ни на кого внимания. Таня прощалась со своим ушедшим другом.
На кладбище Таня долго стояла у двух могил с красивыми металлическими табличками. Потом положила на каждую веточку цветущей алычи.
Кто-то прикоснулся к её плечу. Послышался взволнованный голос Юры:
– Пойдём. Антон Сергеевич попросил привести тебя с кладбища домой. Все уже ушли.
Девушка обернулась. Подняла на него абсолютно сухие, печальные глаза:
– Я уже попрощалась. Идём. – Последний раз взглянула на могилы деда, бабушки и пошла к выходу.
После поминок Таня упаковала вещи, сумки вынесла на крыльцо. Вернувшись в дом, медленно обошла комнату за комнатой, останавливаясь у фотографий деда и бабушки. С улицы доносился стук молотка, отец заколачивал досками окна. Этот звук показался Тане жутким, он отдавался в душе острой болью.
В бессильно море слов не утопить страданий ,
Не вырваться душе из траурных одежд.
