Он шёл, судорожно сжимая и разжимая кулаки, и каждое напряжение его спины и плеч кричало о готовности взорваться от бессильной злобы.
«И ведь красив, чёрт возьми. А внутри — одна лишь ядовитая грязь. Жаль...»
Магистр Хью встретила нас не гневом, а глубокой, усталой печалью, которая куда хуже крика. В её кабинете, как всегда, пахло сушёными травами и старой, мудрой бумагой.
— Итак, — она отложила перо и сложила руки на столе, её взгляд попеременно останавливался на нас. — Магистр Вальтор сообщил, что вы были в шаге от полноценной магической дуэли в его тренировочном зале. Это неслыханно. Объяснитесь. Кто начал?
Я уже открыла рот, чтобы выложить всё как было, описать его подлый удар, но он, не меняя выражения лица, опередил меня.
— Это я потерял контроль над клинком, магистр Хью, — прозвучал его резкий, но на удивление ровный голос. — Моя вина целиком. Я позволил эмоциям взять верх над разумом и техникой. Мисс Доутс лишь защищалась от моего... необдуманного выпада.
Я замерла, не веря своим ушам. Это была не ложь, это был изощрённый ход. Магистр Хью медленно подняла бровь, её проницательный взгляд скользнул с его непроницаемого, холодного лица на моё растерянное.
— Это правда, мисс Доутс?
В горле встал ком, горький и колючий. Сказать правду? Обвинить его сейчас, после того как он так ловко взял вину на себя? Это выглядело бы как слабость, как мстительность, как попытка оправдаться за его счёт. Его «великодушие» было ловушкой.
— ...Да, — с трудом выдавила я, ненавидя и его, и себя за эту вынужденную ложь. — Всё было... именно так.
Магистр Хью тяжело вздохнула, и в её глазах мелькнуло разочарование. Она видела, что что-то не так, но не могла докопаться до сути.
— Каден, твоя честность делает тебе честь, но это не отменяет последствий. Вы оба получаете строгое предупреждение в свои личные дела. Любое повторение подобного инцидента, с чьей бы стороны он ни исходил, будет караться гораздо строже, вплоть до отчисления. Ясно? Свободны.
Выйдя из кабинета, мы снова оказались в тихом, пустом коридоре. Каден остановился, преградив мне путь, и впервые за всё время посмотрел на меня прямо. В его глазах не было ни извинений, ни злорадства. Только холодное, хищное, глубинное удовлетворение, от которого по коже побежали мурашки.
— Надеюсь, твой небогатый разум способен осознать, что я только что оказал тебе услугу, — тихо произнёс он, и в его бархатном голосе звучала опасная, сладкая ядовитость. — Магистр Вальтор терпеть не может подлости больше, чем открытую драку. Узнай он, что я ударил в спину... последствия для меня были бы неприятны. Но для тебя... для тебя, полукровки, они стали бы концом. А твоё... твоё молчание в этой ситуации сделало меня твоим должником. — Он сделал паузу, давая этим словам впитаться. — А я, Элиана, не привык быть должным таким, как ты. И я всегда возвращаю свои долги. Так что запомни этот день. Запомни хорошенько.
Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, оставив меня одну в гнетущей тишине коридора с тяжёлым, ледяным камнем на душе. Его поступок не был благородством. Это был тонкий, циничный расчёт. Взяв вину на себя, он не просто сохранил лицо и избежал более сурового наказания — он перевернул ситуацию с ног на голову, поставил меня в позицию молчаливой соучастницы.
«Извращенный придурок. Чтобы тебе во сне икалось.»
Остаток дня прошёл в тумане отчаяния и ярости. Я механически отвечала на вопросы преподавателей, но сама не помнила, о чём шла речь. Слова Кадена, как ядовитые змеи, обвивались вокруг моего сознания, отравляя каждую мысль. Когда наконец прозвенел последний звонок, я собирала вещи с одним-единственным, животным желанием — поскорее оказаться дома, запереться в своей комнате и выть от бессилия.
— Элиана, подожди!
Я обернулась, с трудом фокусируя взгляд. Сильфи стояла рядом, её красивое, с зеленоватым отливом лицо было искажено тревогой.
— Я видела, как вы вышли от магистра Хью, — тихо начала она, подобравшись так близко, что нашёптывала почти в ухо. — И... я видела, что произошло в зале. Он атаковал первым, да? В спину. Это был удар в спину.
Я молча кивнула, сжав губы. Её проницательность была одновременно и облегчением, и новым источником стыда.
— Он... он всегда так действует, — Сильфи опустила глаза, её пальцы нервно теребили край рукава. — Сначала провоцирует, выводит из себя, а потом перекладывает вину, оставаясь в глазах всех благородным героем. Когда я только поступила... — её голос дрогнул, — он и его друзья травили меня так, что я каждую ночь молилась, чтобы не проснуться. Мне пришлось... научиться не замечать, не видеть, не слышать. Просто чтобы выжить. Стать серой, невидимой мышкой. — Она подняла на меня взгляд, и в её глазах, помимо страха, читалась искренняя, жгучая поддержка. — Но ты... ты посмотрела ему в глаза. Ты дала ему отпор. Прямо в лицо. Спасибо тебе за это. Правда.
Её слова, тихие и прошептанные в полумраке коридора, стали тем тонким лучом света, который едва теплился, но всё же пробивался сквозь мой мрачный настрой. Это была не просто благодарность. Это было признание. Признание того, что я не сломалась.
— Меня не за что благодарить, — ответила я, и впервые за сегодня на моих губах появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Я просто защищалась. Инстинкт.
— В этом-то и дело, — Сильфи улыбнулась в ответ, но улыбка её была грустной, уставшей. — Большинство просто ломаются. Переводятся, исчезают. А ты — нет. Если захочешь... — она сделала маленькую паузу, — завтра можем пройти в библиотеку вместе. У меня есть кое-какие конспекты по теории эфира... старые, но там есть моменты, которых нет в новых учебниках. Может, пригодятся.
Я кивнула, чувствуя слабый, едва зарождающийся проблеск надежды в ледяной пустоте внутри. Возможно, с союзником, даже таким же запуганным, всё будет не так невыносимо страшно.
— Спасибо, Сильфи. Я буду.
Мы вышли из Академии вместе, и её молчаливое присутствие, её робкая солидарность делали дорогу домой чуть менее мрачной, чуть менее одинокой. Распрощавшись у развилки, я пообещала встретиться с ней завтра утром у ворот.
Вечер же провела, с почти религиозным усердием готовя компоненты для завтрашней лекции по алхимии. Я разложила их в свой бархатный кошелёк с особой бережностью, словно это были не ингредиенты, а священные реликвии. Корень молчания, добытый с риском для жизни в теневых чащах на границе миров, — тёмный, испещрённый морщинами, словно хранящий тайны вселенной. И чешую ледяного змея, которую отец когда-то выменял у торговца с Дальних Северных Путей, — она переливалась перламутром, холодная и идеальная. Эти компоненты были не просто дорогими. Они были уникальными, плодами многомесячных, а то и многолетних усилий. Их невозможно просто купить в ближайшей лавке. Я берегла их как зеницу ока, с суеверной, детской надеждой, что новый день принесёт хоть каплю спокойствия.
Но моя наивность растаяла быстрее утреннего тумана над облаками Аэтрина. На следующее утро, на лекции по алхимии, открыв свой кошелёк с замиранием сердца — и у меня похолодело внутри, будто я проглотила осколок льда. Вместо аккуратного, тёмного корешка лежала кучка безвкусного серого порошка, пахнущего пылью и тленом. А на месте мерцающей, драгоценной чешуи — несколько жалких, белых кусочков обыкновенного мела. Кто-то не просто подменил их. Кто-то с особой жестокостью уничтожил, стёр в пыль плоды многомесячных поисков и надежд.
«Убью гада.»
Преподаватель, видя мои пустые, дрожащие руки и, вероятно, моё побелевшее лицо, лишь раздражённо, с нескрываемым презрением покачал головой.
— Неподготовленность к занятию, мисс Доутс, приравнивается к неуважению не только ко мне, но и к самому искусству алхимии. Надеюсь, этот урок пойдёт вам на пользу. Будьте внимательнее в следующий раз.
Этот спокойный, ледяной упрёк, прозвучавший из-за чужой, безнаказанной подлости, обжёг меня изнутри сильнее любого крика или открытого обвинения. Я сидела, сжимая в кулаке жалкую, белую пыль, и сквозь туман унижения ко мне приходило страшное осознание: наша зарождающаяся дружба с Сильфи не остановила их; она лишь заставила их стать изощрённее, хитрее. Они перестали атаковать в лоб. Теперь они били по самому больному — по моей репутации, по моему доступу к знаниям, по моим самым ценным ресурсам. Они научились действовать так, чтобы нельзя было ничего доказать, превращая каждый мой день в изощрённую, невидимую миру пытку. И я с ужасом понимала — это было только самое начало. Они не остановятся.
В библиотеке, куда мы пришли с Сильфи за обещанными конспектами в выходные, царила благоговейная, давящая тишина, пахнущая древней пылью и засохшими чернилами. Воздух казался густым от столетий знаний, и каждый шорох страницы отдавался эхом под высокими сводами. Я с замиранием сердца подошла к стойке выдачи, где библиотекарь-гном с седой, заплетённой в сложные узлы бородой и глазами, похожими на два кусочка угля, неспешно разбирал стопки фолиантов.
— Свиток по истории целительских ритуалов эпохи Разлома, для Доутс, — прошептала я, боясь сильно нарушить эту тишину.
Гном что-то буркнул себе под нос, уставился на меня поверх очков, отчего его глаза казались ещё больше и суровее, и скрылся в глубине архивов. Минуты ожидания растянулись в вечность. Сильфи молча стояла рядом, её плечо почти касалось моего.
Наконец он вернулся, неся на вытянутых руках, словно священную реликвию, массивный кожаный футляр. Мои пальцы дрожали, когда я взяла его. Он ощущался тяжёлым, и от него пахло временем и тайной. Я аккуратно, с почтительным трепетом, развязала застежки и развернула его на ближайшем пюпитре.
И у меня похолодела кровь.
Там, где должны были быть страницы с заветными ритуалами, зияли пустоты. Не рваные дыры, нет. Кто-то поработал с ювелирной, злобной точностью. Края пергамента срезали идеально ровными, будто страницы исчезли по мановению волшебной палочки, оставив после себя лишь призрачные следы чернил на оборотной стороне соседних листов. Это была не случайность. Это было ритуальное убийство знания.
— Нет... — вырвался у меня сдавленный стон. — Этого не может быть...
Сильфи ахнула, прикрыв рот ладонью. Её глаза стали огромными от ужаса.
Шум привлёк внимание библиотекаря. Он тяжёлой походкой приблизился к нам, и его каменное лицо начало медленно багроветь, когда он увидел испорченный свиток.
— Что это?! — его голос, громовой, нарушил священную тишину библиотеки, заставив пару студентов на соседних столах вздрогнуть. — Кто посмел?! Это единственный экземпляр в Цитадели!
— Я... я только что получила его... он уже был таким... — попыталась я объяснить, но слова звучали жалко и неубедительно даже для моих собственных ушей.
— Уже был таким? — гном фыркнул, и его борода затряслась от негодования. Он тыкал толстым пальцем в прорехи. — Смотрите! Идеальные срезы! Это работа мастера! Или очень терпеливого вандала! Вы получили его только что с моих рук! Вы хотите сказать, я его не проверил перед выдачей?
— Но я даже не открывала его! Я ждала, пока закончу предварительные исследования! — голос мой предательски дрогнул, выдавая отчаяние.
— И я должен верить на слово полукровке, которая уже успела прославиться своими выходками? — прошипел он, наклоняясь так близко, что я почувствовала запах старого пергамента и гневного пота. — Нет, милочка. Правила для всех одинаковы. Вы получаете строгий выговор. Пометка в личном деле о халатном отношении к имуществу Академии. — Он сделал паузу, и его глаза блеснули ледяным удовлетворением. — И, разумеется, вы возместите стоимость восстановления свитка и штраф за его повреждение. Сумму вам вышлют по официальному каналу. Думаю, вашему отцу будет приятно узнать, на что уходят его кровные слитки.
Последние слова ударили больнее всего. Он не просто наказывал меня. Он бил по самому больному — по моей семье. Унижение жгло мне щёки, слёзы позора застилали глаза. Я видела, как Сильфи отводит взгляд, её плечи сгорблены, словно от удара.
Я молча, не в силах вымолвить ни слова, кивнула, схватила свой портфель и выбежала из библиотеки, оставив там частицу своего достоинства и последние надежды на справедливость. Теперь я понимала — их месть не знает границ. Они готовы уничтожать даже знания, лишь бы стереть меня с лица Академии.
Следующая их выходка ждала меня в столовой, стоило мне на секунду отвлечься на тихий разговор с Сильфи, как кто-то «случайно», с размаху задел мой поднос. Миска с горячим, почти кипящим бульоном опрокинулась с отвратительным хлюпающим звуком, облив мою новую, бережно выглаженную мантию, а мой обед разлетелся по грязному полу. И тут же, как по сигналу, из-за соседнего стола донеслись притворно-сочувствующие, сладкие вздохи:
- Ой, какая неловкость! Бедняжка, придётся сегодня остаться голодной. Видно, не судьба тебе, полукровка, нормально поесть в приличном обществе.
Сильфи сжимала мою руку под столом, её пальцы ощущались холодными и липкими от пота.
- Не обращай внимания, — беззвучно шевелила она губами, но в её глазах читался тот же животный, знакомый до боли страх. Страх, который парализует и заставляет молча сносить любое унижение.
Каден редко участвовал в этих мелких пакостях лично. Он предпочитал наблюдать с безопасного расстояния, стоя у высокого арочного окна или в тени массивных колонн, неприступный и холодный. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, был хуже любого прямого оскорбления. Он режиссёр этого бесконечного, изматывающего спектакля унижений, и его молчаливое, безразличное одобрение витало в воздухе, вдохновляя на новые подвиги его верных «актёров».
Каждое утро, подходя к зловещим, отполированным до блеска нефритовым вратам Академии, я чувствовала, как ноги становятся ватными, подкашиваются в коленях, а сердце начинает колотиться с такой бешеной силой, словно пытается вырваться из грудной клетки. Это был не просто страх. Это было физическое, тошнотворное отвращение к месту, которое должно стать храмом знаний, а превратилось для меня в камеру изощрённых психологических пыток. Я насильно заставляла себя идти в академию.
Последней каплей, переполнившей чашу моего терпения и растоптавшей последние остатки надежды, что они успокоятся, стал день после сильного ливня. Я как раз выходила с академии, стараясь аккуратно обойти огромную лужу, растянувшуюся по всей мостовой, как над головой прожужжал знакомый, ненавистный звук. Это был Каден на своей персональной левитационной платформе — изящном, отполированном до зеркального блеска диске из светлого, дорогого металла. Он пронёсся так низко над самой поверхностью воды, что поднятая им волна грязной, ледяной, несущей в себе уличную грязь и отбросы жижи, обрушилась на меня, накрыв с ног до головы.
Я застыла на месте, не в силах пошевелиться, парализованная шоком и леденящим холодом. Ледяная вода залила лицо, затекла за воротник, приходясь тонкой струйкой по спине, тяжёлая, мокрая, вонючая мантия прилипла к телу мёртвым, давящим грузом. Со стороны послышался сдержанный, но оттого не менее довольный, дружный хохот его приспешников. А он, Каден, лишь плавно, почти лениво развернулся на своём летательном средстве, бросил на меня короткий, пустой, безразличный взгляд, словно на раздавленного червяка на тропинке, как будто просто смахнул со своего пути надоедливую, ничтожную мошку.
«И ведь красив, чёрт возьми. А внутри — одна лишь ядовитая грязь. Жаль...»
Магистр Хью встретила нас не гневом, а глубокой, усталой печалью, которая куда хуже крика. В её кабинете, как всегда, пахло сушёными травами и старой, мудрой бумагой.
— Итак, — она отложила перо и сложила руки на столе, её взгляд попеременно останавливался на нас. — Магистр Вальтор сообщил, что вы были в шаге от полноценной магической дуэли в его тренировочном зале. Это неслыханно. Объяснитесь. Кто начал?
Я уже открыла рот, чтобы выложить всё как было, описать его подлый удар, но он, не меняя выражения лица, опередил меня.
— Это я потерял контроль над клинком, магистр Хью, — прозвучал его резкий, но на удивление ровный голос. — Моя вина целиком. Я позволил эмоциям взять верх над разумом и техникой. Мисс Доутс лишь защищалась от моего... необдуманного выпада.
Я замерла, не веря своим ушам. Это была не ложь, это был изощрённый ход. Магистр Хью медленно подняла бровь, её проницательный взгляд скользнул с его непроницаемого, холодного лица на моё растерянное.
— Это правда, мисс Доутс?
В горле встал ком, горький и колючий. Сказать правду? Обвинить его сейчас, после того как он так ловко взял вину на себя? Это выглядело бы как слабость, как мстительность, как попытка оправдаться за его счёт. Его «великодушие» было ловушкой.
— ...Да, — с трудом выдавила я, ненавидя и его, и себя за эту вынужденную ложь. — Всё было... именно так.
Магистр Хью тяжело вздохнула, и в её глазах мелькнуло разочарование. Она видела, что что-то не так, но не могла докопаться до сути.
— Каден, твоя честность делает тебе честь, но это не отменяет последствий. Вы оба получаете строгое предупреждение в свои личные дела. Любое повторение подобного инцидента, с чьей бы стороны он ни исходил, будет караться гораздо строже, вплоть до отчисления. Ясно? Свободны.
Выйдя из кабинета, мы снова оказались в тихом, пустом коридоре. Каден остановился, преградив мне путь, и впервые за всё время посмотрел на меня прямо. В его глазах не было ни извинений, ни злорадства. Только холодное, хищное, глубинное удовлетворение, от которого по коже побежали мурашки.
— Надеюсь, твой небогатый разум способен осознать, что я только что оказал тебе услугу, — тихо произнёс он, и в его бархатном голосе звучала опасная, сладкая ядовитость. — Магистр Вальтор терпеть не может подлости больше, чем открытую драку. Узнай он, что я ударил в спину... последствия для меня были бы неприятны. Но для тебя... для тебя, полукровки, они стали бы концом. А твоё... твоё молчание в этой ситуации сделало меня твоим должником. — Он сделал паузу, давая этим словам впитаться. — А я, Элиана, не привык быть должным таким, как ты. И я всегда возвращаю свои долги. Так что запомни этот день. Запомни хорошенько.
Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, оставив меня одну в гнетущей тишине коридора с тяжёлым, ледяным камнем на душе. Его поступок не был благородством. Это был тонкий, циничный расчёт. Взяв вину на себя, он не просто сохранил лицо и избежал более сурового наказания — он перевернул ситуацию с ног на голову, поставил меня в позицию молчаливой соучастницы.
«Извращенный придурок. Чтобы тебе во сне икалось.»
Остаток дня прошёл в тумане отчаяния и ярости. Я механически отвечала на вопросы преподавателей, но сама не помнила, о чём шла речь. Слова Кадена, как ядовитые змеи, обвивались вокруг моего сознания, отравляя каждую мысль. Когда наконец прозвенел последний звонок, я собирала вещи с одним-единственным, животным желанием — поскорее оказаться дома, запереться в своей комнате и выть от бессилия.
— Элиана, подожди!
Я обернулась, с трудом фокусируя взгляд. Сильфи стояла рядом, её красивое, с зеленоватым отливом лицо было искажено тревогой.
— Я видела, как вы вышли от магистра Хью, — тихо начала она, подобравшись так близко, что нашёптывала почти в ухо. — И... я видела, что произошло в зале. Он атаковал первым, да? В спину. Это был удар в спину.
Я молча кивнула, сжав губы. Её проницательность была одновременно и облегчением, и новым источником стыда.
— Он... он всегда так действует, — Сильфи опустила глаза, её пальцы нервно теребили край рукава. — Сначала провоцирует, выводит из себя, а потом перекладывает вину, оставаясь в глазах всех благородным героем. Когда я только поступила... — её голос дрогнул, — он и его друзья травили меня так, что я каждую ночь молилась, чтобы не проснуться. Мне пришлось... научиться не замечать, не видеть, не слышать. Просто чтобы выжить. Стать серой, невидимой мышкой. — Она подняла на меня взгляд, и в её глазах, помимо страха, читалась искренняя, жгучая поддержка. — Но ты... ты посмотрела ему в глаза. Ты дала ему отпор. Прямо в лицо. Спасибо тебе за это. Правда.
Её слова, тихие и прошептанные в полумраке коридора, стали тем тонким лучом света, который едва теплился, но всё же пробивался сквозь мой мрачный настрой. Это была не просто благодарность. Это было признание. Признание того, что я не сломалась.
— Меня не за что благодарить, — ответила я, и впервые за сегодня на моих губах появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Я просто защищалась. Инстинкт.
— В этом-то и дело, — Сильфи улыбнулась в ответ, но улыбка её была грустной, уставшей. — Большинство просто ломаются. Переводятся, исчезают. А ты — нет. Если захочешь... — она сделала маленькую паузу, — завтра можем пройти в библиотеку вместе. У меня есть кое-какие конспекты по теории эфира... старые, но там есть моменты, которых нет в новых учебниках. Может, пригодятся.
Я кивнула, чувствуя слабый, едва зарождающийся проблеск надежды в ледяной пустоте внутри. Возможно, с союзником, даже таким же запуганным, всё будет не так невыносимо страшно.
— Спасибо, Сильфи. Я буду.
Мы вышли из Академии вместе, и её молчаливое присутствие, её робкая солидарность делали дорогу домой чуть менее мрачной, чуть менее одинокой. Распрощавшись у развилки, я пообещала встретиться с ней завтра утром у ворот.
Вечер же провела, с почти религиозным усердием готовя компоненты для завтрашней лекции по алхимии. Я разложила их в свой бархатный кошелёк с особой бережностью, словно это были не ингредиенты, а священные реликвии. Корень молчания, добытый с риском для жизни в теневых чащах на границе миров, — тёмный, испещрённый морщинами, словно хранящий тайны вселенной. И чешую ледяного змея, которую отец когда-то выменял у торговца с Дальних Северных Путей, — она переливалась перламутром, холодная и идеальная. Эти компоненты были не просто дорогими. Они были уникальными, плодами многомесячных, а то и многолетних усилий. Их невозможно просто купить в ближайшей лавке. Я берегла их как зеницу ока, с суеверной, детской надеждой, что новый день принесёт хоть каплю спокойствия.
Но моя наивность растаяла быстрее утреннего тумана над облаками Аэтрина. На следующее утро, на лекции по алхимии, открыв свой кошелёк с замиранием сердца — и у меня похолодело внутри, будто я проглотила осколок льда. Вместо аккуратного, тёмного корешка лежала кучка безвкусного серого порошка, пахнущего пылью и тленом. А на месте мерцающей, драгоценной чешуи — несколько жалких, белых кусочков обыкновенного мела. Кто-то не просто подменил их. Кто-то с особой жестокостью уничтожил, стёр в пыль плоды многомесячных поисков и надежд.
«Убью гада.»
Преподаватель, видя мои пустые, дрожащие руки и, вероятно, моё побелевшее лицо, лишь раздражённо, с нескрываемым презрением покачал головой.
— Неподготовленность к занятию, мисс Доутс, приравнивается к неуважению не только ко мне, но и к самому искусству алхимии. Надеюсь, этот урок пойдёт вам на пользу. Будьте внимательнее в следующий раз.
Этот спокойный, ледяной упрёк, прозвучавший из-за чужой, безнаказанной подлости, обжёг меня изнутри сильнее любого крика или открытого обвинения. Я сидела, сжимая в кулаке жалкую, белую пыль, и сквозь туман унижения ко мне приходило страшное осознание: наша зарождающаяся дружба с Сильфи не остановила их; она лишь заставила их стать изощрённее, хитрее. Они перестали атаковать в лоб. Теперь они били по самому больному — по моей репутации, по моему доступу к знаниям, по моим самым ценным ресурсам. Они научились действовать так, чтобы нельзя было ничего доказать, превращая каждый мой день в изощрённую, невидимую миру пытку. И я с ужасом понимала — это было только самое начало. Они не остановятся.
Глава 11
В библиотеке, куда мы пришли с Сильфи за обещанными конспектами в выходные, царила благоговейная, давящая тишина, пахнущая древней пылью и засохшими чернилами. Воздух казался густым от столетий знаний, и каждый шорох страницы отдавался эхом под высокими сводами. Я с замиранием сердца подошла к стойке выдачи, где библиотекарь-гном с седой, заплетённой в сложные узлы бородой и глазами, похожими на два кусочка угля, неспешно разбирал стопки фолиантов.
— Свиток по истории целительских ритуалов эпохи Разлома, для Доутс, — прошептала я, боясь сильно нарушить эту тишину.
Гном что-то буркнул себе под нос, уставился на меня поверх очков, отчего его глаза казались ещё больше и суровее, и скрылся в глубине архивов. Минуты ожидания растянулись в вечность. Сильфи молча стояла рядом, её плечо почти касалось моего.
Наконец он вернулся, неся на вытянутых руках, словно священную реликвию, массивный кожаный футляр. Мои пальцы дрожали, когда я взяла его. Он ощущался тяжёлым, и от него пахло временем и тайной. Я аккуратно, с почтительным трепетом, развязала застежки и развернула его на ближайшем пюпитре.
И у меня похолодела кровь.
Там, где должны были быть страницы с заветными ритуалами, зияли пустоты. Не рваные дыры, нет. Кто-то поработал с ювелирной, злобной точностью. Края пергамента срезали идеально ровными, будто страницы исчезли по мановению волшебной палочки, оставив после себя лишь призрачные следы чернил на оборотной стороне соседних листов. Это была не случайность. Это было ритуальное убийство знания.
— Нет... — вырвался у меня сдавленный стон. — Этого не может быть...
Сильфи ахнула, прикрыв рот ладонью. Её глаза стали огромными от ужаса.
Шум привлёк внимание библиотекаря. Он тяжёлой походкой приблизился к нам, и его каменное лицо начало медленно багроветь, когда он увидел испорченный свиток.
— Что это?! — его голос, громовой, нарушил священную тишину библиотеки, заставив пару студентов на соседних столах вздрогнуть. — Кто посмел?! Это единственный экземпляр в Цитадели!
— Я... я только что получила его... он уже был таким... — попыталась я объяснить, но слова звучали жалко и неубедительно даже для моих собственных ушей.
— Уже был таким? — гном фыркнул, и его борода затряслась от негодования. Он тыкал толстым пальцем в прорехи. — Смотрите! Идеальные срезы! Это работа мастера! Или очень терпеливого вандала! Вы получили его только что с моих рук! Вы хотите сказать, я его не проверил перед выдачей?
— Но я даже не открывала его! Я ждала, пока закончу предварительные исследования! — голос мой предательски дрогнул, выдавая отчаяние.
— И я должен верить на слово полукровке, которая уже успела прославиться своими выходками? — прошипел он, наклоняясь так близко, что я почувствовала запах старого пергамента и гневного пота. — Нет, милочка. Правила для всех одинаковы. Вы получаете строгий выговор. Пометка в личном деле о халатном отношении к имуществу Академии. — Он сделал паузу, и его глаза блеснули ледяным удовлетворением. — И, разумеется, вы возместите стоимость восстановления свитка и штраф за его повреждение. Сумму вам вышлют по официальному каналу. Думаю, вашему отцу будет приятно узнать, на что уходят его кровные слитки.
Последние слова ударили больнее всего. Он не просто наказывал меня. Он бил по самому больному — по моей семье. Унижение жгло мне щёки, слёзы позора застилали глаза. Я видела, как Сильфи отводит взгляд, её плечи сгорблены, словно от удара.
Я молча, не в силах вымолвить ни слова, кивнула, схватила свой портфель и выбежала из библиотеки, оставив там частицу своего достоинства и последние надежды на справедливость. Теперь я понимала — их месть не знает границ. Они готовы уничтожать даже знания, лишь бы стереть меня с лица Академии.
Следующая их выходка ждала меня в столовой, стоило мне на секунду отвлечься на тихий разговор с Сильфи, как кто-то «случайно», с размаху задел мой поднос. Миска с горячим, почти кипящим бульоном опрокинулась с отвратительным хлюпающим звуком, облив мою новую, бережно выглаженную мантию, а мой обед разлетелся по грязному полу. И тут же, как по сигналу, из-за соседнего стола донеслись притворно-сочувствующие, сладкие вздохи:
- Ой, какая неловкость! Бедняжка, придётся сегодня остаться голодной. Видно, не судьба тебе, полукровка, нормально поесть в приличном обществе.
Сильфи сжимала мою руку под столом, её пальцы ощущались холодными и липкими от пота.
- Не обращай внимания, — беззвучно шевелила она губами, но в её глазах читался тот же животный, знакомый до боли страх. Страх, который парализует и заставляет молча сносить любое унижение.
Каден редко участвовал в этих мелких пакостях лично. Он предпочитал наблюдать с безопасного расстояния, стоя у высокого арочного окна или в тени массивных колонн, неприступный и холодный. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, был хуже любого прямого оскорбления. Он режиссёр этого бесконечного, изматывающего спектакля унижений, и его молчаливое, безразличное одобрение витало в воздухе, вдохновляя на новые подвиги его верных «актёров».
Каждое утро, подходя к зловещим, отполированным до блеска нефритовым вратам Академии, я чувствовала, как ноги становятся ватными, подкашиваются в коленях, а сердце начинает колотиться с такой бешеной силой, словно пытается вырваться из грудной клетки. Это был не просто страх. Это было физическое, тошнотворное отвращение к месту, которое должно стать храмом знаний, а превратилось для меня в камеру изощрённых психологических пыток. Я насильно заставляла себя идти в академию.
Последней каплей, переполнившей чашу моего терпения и растоптавшей последние остатки надежды, что они успокоятся, стал день после сильного ливня. Я как раз выходила с академии, стараясь аккуратно обойти огромную лужу, растянувшуюся по всей мостовой, как над головой прожужжал знакомый, ненавистный звук. Это был Каден на своей персональной левитационной платформе — изящном, отполированном до зеркального блеска диске из светлого, дорогого металла. Он пронёсся так низко над самой поверхностью воды, что поднятая им волна грязной, ледяной, несущей в себе уличную грязь и отбросы жижи, обрушилась на меня, накрыв с ног до головы.
Я застыла на месте, не в силах пошевелиться, парализованная шоком и леденящим холодом. Ледяная вода залила лицо, затекла за воротник, приходясь тонкой струйкой по спине, тяжёлая, мокрая, вонючая мантия прилипла к телу мёртвым, давящим грузом. Со стороны послышался сдержанный, но оттого не менее довольный, дружный хохот его приспешников. А он, Каден, лишь плавно, почти лениво развернулся на своём летательном средстве, бросил на меня короткий, пустой, безразличный взгляд, словно на раздавленного червяка на тропинке, как будто просто смахнул со своего пути надоедливую, ничтожную мошку.
