Я остаюсь одна в машине, и это одиночество вдруг давит со всех сторон. Воздух кажется плотным, будто его стало меньше. Я смотрю ему вслед – как он уходит, уверенный, спокойный, с Майей на руках, – и внутри что-то обрывается.
Это мой ребёнок. Мой!
Мысль бьёт в голову резко, болезненно. Сердце начинает колотиться быстрее, чем нужно, быстрее, чем можно объяснить разумом. Материнская тревога поднимается мгновенно, как сирена. Как инстинкт, которому плевать на доводы и логику.
Мне кажется, что я должна выйти. Догнать. Вернуть её себе на руки. В голове вспыхивают дурацкие, нелепые картинки: а вдруг споткнётся, а вдруг кто-то чужой возьмёт, а вдруг…
Я сжимаю пальцы так сильно, что ногти впиваются в ладони. Пытаюсь сидеть спокойно, быть адекватной. «Это же Эмиль. Он не допустит, чтобы с малышкой случилось что-то плохое», – успокаиваю сама себя. Но внутри – паника. Первобытная. Животная. Будто у меня отняли часть меня самой и унесли за пределы моего поля зрения.
Я смотрю на дорогу, на двери комплекса, на каждую секунду, которая тянется невыносимо долго. И понимаю: пока её нет рядом, пока я не слышу её дыхание и не чувствую её вес – я не целая. Я в этой душной машине, как тигрица в клетке, у которой забрали дитя. Дышу глубоко. Рвано. Не свожу дикого взгляда с двери, за которой сейчас находится мой ребёнок.
Задерживаю дыхание, готовая выскочить и бежать туда. И пофиг, что там голые мужики. Переживут как-нибудь. Я нет дела до их членов.
Но тут дверь бани открывается, и выходит довольный Эмиль. На руках всё также бережно держит Маюню.
Роняю лицо в ладони. Растираю щёки, глаза. Прошло, наверное, не больше трёх минут, которые для меня вылились в бесконечность, когда я осознала, что значит, страх за ребёнка и страх без ребёнка.
Расслабляюсь и выхожу им навстречу. С вымученной улыбкой.
– Все мужики просто в ах@е! – сообщает Эмиль, светясь от счастья. – Они обомлели от такой мелкой. У Мирона тоже скоро родится сын. Я не долго?
– Нет, всё нормально! – сохраняю самообладание.
– Тогда погнали в центр! – Эмиль заводит мотор. – Как раз пока доедем, пока найдём парковку, совсем стемнеет.
Я смотрю на дорогу. Середина ноября, а уже на лобовое стекло падают крупные хлопья снега. Стеклоочистители сметают их. По краям трассы обочина побелела. Зима подаёт свои первые признаки.
В центре города какая-то нереальная магия. Мы бросаем машину на парковке и выкатываемся с коляской в старый город. Сегодня гос¬праздник, и администрация явно решила выжать из этого максимум: гирлянды на домах и деревьях, мягкий свет, первый снег падает лениво и аккуратно, будто по сценарию. Всё вокруг выглядит так, словно я провалилась в добрую сказку, где никто никуда не спешит.
На газонах и тротуарах встречаются герои мультфильмов: то замирают, то вдруг оживают, машут руками, крутят головами, вызывая восторг у детей и улыбки у взрослых. Город дышит праздником. И мы втроём в этот ритм вписываемся неожиданно гармонично. Как будто так и должно быть.
Мы много фоткаемся. Щёлкаем кадры, записываем короткие видосы – контент сам себя не сделает. Эмиль всё время рядом с коляской, важный, сосредоточенный, будто реально отец года. Я делаю очередное фото и, не отрываясь от экрана, спрашиваю:
– Опять в инсту зальёшь?
– Ага, — довольно кивает. – Пусть полюбуются. Завидовать тоже полезно.
– Кто именно? – прищуриваюсь.
– Да вообще все, – чуть повышает голос. – Я не шифруюсь. Это ты морозишься, чтобы мы вместе не светились.
И это правда. Мне не хочется, чтобы подписота видела нас рядом. Внутри сидит какое-то упрямое чувство: рано. Не надо. Пусть пока будет загадкой, с кем тусит Эмиль и откуда у него ребёнок.
– Я просто нефотогеничная, – тяну театрально.
– Да ладно, – фыркает он. – Я твои рилсы видел. Там вообще огонь. Я залип, не оторваться.
– Ну конечно, – усмехаюсь. – Сначала тысяча дублей и миллион фоток, а в итоге – две нормальные.
– Дубль раз, дубль два, мотор! – ржёт он.
– Типа того, – развожу руками.
Он вдруг оживляется:
– Слушай, прикол. Мой батя увидел фотки в инсте, где мелкая у меня на груди спит. И знаешь, что выдал?
– Что?
– Что это мой ребёнок.
– Но это же неправда!
– Полуправда, – смотрит серьёзно, с этим своим многозначительным выражением.
– Так объясни ему.
– Да объяснил, – отмахивается. – Только он нифига не поверил. Решил, что я где-то накосячил, заделал ребёнка, а теперь типа решил быть мужиком и признать. Прикинь сюжет.
– Прикидываю, – вытягиваю губы. – А переубедить?
– Пробовал, – смеётся. – Бесполезно. Он упёрся. Говорит, надо с тобой познакомиться.
Меня будто током прошивает. Я вообще не представляю себя в доме его отца – влиятельного, уверенного, на дорогом Мерсе. Наверное, буду выглядеть как Золушка, которую случайно занесло в чужой дворец: неуместно и неуверенно.
– И-и-и? – тяну, уже чувствуя подвох.
– Поедем и познакомишься, – пожимает плечами так, будто речь о кофе. – У него скоро днюха. Там вся родня соберётся. Мы тоже в списке.
Блин! Хрен редьки не слаще. Ещё мне не хватало оказаться на семейных смотринах под софитами чужих ожиданий.
В голове сразу рисуется картинка: огромный дом, холодный, как музей, выверенные улыбки, оценивающие взгляды. Родственники, которые задают вопросы так, что любой ответ звучит как оправдание. И я — за длинным столом, с ребёнком на руках, с чужой фамилией и ощущением, что я тут случайно и не по адресу.
Меня сжимает изнутри. Я не его жена. Я вообще непонятно кто в этой схеме – временная, с прошлым и багажом, который не спрячешь ни под каким идеальным образом.
И его отец… человек, привыкший, что мир живёт по его правилам. Как я буду выглядеть рядом с ним? Нелепо? Жалко? Под подозрением?
– Ну и когда планируется этот светский выход? – спрашиваю как можно спокойнее.
– Да скоро, – уклончиво отвечает.
– Это секрет? – настаиваю, потому что хочу конкретики.
– Не прям секрет, – играет бровями. – Я скажу заранее, не кипишуй. Подготовимся.
От этой неопределённости у меня внутри мелкая дрожь. Быть экспонатом на чужом празднике жизни я точно не готова.
– Тебе не кажется, что идея так себе? – пробую съехать. – Всё внимание должно быть на имениннике. А выйдет, что часть внимания уйдёт на меня и Майю. Странно как-то.
– Батя у меня нормальный, – ухмыляется Эмиль. – Он всё считает.
Мы подходим к машине. Эмиль складывает коляску и просит сделать ещё одну фотку – с Майей на фоне Рэндж Ровера. Ну да, парни и тачки — классика.
Дома оставляем Майю. Мама зовёт на ужин, но мы отказываемся, потому что спешим на салют. В этот раз его решили запускать не на набережной, а сразу в трёх точках. Мы выбираем побережье: там темнее небо, ярче вспышки и море рядом. Шумное, живое.
Не знаю, какая часть населения и что выбрала, но на побережье чудовищное столпотворение. Рестораны переполнены. Настроение – вайб. Идём в супермаркет.
Сразу у входа стоят огромные корзины с всякой мелочёвкой. Брелоки, подвески, мягкие игрушки на любой вкус. Эмиль тут же зависает у той, где навалены плюшевые звери. Выуживает оттуда игрушечного щенка – лупоглазого, нелепого, максимально смешного – и крутит его в руках. Я невольно улыбаюсь, но иду дальше: у меня дома этих мягких созданий и так перебор – от мала до велика.
– Гав-гав-гав! – он внезапно выскакивает сзади и тычет мне щенком в спину, будто тот нападает.
Дёргаюсь.
– Блин, ты что, больной?! Ты меня напугал!
Говорю это громче, чем планировала. Несколько человек тут же оборачиваются.
– Да ла-а-адно, ну сорян, – тянет он, делая максимально виноватые глаза.
– На нас пялятся! – дуюсь я.
– И чё? – ухмыляется, криво хмуря брови.
– Да ничего! Ты себя как клоун ведёшь! – бурчу, скрестив руки.
– А что я сделаю, если ты на меня так действуешь, что меня прям распирает? – лыбится. — Хочется прыгать от радости, прикинь.
– Блин, ты не в цирке, и я не зритель, – снова одёргиваю. – Угомонись уже.
– Принял, осознал, каюсь, – кривляется он, сжимая в ладонях плюшевого щенка, будто это святыня.
Я шумно выдыхаю, закатываю глаза и ухожу вперёд, подальше от витрин и чужих взглядов. Меня реально бесит его дурашливость. А ему хоть бы что – сияет, как будто выиграл в лотерею.
Мы шатаемся между стеллажами с напитками. Эмиль хватает бутылку воды, тут же откручивает крышку и делает несколько глотков – демонстративно, с видом «мне можно».
– Будешь? – суёт бутылку мне.
Я мотаю головой. Пить не хочется. В принципе, я не вижу трагедии в том, чтобы открыть воду в магазине и потом её оплатить. Но дальше происходит что-то странное.
Он закручивает крышку, ставит бутылку обратно на полку и, как ни в чём не бывало, хватает меня за руку и тащит дальше.
Кринж. Чистейший.
– Это сейчас что было? – я вырываю руку. – Ты вообще в адеквате? Зачем ты так сделал?
– В смысле? – тянет он с искренним удивлением. – Попил и поставил. Чё такого?
– А если это кто-то купит? – шиплю я.
– Ну пусть глазами пользуются, – пожимает плечами, будто читает лекцию о жизни.
– Но ты же испортил товар!
– Да эта вода стоит копейки, – отмахивается он. – Никто не разорится. Или мне теперь её выкупать, что ли?
– Да! Именно! – отрезаю я.
– Окей, босс, – ухмыляется.
Мы возвращаемся к стеллажу. Початая бутылка всё ещё стоит на месте, как свидетель его выходки. Он берёт её, и мы идём на кассу, оплачиваем.
– И чё мне теперь с ней делать? – крутит бутылку в руке. – Я ж её уже попил.
– В машину отнесём, – решаю я.
Он усмехается, но не спорит. Молча закидывает бутылку на заднее сиденье.
Мы выходим к морю – и Эмиль внезапно решает, что законы гравитации для меня сегодня не работают. В следующую секунду я уже у него на плече, вверх ногами, как трофей. Воздух выбивает из лёгких, мир переворачивается, а он несётся по пляжу, будто у него под ногами не песок, а взлётная полоса.
Я болтаюсь, как мешок с картошкой, и это унизительно до бешенства. Ноги где-то в небе, голова гудит, внутри всё крутится. Я терпеть не могу это чувство — ненавидела его ещё со школы, с этих идиотских упражнений на физре, где тебя ставят вниз головой и делают вид, что так и надо.
Я луплю его кулаками по спине, требую немедленно поставить меня на землю. Голова кружится, а мозги сейчас реально вытекут через уши.
Он останавливается резко, но аккуратно. Ставит меня на песок, как будто ничего не было. И вот тут начинается самое опасное.
Мы слишком близко. Катастрофически близко. Я всегда держу дистанцию — это мой щит, моя территория. А сейчас он просто взял и обошёл все мои правила.
Его руки скользят по моим плечам, уверенно, без суеты. Он перехватывает мои запястья и заводит руки назад, фиксируя. Не больно – но надёжно. Я чувствую его дыхание у себя на лице, тёплое, медленное, слишком личное. Он наклоняется, и я понимаю – ещё секунда, и это случится.
Нет. Не могу заставить себя с ним поцеловаться, хоть мне и любопытно узнать, как он это делает. Представляю себе, что страстно.
Но на подкорке моего сознания словно вбит восклицательный знак — яркий, мигающий, дорожный. Он орёт об опасности, даже если разум шепчет про интерес и любопытство. Я резко отворачиваю голову в сторону и одновременно подаюсь вперёд, упираясь лбом ему в грудь. Не нежно. Жёстко. Достаточно, чтобы сбить момент. Его хватка слабеет на долю секунды – и мне этого хватает. Я выдёргиваю руки и делаю шаг назад.
Сердце колотится, дыхание сбито, внутри адреналин. Я смотрю на него снизу вверх – дерзко, упрямо, без извинений. Я не убегаю. Но и не сдаюсь. Это моя граница. И я только что напомнила, где она проходит.
– Ну окей, – он усмехается. – Значит, играем в недотрогу. Я терпеливый, если что. Отвечаю.
И на этом всё. Никакой обиды, никакого давления. Он просто достаёт жвачку, закидывает её в рот и идёт вперёд, будто ничего не случилось. Мы шагаем рядом по смешанному со снегом песку к месту, где вот-вот рванёт салют. Впереди уже слышны голоса, смех, музыка. Эмиль болтает о чём-то отвлечённом, кивает на огни, шутит – легко, как обычно. Ни тени раздражения. Будто мой отказ не ударил, не задел, не оставил следа.
На ходу выплёвывает жвачку. Легко поддевает её носком кроссовка – как мячик. Я не успеваю ничего сказать. Жвачка описывает нелепую дугу и улетает в сторону. Через секунду она мягко шлёпается на светлое пальто какой-то женщины впереди нас.
К счастью, та ничего не чувствует. Даже не оборачивается. Зато я ощущаю знакомую волну раздражения.
– Ты серьёзно сейчас? – цокаю. – Ты вообще думаешь иногда?
– Да расслабься, – кривится он. – Она ж лёгкая, как пух.
– Это не оправдание, – бурчу я. – Ты ведёшь себя, как неадерталец.
Он только усмехается и снова шагает вперёд, будто мой упрёк – просто фоновый шум.
Салют начинается резко. Небо взрывается цветами, толпа восторженно ахает, кто-то аплодирует. Мы следим за залпами, но невольно поворачиваем голову, когда одна из петард отделяется и летит явно не по заданной траектории. Всё происходит в доли секунды, но я это вижу, как в замедленном кино. На моих глазах петарда попадает в мужчину.
Вздрагиваю и смотрю туда, откуда раздаётся шум. Сердце ухает вниз. Мы с Эмилем замираем, таращимся в одну точку, но ничего не видим – вокруг мгновенно собирается толпа, плотная, гудящая, тревожная. Кто-то зовёт скорую, кто-то снимает на телефон. Воздух становится тяжёлым, липким.
– Пойдём отсюда, – тихо говорит Эмиль и берёт меня за локоть.
Я киваю. Смотреть дальше невозможно.
Мы уходим в сторону ресторана неподалёку. Там тепло, шумно, пахнет едой и вином – слишком резко после всего, что только что произошло. Мы садимся за столик, я всё ещё не до конца прихожу в себя.
И тут Эмиль, как ни в чём не бывало, лезет в карман куртки и достаёт… того самого игрушечного щенка. Лупоглазого, смешного.
– Ты это… – я смотрю на него с недоверием. – Ты что, украл его?
Он ухмыляется, вертит игрушку в руках.
– Ну так получилось. Засунул в карман, пока ты мне мозг @бала с этой водой. Я же не виноват, что он не пропищал на выходе.
Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Сегодняшний день слишком перенасыщен эмоциями.
Открываю глаза и смотрю на Эмиля. Он сидит напротив, вертит в руках плюшевого щенка, будто тот – трофей, и наблюдает за мной исподтишка. Не оправдывается. Не извиняется. Просто ждёт.
– Ты понимаешь, что иногда ты ведёшь себя… невыносимо? – говорю спокойно, без наезда.
– Понимаю, — кивает он. – Но ты же всё ещё здесь.
И в этом, к сожалению, он прав. Я злюсь. Мне стыдно за него в магазинах и на улицах. Меня выбешивает его безалаберность, его уверенность, его ощущение, что мир ему должен.
Но вместе с этим он тот, кто несёт моего ребёнка так, будто это самое ценное, что у него есть. Тот, кто покупает не украшения, а памперсы и смесь. Тот, кто отпускает меня, когда я ставлю границу, и не давит, не мстит, не обижается. Он невозможный. Раздражающий. Безбашенный. Но я не готова его послать.
________________________________________________________
Дорогие читатели, друзья и коллеги!
Продолжения романа — оно обязательно будет.
Это мой ребёнок. Мой!
Мысль бьёт в голову резко, болезненно. Сердце начинает колотиться быстрее, чем нужно, быстрее, чем можно объяснить разумом. Материнская тревога поднимается мгновенно, как сирена. Как инстинкт, которому плевать на доводы и логику.
Мне кажется, что я должна выйти. Догнать. Вернуть её себе на руки. В голове вспыхивают дурацкие, нелепые картинки: а вдруг споткнётся, а вдруг кто-то чужой возьмёт, а вдруг…
Я сжимаю пальцы так сильно, что ногти впиваются в ладони. Пытаюсь сидеть спокойно, быть адекватной. «Это же Эмиль. Он не допустит, чтобы с малышкой случилось что-то плохое», – успокаиваю сама себя. Но внутри – паника. Первобытная. Животная. Будто у меня отняли часть меня самой и унесли за пределы моего поля зрения.
Я смотрю на дорогу, на двери комплекса, на каждую секунду, которая тянется невыносимо долго. И понимаю: пока её нет рядом, пока я не слышу её дыхание и не чувствую её вес – я не целая. Я в этой душной машине, как тигрица в клетке, у которой забрали дитя. Дышу глубоко. Рвано. Не свожу дикого взгляда с двери, за которой сейчас находится мой ребёнок.
Задерживаю дыхание, готовая выскочить и бежать туда. И пофиг, что там голые мужики. Переживут как-нибудь. Я нет дела до их членов.
Но тут дверь бани открывается, и выходит довольный Эмиль. На руках всё также бережно держит Маюню.
Роняю лицо в ладони. Растираю щёки, глаза. Прошло, наверное, не больше трёх минут, которые для меня вылились в бесконечность, когда я осознала, что значит, страх за ребёнка и страх без ребёнка.
Расслабляюсь и выхожу им навстречу. С вымученной улыбкой.
– Все мужики просто в ах@е! – сообщает Эмиль, светясь от счастья. – Они обомлели от такой мелкой. У Мирона тоже скоро родится сын. Я не долго?
– Нет, всё нормально! – сохраняю самообладание.
– Тогда погнали в центр! – Эмиль заводит мотор. – Как раз пока доедем, пока найдём парковку, совсем стемнеет.
Я смотрю на дорогу. Середина ноября, а уже на лобовое стекло падают крупные хлопья снега. Стеклоочистители сметают их. По краям трассы обочина побелела. Зима подаёт свои первые признаки.
В центре города какая-то нереальная магия. Мы бросаем машину на парковке и выкатываемся с коляской в старый город. Сегодня гос¬праздник, и администрация явно решила выжать из этого максимум: гирлянды на домах и деревьях, мягкий свет, первый снег падает лениво и аккуратно, будто по сценарию. Всё вокруг выглядит так, словно я провалилась в добрую сказку, где никто никуда не спешит.
На газонах и тротуарах встречаются герои мультфильмов: то замирают, то вдруг оживают, машут руками, крутят головами, вызывая восторг у детей и улыбки у взрослых. Город дышит праздником. И мы втроём в этот ритм вписываемся неожиданно гармонично. Как будто так и должно быть.
Мы много фоткаемся. Щёлкаем кадры, записываем короткие видосы – контент сам себя не сделает. Эмиль всё время рядом с коляской, важный, сосредоточенный, будто реально отец года. Я делаю очередное фото и, не отрываясь от экрана, спрашиваю:
– Опять в инсту зальёшь?
– Ага, — довольно кивает. – Пусть полюбуются. Завидовать тоже полезно.
– Кто именно? – прищуриваюсь.
– Да вообще все, – чуть повышает голос. – Я не шифруюсь. Это ты морозишься, чтобы мы вместе не светились.
И это правда. Мне не хочется, чтобы подписота видела нас рядом. Внутри сидит какое-то упрямое чувство: рано. Не надо. Пусть пока будет загадкой, с кем тусит Эмиль и откуда у него ребёнок.
– Я просто нефотогеничная, – тяну театрально.
– Да ладно, – фыркает он. – Я твои рилсы видел. Там вообще огонь. Я залип, не оторваться.
– Ну конечно, – усмехаюсь. – Сначала тысяча дублей и миллион фоток, а в итоге – две нормальные.
– Дубль раз, дубль два, мотор! – ржёт он.
– Типа того, – развожу руками.
Он вдруг оживляется:
– Слушай, прикол. Мой батя увидел фотки в инсте, где мелкая у меня на груди спит. И знаешь, что выдал?
– Что?
– Что это мой ребёнок.
– Но это же неправда!
– Полуправда, – смотрит серьёзно, с этим своим многозначительным выражением.
– Так объясни ему.
– Да объяснил, – отмахивается. – Только он нифига не поверил. Решил, что я где-то накосячил, заделал ребёнка, а теперь типа решил быть мужиком и признать. Прикинь сюжет.
– Прикидываю, – вытягиваю губы. – А переубедить?
– Пробовал, – смеётся. – Бесполезно. Он упёрся. Говорит, надо с тобой познакомиться.
Меня будто током прошивает. Я вообще не представляю себя в доме его отца – влиятельного, уверенного, на дорогом Мерсе. Наверное, буду выглядеть как Золушка, которую случайно занесло в чужой дворец: неуместно и неуверенно.
– И-и-и? – тяну, уже чувствуя подвох.
– Поедем и познакомишься, – пожимает плечами так, будто речь о кофе. – У него скоро днюха. Там вся родня соберётся. Мы тоже в списке.
Блин! Хрен редьки не слаще. Ещё мне не хватало оказаться на семейных смотринах под софитами чужих ожиданий.
В голове сразу рисуется картинка: огромный дом, холодный, как музей, выверенные улыбки, оценивающие взгляды. Родственники, которые задают вопросы так, что любой ответ звучит как оправдание. И я — за длинным столом, с ребёнком на руках, с чужой фамилией и ощущением, что я тут случайно и не по адресу.
Меня сжимает изнутри. Я не его жена. Я вообще непонятно кто в этой схеме – временная, с прошлым и багажом, который не спрячешь ни под каким идеальным образом.
И его отец… человек, привыкший, что мир живёт по его правилам. Как я буду выглядеть рядом с ним? Нелепо? Жалко? Под подозрением?
– Ну и когда планируется этот светский выход? – спрашиваю как можно спокойнее.
– Да скоро, – уклончиво отвечает.
– Это секрет? – настаиваю, потому что хочу конкретики.
– Не прям секрет, – играет бровями. – Я скажу заранее, не кипишуй. Подготовимся.
От этой неопределённости у меня внутри мелкая дрожь. Быть экспонатом на чужом празднике жизни я точно не готова.
– Тебе не кажется, что идея так себе? – пробую съехать. – Всё внимание должно быть на имениннике. А выйдет, что часть внимания уйдёт на меня и Майю. Странно как-то.
– Батя у меня нормальный, – ухмыляется Эмиль. – Он всё считает.
Мы подходим к машине. Эмиль складывает коляску и просит сделать ещё одну фотку – с Майей на фоне Рэндж Ровера. Ну да, парни и тачки — классика.
Дома оставляем Майю. Мама зовёт на ужин, но мы отказываемся, потому что спешим на салют. В этот раз его решили запускать не на набережной, а сразу в трёх точках. Мы выбираем побережье: там темнее небо, ярче вспышки и море рядом. Шумное, живое.
Не знаю, какая часть населения и что выбрала, но на побережье чудовищное столпотворение. Рестораны переполнены. Настроение – вайб. Идём в супермаркет.
Сразу у входа стоят огромные корзины с всякой мелочёвкой. Брелоки, подвески, мягкие игрушки на любой вкус. Эмиль тут же зависает у той, где навалены плюшевые звери. Выуживает оттуда игрушечного щенка – лупоглазого, нелепого, максимально смешного – и крутит его в руках. Я невольно улыбаюсь, но иду дальше: у меня дома этих мягких созданий и так перебор – от мала до велика.
– Гав-гав-гав! – он внезапно выскакивает сзади и тычет мне щенком в спину, будто тот нападает.
Дёргаюсь.
– Блин, ты что, больной?! Ты меня напугал!
Говорю это громче, чем планировала. Несколько человек тут же оборачиваются.
– Да ла-а-адно, ну сорян, – тянет он, делая максимально виноватые глаза.
– На нас пялятся! – дуюсь я.
– И чё? – ухмыляется, криво хмуря брови.
– Да ничего! Ты себя как клоун ведёшь! – бурчу, скрестив руки.
– А что я сделаю, если ты на меня так действуешь, что меня прям распирает? – лыбится. — Хочется прыгать от радости, прикинь.
– Блин, ты не в цирке, и я не зритель, – снова одёргиваю. – Угомонись уже.
– Принял, осознал, каюсь, – кривляется он, сжимая в ладонях плюшевого щенка, будто это святыня.
Я шумно выдыхаю, закатываю глаза и ухожу вперёд, подальше от витрин и чужих взглядов. Меня реально бесит его дурашливость. А ему хоть бы что – сияет, как будто выиграл в лотерею.
Мы шатаемся между стеллажами с напитками. Эмиль хватает бутылку воды, тут же откручивает крышку и делает несколько глотков – демонстративно, с видом «мне можно».
– Будешь? – суёт бутылку мне.
Я мотаю головой. Пить не хочется. В принципе, я не вижу трагедии в том, чтобы открыть воду в магазине и потом её оплатить. Но дальше происходит что-то странное.
Он закручивает крышку, ставит бутылку обратно на полку и, как ни в чём не бывало, хватает меня за руку и тащит дальше.
Кринж. Чистейший.
– Это сейчас что было? – я вырываю руку. – Ты вообще в адеквате? Зачем ты так сделал?
– В смысле? – тянет он с искренним удивлением. – Попил и поставил. Чё такого?
– А если это кто-то купит? – шиплю я.
– Ну пусть глазами пользуются, – пожимает плечами, будто читает лекцию о жизни.
– Но ты же испортил товар!
– Да эта вода стоит копейки, – отмахивается он. – Никто не разорится. Или мне теперь её выкупать, что ли?
– Да! Именно! – отрезаю я.
– Окей, босс, – ухмыляется.
Мы возвращаемся к стеллажу. Початая бутылка всё ещё стоит на месте, как свидетель его выходки. Он берёт её, и мы идём на кассу, оплачиваем.
– И чё мне теперь с ней делать? – крутит бутылку в руке. – Я ж её уже попил.
– В машину отнесём, – решаю я.
Он усмехается, но не спорит. Молча закидывает бутылку на заднее сиденье.
Мы выходим к морю – и Эмиль внезапно решает, что законы гравитации для меня сегодня не работают. В следующую секунду я уже у него на плече, вверх ногами, как трофей. Воздух выбивает из лёгких, мир переворачивается, а он несётся по пляжу, будто у него под ногами не песок, а взлётная полоса.
Я болтаюсь, как мешок с картошкой, и это унизительно до бешенства. Ноги где-то в небе, голова гудит, внутри всё крутится. Я терпеть не могу это чувство — ненавидела его ещё со школы, с этих идиотских упражнений на физре, где тебя ставят вниз головой и делают вид, что так и надо.
Я луплю его кулаками по спине, требую немедленно поставить меня на землю. Голова кружится, а мозги сейчас реально вытекут через уши.
Он останавливается резко, но аккуратно. Ставит меня на песок, как будто ничего не было. И вот тут начинается самое опасное.
Мы слишком близко. Катастрофически близко. Я всегда держу дистанцию — это мой щит, моя территория. А сейчас он просто взял и обошёл все мои правила.
Его руки скользят по моим плечам, уверенно, без суеты. Он перехватывает мои запястья и заводит руки назад, фиксируя. Не больно – но надёжно. Я чувствую его дыхание у себя на лице, тёплое, медленное, слишком личное. Он наклоняется, и я понимаю – ещё секунда, и это случится.
Нет. Не могу заставить себя с ним поцеловаться, хоть мне и любопытно узнать, как он это делает. Представляю себе, что страстно.
Но на подкорке моего сознания словно вбит восклицательный знак — яркий, мигающий, дорожный. Он орёт об опасности, даже если разум шепчет про интерес и любопытство. Я резко отворачиваю голову в сторону и одновременно подаюсь вперёд, упираясь лбом ему в грудь. Не нежно. Жёстко. Достаточно, чтобы сбить момент. Его хватка слабеет на долю секунды – и мне этого хватает. Я выдёргиваю руки и делаю шаг назад.
Сердце колотится, дыхание сбито, внутри адреналин. Я смотрю на него снизу вверх – дерзко, упрямо, без извинений. Я не убегаю. Но и не сдаюсь. Это моя граница. И я только что напомнила, где она проходит.
– Ну окей, – он усмехается. – Значит, играем в недотрогу. Я терпеливый, если что. Отвечаю.
И на этом всё. Никакой обиды, никакого давления. Он просто достаёт жвачку, закидывает её в рот и идёт вперёд, будто ничего не случилось. Мы шагаем рядом по смешанному со снегом песку к месту, где вот-вот рванёт салют. Впереди уже слышны голоса, смех, музыка. Эмиль болтает о чём-то отвлечённом, кивает на огни, шутит – легко, как обычно. Ни тени раздражения. Будто мой отказ не ударил, не задел, не оставил следа.
На ходу выплёвывает жвачку. Легко поддевает её носком кроссовка – как мячик. Я не успеваю ничего сказать. Жвачка описывает нелепую дугу и улетает в сторону. Через секунду она мягко шлёпается на светлое пальто какой-то женщины впереди нас.
К счастью, та ничего не чувствует. Даже не оборачивается. Зато я ощущаю знакомую волну раздражения.
– Ты серьёзно сейчас? – цокаю. – Ты вообще думаешь иногда?
– Да расслабься, – кривится он. – Она ж лёгкая, как пух.
– Это не оправдание, – бурчу я. – Ты ведёшь себя, как неадерталец.
Он только усмехается и снова шагает вперёд, будто мой упрёк – просто фоновый шум.
Салют начинается резко. Небо взрывается цветами, толпа восторженно ахает, кто-то аплодирует. Мы следим за залпами, но невольно поворачиваем голову, когда одна из петард отделяется и летит явно не по заданной траектории. Всё происходит в доли секунды, но я это вижу, как в замедленном кино. На моих глазах петарда попадает в мужчину.
Вздрагиваю и смотрю туда, откуда раздаётся шум. Сердце ухает вниз. Мы с Эмилем замираем, таращимся в одну точку, но ничего не видим – вокруг мгновенно собирается толпа, плотная, гудящая, тревожная. Кто-то зовёт скорую, кто-то снимает на телефон. Воздух становится тяжёлым, липким.
– Пойдём отсюда, – тихо говорит Эмиль и берёт меня за локоть.
Я киваю. Смотреть дальше невозможно.
Мы уходим в сторону ресторана неподалёку. Там тепло, шумно, пахнет едой и вином – слишком резко после всего, что только что произошло. Мы садимся за столик, я всё ещё не до конца прихожу в себя.
И тут Эмиль, как ни в чём не бывало, лезет в карман куртки и достаёт… того самого игрушечного щенка. Лупоглазого, смешного.
– Ты это… – я смотрю на него с недоверием. – Ты что, украл его?
Он ухмыляется, вертит игрушку в руках.
– Ну так получилось. Засунул в карман, пока ты мне мозг @бала с этой водой. Я же не виноват, что он не пропищал на выходе.
Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Сегодняшний день слишком перенасыщен эмоциями.
Открываю глаза и смотрю на Эмиля. Он сидит напротив, вертит в руках плюшевого щенка, будто тот – трофей, и наблюдает за мной исподтишка. Не оправдывается. Не извиняется. Просто ждёт.
– Ты понимаешь, что иногда ты ведёшь себя… невыносимо? – говорю спокойно, без наезда.
– Понимаю, — кивает он. – Но ты же всё ещё здесь.
И в этом, к сожалению, он прав. Я злюсь. Мне стыдно за него в магазинах и на улицах. Меня выбешивает его безалаберность, его уверенность, его ощущение, что мир ему должен.
Но вместе с этим он тот, кто несёт моего ребёнка так, будто это самое ценное, что у него есть. Тот, кто покупает не украшения, а памперсы и смесь. Тот, кто отпускает меня, когда я ставлю границу, и не давит, не мстит, не обижается. Он невозможный. Раздражающий. Безбашенный. Но я не готова его послать.
________________________________________________________
Дорогие читатели, друзья и коллеги!
Продолжения романа — оно обязательно будет.
