— Ты была не в себе.
— Это не оправдание. — Она покачала головой. — Я была готова бросить все. Тебя, агентство, команду, жизнь, которую строила годами. И знаешь, что самое страшное? Если бы не лунница, если бы не ты на том пароме, я бы не остановилась. Я бы уплыла.
Она замолчала. Он не говорил ничего, просто ждал.
— Я не знаю, заслуживаю ли всего этого, — сказала она наконец. — Тебя. Дома. Работы. Доверия Флоренс, которая даже не спросила, где я была. Она просто принесла папки и говорила со мной как обычно. Как будто ничего не случилось.
— Потому что для нее ничего не случилось, — сказал Рой. — Она не знает. И не узнает, если ты сама не расскажешь. Это твой выбор. Но ты здесь. Ты вернулась. Это не отменяет того, что ты почти сделала, но это значит, что ты выбрала остаться.
Она смотрела на него. Ее глаза блестели, не слезы, но близко.
— Я выбрала тебя. Еще там, на палубе. И я не жалею.
Он взял ее руку в свою. Просто взял и держал. Она не отняла. Так они и сидели в тишине кухни, она с чаем, он со своим молчанием. За окном шел дождь. В гостиной Царица спала в кресле у камина. Мир снаружи был полон угроз, Грей, Коул, чужие игры, подготовка к наступлению. Но здесь, сейчас, было просто тихо.
Рой смотрел на их переплетенные пальцы и думал о том, что эта кухня, этот дом, эта женщина с кружкой мятного чая, единственное, ради чего он готов вести любую войну. И единственное, что он не имеет права проиграть
Ночью она проснулась от того, что его не было рядом. Простыня остыла. Она полежала минуту, глядя в потолок, чувствуя, как внутри закипает глухое, знакомое беспокойство, не страх, а что-то другое, то, что всегда просыпалось, когда его не было рядом. Поднялась, накинула шелковый халат с перьями и спустилась вниз.
Он сидел в гостиной, в темноте. Не включал свет, не листал телефон, просто сидел в кресле у холодного камина и смотрел в одну точку. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня, резкие тени, жесткая линия челюсти, плечи напряжены. Он не спал. Он ждал. Чего, она не знала, но чувствовала, что-то происходило в его мире, что-то, о чем он не мог ей рассказать. Царица спала на подоконнике, свесив лапу. Когда Вилла вошла, кошка приоткрыла один глаз и тут же закрыла, люди со своими ночными хождениями ее не интересовали.
Вилла ничего не спросила. Она знала этот взгляд. Вместо этого подошла, опустилась на подлокотник его кресла и запустила пальцы в его волосы, жесткие, с проседью. Он медленно, будто просыпаясь, поднял на нее глаза. Без очков. Усталые, темные. Но в глубине, тот самый огонь, который она узнала с первой встречи. Голод, который никуда не делся за все эти месяцы. Он был там всегда, под слоем контроля, под усталостью, под всеми словами, которые они сказали и не сказали друг другу.
Она наклонилась и поцеловала его. Без предисловий, без нежности, без «как ты?». Сразу, глубоко, требовательно, так, как целовала его в подсобке на приеме у Уинтертона, когда они оба забыли, что за дверью люди. Он ответил мгновенно, как будто только и ждал этого. Его пальцы сжались на ее талии не осторожно, крепко, до легкой боли, и от этой боли у нее перехватило дыхание. Она знала этот захват. Он означал, ты моя. Ты здесь. Ты никуда не денешься.
Она пересела к нему на колени. Халат, который была на ней, полетел на пол, она сама стянула его, не прерываясь, не давая ему опомниться. Ей нужны были его руки. Все его руки. Везде. Он провел ладонями по ее спине, от лопаток к бедрам, медленно, с нажимом, и она выгнулась, запрокинув голову. Его губы нашли ее шею, не нежно, не осторожно. Горячо. Жадно. Туда, где бился пульс, где кожа была самой тонкой, где он знал, она не сможет сдержать стон. Она и не сдержала.
В камине треснуло остывшее полено. Царица, недовольная тем, что ее снова побеспокоили, спрыгнула с подоконника и ушла на кухню.
Они остались вдвоем.
Все, что было между ними в этот раз, было огнем. Не медленным, осторожным теплом выздоровления, а тем самым пожаром, который горел между ними с первой встречи на Парк-лейн. Голод, который никуда не делся, он просто ждал. Ждал, пока спадет усталость, пока уйдет страх, пока она перестанет вздрагивать от его прикосновений. И вот сейчас, в темноте гостиной, он вырвался наружу.
Она двигалась первой, сильно, ритмично, глядя ему в глаза. Он держал ее за бедра, и его пальцы впивались в кожу не больно, но властно, по-хозяйски. Она знала этот ритм. Она скучала по нему. Он дышал тяжело, рвано, и где-то глубоко в груди рождался тот самый низкий, утробный звук, от которого у нее всегда подкашивались колени. Он потянулся к ней, и в этот момент она прикусила его нижнюю губу. Не нежно, зло, требовательно. Он зарычал в ответ, настоящим животным рыком, который прошел сквозь нее как электрический разряд, и прижал ее к себе еще крепче, не давая отстраниться.
Она двигалась, уже не контролируя ритм, отдаваясь ощущениям полностью. Он держал ее, не отпуская ни на секунду. Его ладони скользнули по ее бедрам, прижимая ее все ближе, и она чувствовала, как его дыхание становится рваным, как он теряет контроль, тот самый контроль, который держал годами. И от этого знания, что она может довести его до такого состояния, даже сейчас, с животом, с усталостью, со всем, что между ними было, у нее самой перехватило дыхание.
— Еще, — выдохнула она. — Не останавливайся.
Он и не думал.
Потом она замерла, прижавшись лбом к его лбу, тяжело дыша. Он все еще держал ее крепко, не разжимая рук. Его ладонь легла на ее живот, туда, где рос их ребенок. Она накрыла его руку своей.
— Я скучала по этому, — прошептала она. — По нам. По-настоящему.
Он поцеловал ее в плечо. Не ответил, ему не нужно было. Она и так знала.
Они сидели в тишине. Светало. За окном начинался дождь. Но в доме было тепло. И впервые за долгое время, правильно.
Прошло несколько дней. Вилла жила у Роя. Они пытались строить что-то новое, осторожно, шаг за шагом. Она все еще была хрупкой, он все еще был молчаливым, но что-то изменилось. Они оба учились.
Кэт пришла без предупреждения, как всегда. Роя не было дома. Вилла открыла дверь и увидела ее на пороге, с неизменным термосом и тонкой папкой в руке. Кэт не улыбалась. И в том, как она держала папку, слишком крепко, слишком ровно, было что-то, чего Вилла раньше за ней не замечала. Напряжение. Не страх, Кэт не боялась никого. Но что-то близкое к тому, как человек готовится к разговору, который дался ему нелегко.
— У меня информация, — сказала Кэт. — О Блэквуде. Ты должна знать.
Они сели на кухне. Кэт поставила термос на стол, но открывать не стала. Папку положила перед собой, накрыла ладонью. Медлила, еще один признак, который Вилла отметила краем сознания. Кэт никогда не медлила. Затем подвинула папку к Вилле, та взяла ее и открыла.
— Доминик Блэквуд связан с людьми, которые могут представлять угрозу. Для Роя, для Артура, для всех, кто с ними. Я не знаю наверняка, работают ли они против Синклера прямо сейчас, но связь есть, и она тянется через семейные счета Блэквуда. Тот, кто за ним стоит, знал о его интересе к тебе. И видел в этом рычаг. Блэквуд, вероятно, не понимал, во что ввязался.
Вилла смотрела на документы. В голове складывались кусочки. Пионы. Вопросы о клиентах. О приеме у Синклера.
— Он использовал меня? — спросила она.
— Нет. Он действительно тобой очарован. Это видно по тому, как он о тебе говорит, я проверяла. Но тот, другой, мог использовать его интерес к тебе как рычаг. Блэквуд слаб. Он не боец. Он бы сломался, если бы на него надавили.
— Рой знает?
Кэт помолчала. Мгновение, не достаточно длинное чтобы сомневаться, но достачное чтобы замешкаться.
— Знает. Я доложила ему вскоре после твоего возвращения. Он не сказал тебе.
Вилла закрыла глаза. Открыла.
— Спасибо, Кэт.
— Я не ради благодарности. Ты имеешь право знать.
Вилла закрыла папку. Кэт поднялась, взяла термос, так и не открытый. У двери остановилась, повернула голову, не оборачиваясь полностью.
— Я пошла против Роя. Он велел не говорить тебе. Решил, что так будет лучше. Что ты не готова. Я с ним не согласна. И я здесь не потому, что хочу насолить ему. Он мой брат, и он вытащил меня из такого, из чего не вытаскивают. В нем мое доверие, моя жизнь и моя преданность. Я обязана ему всем. Но именно поэтому я не могу молчать. Я через это прошла, Вилла. Через ложь во спасение. Через «я решаю, что тебе лучше не знать». Это ломает не сразу. Но ломает.
Она вышла. Дверь закрылась тихо, она никогда не хлопала дверями. Вилла осталась на кухне одна. Внутри закипала ярость, не на Кэт, не на Блэквуда. На Роя. Он снова решил за нее. Снова. После всего, через что они прошли, он снова скрыл правду. Она сидела и ждала, когда он вернется. Внутри нее что-то плавилось, менялось, сдвигалось давая место чему-то темному. Каждый выдох был похож на содрогание пробуждающегося вулкана.
— Это не оправдание. — Она покачала головой. — Я была готова бросить все. Тебя, агентство, команду, жизнь, которую строила годами. И знаешь, что самое страшное? Если бы не лунница, если бы не ты на том пароме, я бы не остановилась. Я бы уплыла.
Она замолчала. Он не говорил ничего, просто ждал.
— Я не знаю, заслуживаю ли всего этого, — сказала она наконец. — Тебя. Дома. Работы. Доверия Флоренс, которая даже не спросила, где я была. Она просто принесла папки и говорила со мной как обычно. Как будто ничего не случилось.
— Потому что для нее ничего не случилось, — сказал Рой. — Она не знает. И не узнает, если ты сама не расскажешь. Это твой выбор. Но ты здесь. Ты вернулась. Это не отменяет того, что ты почти сделала, но это значит, что ты выбрала остаться.
Она смотрела на него. Ее глаза блестели, не слезы, но близко.
— Я выбрала тебя. Еще там, на палубе. И я не жалею.
Он взял ее руку в свою. Просто взял и держал. Она не отняла. Так они и сидели в тишине кухни, она с чаем, он со своим молчанием. За окном шел дождь. В гостиной Царица спала в кресле у камина. Мир снаружи был полон угроз, Грей, Коул, чужие игры, подготовка к наступлению. Но здесь, сейчас, было просто тихо.
Рой смотрел на их переплетенные пальцы и думал о том, что эта кухня, этот дом, эта женщина с кружкой мятного чая, единственное, ради чего он готов вести любую войну. И единственное, что он не имеет права проиграть
Ночью она проснулась от того, что его не было рядом. Простыня остыла. Она полежала минуту, глядя в потолок, чувствуя, как внутри закипает глухое, знакомое беспокойство, не страх, а что-то другое, то, что всегда просыпалось, когда его не было рядом. Поднялась, накинула шелковый халат с перьями и спустилась вниз.
Он сидел в гостиной, в темноте. Не включал свет, не листал телефон, просто сидел в кресле у холодного камина и смотрел в одну точку. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня, резкие тени, жесткая линия челюсти, плечи напряжены. Он не спал. Он ждал. Чего, она не знала, но чувствовала, что-то происходило в его мире, что-то, о чем он не мог ей рассказать. Царица спала на подоконнике, свесив лапу. Когда Вилла вошла, кошка приоткрыла один глаз и тут же закрыла, люди со своими ночными хождениями ее не интересовали.
Вилла ничего не спросила. Она знала этот взгляд. Вместо этого подошла, опустилась на подлокотник его кресла и запустила пальцы в его волосы, жесткие, с проседью. Он медленно, будто просыпаясь, поднял на нее глаза. Без очков. Усталые, темные. Но в глубине, тот самый огонь, который она узнала с первой встречи. Голод, который никуда не делся за все эти месяцы. Он был там всегда, под слоем контроля, под усталостью, под всеми словами, которые они сказали и не сказали друг другу.
Она наклонилась и поцеловала его. Без предисловий, без нежности, без «как ты?». Сразу, глубоко, требовательно, так, как целовала его в подсобке на приеме у Уинтертона, когда они оба забыли, что за дверью люди. Он ответил мгновенно, как будто только и ждал этого. Его пальцы сжались на ее талии не осторожно, крепко, до легкой боли, и от этой боли у нее перехватило дыхание. Она знала этот захват. Он означал, ты моя. Ты здесь. Ты никуда не денешься.
Она пересела к нему на колени. Халат, который была на ней, полетел на пол, она сама стянула его, не прерываясь, не давая ему опомниться. Ей нужны были его руки. Все его руки. Везде. Он провел ладонями по ее спине, от лопаток к бедрам, медленно, с нажимом, и она выгнулась, запрокинув голову. Его губы нашли ее шею, не нежно, не осторожно. Горячо. Жадно. Туда, где бился пульс, где кожа была самой тонкой, где он знал, она не сможет сдержать стон. Она и не сдержала.
В камине треснуло остывшее полено. Царица, недовольная тем, что ее снова побеспокоили, спрыгнула с подоконника и ушла на кухню.
Они остались вдвоем.
Все, что было между ними в этот раз, было огнем. Не медленным, осторожным теплом выздоровления, а тем самым пожаром, который горел между ними с первой встречи на Парк-лейн. Голод, который никуда не делся, он просто ждал. Ждал, пока спадет усталость, пока уйдет страх, пока она перестанет вздрагивать от его прикосновений. И вот сейчас, в темноте гостиной, он вырвался наружу.
Она двигалась первой, сильно, ритмично, глядя ему в глаза. Он держал ее за бедра, и его пальцы впивались в кожу не больно, но властно, по-хозяйски. Она знала этот ритм. Она скучала по нему. Он дышал тяжело, рвано, и где-то глубоко в груди рождался тот самый низкий, утробный звук, от которого у нее всегда подкашивались колени. Он потянулся к ней, и в этот момент она прикусила его нижнюю губу. Не нежно, зло, требовательно. Он зарычал в ответ, настоящим животным рыком, который прошел сквозь нее как электрический разряд, и прижал ее к себе еще крепче, не давая отстраниться.
Она двигалась, уже не контролируя ритм, отдаваясь ощущениям полностью. Он держал ее, не отпуская ни на секунду. Его ладони скользнули по ее бедрам, прижимая ее все ближе, и она чувствовала, как его дыхание становится рваным, как он теряет контроль, тот самый контроль, который держал годами. И от этого знания, что она может довести его до такого состояния, даже сейчас, с животом, с усталостью, со всем, что между ними было, у нее самой перехватило дыхание.
— Еще, — выдохнула она. — Не останавливайся.
Он и не думал.
Потом она замерла, прижавшись лбом к его лбу, тяжело дыша. Он все еще держал ее крепко, не разжимая рук. Его ладонь легла на ее живот, туда, где рос их ребенок. Она накрыла его руку своей.
— Я скучала по этому, — прошептала она. — По нам. По-настоящему.
Он поцеловал ее в плечо. Не ответил, ему не нужно было. Она и так знала.
Они сидели в тишине. Светало. За окном начинался дождь. Но в доме было тепло. И впервые за долгое время, правильно.
Прошло несколько дней. Вилла жила у Роя. Они пытались строить что-то новое, осторожно, шаг за шагом. Она все еще была хрупкой, он все еще был молчаливым, но что-то изменилось. Они оба учились.
Кэт пришла без предупреждения, как всегда. Роя не было дома. Вилла открыла дверь и увидела ее на пороге, с неизменным термосом и тонкой папкой в руке. Кэт не улыбалась. И в том, как она держала папку, слишком крепко, слишком ровно, было что-то, чего Вилла раньше за ней не замечала. Напряжение. Не страх, Кэт не боялась никого. Но что-то близкое к тому, как человек готовится к разговору, который дался ему нелегко.
— У меня информация, — сказала Кэт. — О Блэквуде. Ты должна знать.
Они сели на кухне. Кэт поставила термос на стол, но открывать не стала. Папку положила перед собой, накрыла ладонью. Медлила, еще один признак, который Вилла отметила краем сознания. Кэт никогда не медлила. Затем подвинула папку к Вилле, та взяла ее и открыла.
— Доминик Блэквуд связан с людьми, которые могут представлять угрозу. Для Роя, для Артура, для всех, кто с ними. Я не знаю наверняка, работают ли они против Синклера прямо сейчас, но связь есть, и она тянется через семейные счета Блэквуда. Тот, кто за ним стоит, знал о его интересе к тебе. И видел в этом рычаг. Блэквуд, вероятно, не понимал, во что ввязался.
Вилла смотрела на документы. В голове складывались кусочки. Пионы. Вопросы о клиентах. О приеме у Синклера.
— Он использовал меня? — спросила она.
— Нет. Он действительно тобой очарован. Это видно по тому, как он о тебе говорит, я проверяла. Но тот, другой, мог использовать его интерес к тебе как рычаг. Блэквуд слаб. Он не боец. Он бы сломался, если бы на него надавили.
— Рой знает?
Кэт помолчала. Мгновение, не достаточно длинное чтобы сомневаться, но достачное чтобы замешкаться.
— Знает. Я доложила ему вскоре после твоего возвращения. Он не сказал тебе.
Вилла закрыла глаза. Открыла.
— Спасибо, Кэт.
— Я не ради благодарности. Ты имеешь право знать.
Вилла закрыла папку. Кэт поднялась, взяла термос, так и не открытый. У двери остановилась, повернула голову, не оборачиваясь полностью.
— Я пошла против Роя. Он велел не говорить тебе. Решил, что так будет лучше. Что ты не готова. Я с ним не согласна. И я здесь не потому, что хочу насолить ему. Он мой брат, и он вытащил меня из такого, из чего не вытаскивают. В нем мое доверие, моя жизнь и моя преданность. Я обязана ему всем. Но именно поэтому я не могу молчать. Я через это прошла, Вилла. Через ложь во спасение. Через «я решаю, что тебе лучше не знать». Это ломает не сразу. Но ломает.
Она вышла. Дверь закрылась тихо, она никогда не хлопала дверями. Вилла осталась на кухне одна. Внутри закипала ярость, не на Кэт, не на Блэквуда. На Роя. Он снова решил за нее. Снова. После всего, через что они прошли, он снова скрыл правду. Она сидела и ждала, когда он вернется. Внутри нее что-то плавилось, менялось, сдвигалось давая место чему-то темному. Каждый выдох был похож на содрогание пробуждающегося вулкана.
