— Я имею полное право охотиться на тебя как на дикого зверя и даже убить! Только убивать такую добычу было бы большим расточительством. Всё в этом лесу принадлежит мне, и ты тоже. Не знаю, откуда такая нашлась здесь, всё же думаю, что сбежала, если не от хозяина, то из проходящего по дороге каравана, собственно мне это безразлично, главное, что когда я тебя привяжу к своему седлу, то в моём доме на одну рабыню станет больше.
— Не станет, — осклабилась я, вспоминая полные ужаса и душевной боли крики жертв под раскалённым клеймом здешнего палача. — Ты умрёшь от яда отравленной стрелы, если попытаешься меня связать!
— Тогда убивай, — повторил незнакомец, и теперь уже улыбка сошла с его лица. — Иначе я не оставлю попыток тебя захватить.
— Хочу дать тебе последний шанс не умереть и выйти с честью из создавшегося положения, — заговорила я, выдержав многозначительную паузу. — Ты должен будешь нарушить клятву. Сможешь ли ты нарушить клятву?
— Даже твоя отравленная стрела не заставит меня отказаться от своих слов! — уже вспылил он.
— Хорошо, я не буду требовать от тебя нарушить клятву, — в моей душе зарождалась надежда. Ведь удалось нащупать его слабое место, всё же некое подобие рыцарства в этом мире присутствовало, и появился шанс покинуть лес не в качестве пленницы, а несколько в более выгодном для себя положении.
— Может, ты сможешь принести клятву, в которой не будет ничего постыдного? — продолжила я.
— Я не могу понять тебя, — призадумался воин. — О какой клятве идёт речь?
— Ты хотел, чтобы я пошла с тобой как пленница и стала рабыней. Назови мне своё имя и поклянись своим родом, что не сделаешь из меня не пленницу, и не рабыню, а будешь оберегать и защищать как подругу или сестру, и тогда я пойду с тобой сама, добровольно. Так и ты не уронишь своё лицо, и я останусь свободной и вместе с тем стану твоей! — предложила ему такую сделку. Мне было нелегко всё это выговорить на его языке, и я многократно про себя благодарила Тану, что позволила хоть как-то овладеть здешней речью.
Разумеется, я очень рисковала, но зная наше средневековье, когда рыцарь скорей наложил бы на себя руки, чем нарушил данное им слово или принесённый обет, у меня были большие шансы на успех. Конечно, он мог слукавить и принести фальшивое обещание, но сейчас у меня не оставалось другого выбора.
— Если ты беглая рабыня, то я не смогу произнести такую клятву, рабыня может быть только рабыней, — ответил воин. — Но если ты — свободная женщина, ещё не познавшая мужчины, то я могу пообещать стать твоим опекуном, до тех пор покуда не передам тебя на руки другого опекуна или не выдам замуж. Только прежде ты сама должна клятвенно подтвердить, что ты — не рабыня, и отдаться под мою опеку. Учти! За обман будешь строго наказана!
— Что значит отдаться под опеку? — спросила я.
— Тебе совсем не ведомо положение опекаемой? — мой собеседник удивлённо покачал головой.
— Как жительнице леса, откуда мне известно, что значит быть опекаемой? — вопросом пояснила я, боязливо поведя плечами. — И объясняй покороче. Вот-вот тетива вырвется из моих пальцев. Мне всё тяжелее и тяжелее её удерживать.
— Если конечно не лжёшь, то сейчас ты — вольная... Но ведь это запрещено! Знаешь ведь: таких женщин отлавливают, клеймят и продают. Женщина не может быть настолько свободной, как мужчина. Но я обещаю, что ты не станешь рабыней, однако у тебя появится опекун, как и положено для любой женщины. У каждой свободной женщины должен быть опекун, и она должна повиноваться ему, как требуют устои и предписания.
Раздумывала я совсем недолго, мои руки действительно очень устали, да и если у них тут так принято, то лучше согласиться, и тщательно подбирая слова малознакомого мне языка, импровизируя на ходу, произнесла сою клятву: «Я, Диана, лесная жительница и свободная женщина, ещё не познавшая мужчины, — это я решила добавить, раз ему оно так важно, правда, при этом густо краснея и запинаясь, но потом собралась и продолжила: — клянусь принять положение опекаемой и свято исполнять его, и согласна, чтобы ты стал моим опекуном, воин».
«Я, господин Марк Торн, воин, охотник и владетель этих земель, приношу клятву быть опекуном некогда вольной женщины Дианы, жительницы леса!» — произнёс он.
Выслушав его слова, я опустила уставшие и чуть подрагивающие руки, как, соответственно, и свой лук, к тому же: вся дрожала от переживаний, хорошо помня весь ужас клеймения пленных, и ещё не зная, удалось ли мне отвратить его или нет, но всё же гордо глядя ему в лицо.
— Положи лук со стрелой и нож на землю! — он уже приказал мне.
Я гневно сузила глаза и, перехватив мой недобрый взгляд, Марк Торн пояснил: «Теперь я твой опекун и ты обязана мне повиноваться! Разве ты уже позабыла?!»
Озадачено покачав головой, я молча отбросила в сторону лук и отравленную стрелу, но нож сунула за пояс и развела руки, показывая, что они пусты. Моё беспокойство росло, и начали терзать сомненья.
— Повернись и обнажи плечи! — продолжал распоряжаться, теперь уже, наверное, как мой опекун.
Сняв перевязь с пустым колчаном для стрел, и неторопливо развернувшись, я гордо расправила плечи. Внутри похолодело от тревожного ожидания, что сейчас он с силой заведёт мои руки за спину и свяжет колючей верёвкой. Я волнительно дышала, слабо надеясь, что этого не случится, дрожала каждой клеточкой, ведь была в его полной власти, фактически я отдалась на милость совершенно чужого и неизвестного мне человека.
Чувствуя затылком его обжигающий взгляд, с озлоблением проворчала: «Если хочешь, разглядывай, не стесняйся! Мне незачем что-либо скрывать!» — правда, очень тихо, сквозь зубы, почти про себя.
— Подними волосы! — в ответ грубо донеслось сзади.
Я откинула свои длинные локоны и услышала его новое приказание:
— Теперь можешь повернуться!
Облегчённо вздохнув, я выполнила этот приказ.
— Теперь разуйся! Подыми полы одежды и покажи бедра! — распоряжался он, как-то нервно и нетерпеливо размахивая руками.
Я недовольно фыркнула, опять сквозь зубы, но не решилась перечить. Нагнувшись, поочерёдно стянула ботфорты, гордо выпрямилась и на носочках сделала шаг вперёд. Края леопардовой юбки приподняла ровно настолько, чтобы позволить увидеть требуемое, но не разглядеть ничего сокровенного. Моё озлобление внезапно сменилось озорством. Глазеет, ну и пускай! В жару, на переполненном купальщиками пляже, в бикини, я смотрелась бы куда более откровеннее. Желая добить его окончательно, танцевально развернулась на месте, присела в реверансе и, снова выпрямившись, с вызовом посмотрела в лицо своего визави. Наверное, на моих радужных оболочках глаз отразилось нечто бушующее внутри. Он первым отвёл взгляд, заговорив уже куда мягче: — Извини, я должен был убедиться, что ты не беглая рабыня. Твоё прошлое мне безразлично, я увидел, что ты из знатной семьи, хоть и одичала в моём лесу, но теперь ты — моя воспитанница и можешь добавить к своему имени титул госпожи. Стать ею — это большая честь для девушки из леса, — он сделал странный акцент на последнем слове и добавил: — Можешь обуться и подобрать оружие, и мы тронемся в путь.
— А мы сильно спешим? — спросила я, пытаясь унять громкий стук сердца и совладать с волнением в голосе. В душе я ликовала. Мне удалось задуманное! Этот ещё практически незнакомый мне человек сдержал слово! Представляю, насколько трудно было ему это сделать, когда я стояла перед ним безоружная и такая покорная. Всё же и здесь рыцарские времена ещё никто не отменял!
— Мы можем особо не торопиться, однако день уже в самом разгаре, а передвигаться ночью я не хочу, — отозвался он.
— Мне нужно забрать кое-что из моих вещей, — заулыбалась я как можно очаровательнее, и стала терпеливо разъяснять: — Когда ты на меня напал, то я возвращалась с охоты. Ты вот тоже охотился, но что-то не вижу твоих трофеев? Тогда как я добыла жирную утку и большого кроля. Очень устала. Долго шла, не пила и не ела. А ещё я грязная... Давно не купалась в реке. Коль уж мы не спешим, то утку и кролика можно зажарить и съесть. Немного отдохнуть. Покупаться. А тронуться в путь утром. Решать тебе, теперь уже мой опекун.
— Хорошо, неси свою добычу, — произнёс он чуть призадумавшись. Потом же замолчал надолго.
— Скажи, — выбрав момент, поинтересовалась я, пока дичь поспевала над углями костра. — Как должно к тебе обращаться?
— Зови меня господином Марк Торном, — сдержано ответил он. — Либо господином опекуном и не иначе.
— А ты столь пристально осматривал меня, желая убедиться, что я не рабыня? — продолжала задавать вопросы, и увидев, как он кивнул, решительно засыпала его ими: — Почему ты так подумал? Разве я похожа на рабыню? Разве я не похожа на дикарку и лесную жительницу?
Снова промолчав, Марк Торн как-то странно посмотрел на меня и отвернулся. Я же, ещё не развеяв тоску по звуку своего голоса, принялась рассуждать вслух: — У лесных жителей нет рабов и господ, у них есть жертва и хищник. Я была здесь хищницей. Теперь, когда моё положение изменилось, я стану величать себя госпожа Диана и перестану быть хищницей! — Посмотрев на своё отражение в реке, и словно желая убедиться в отсутствии острых клыков, я озадачено покачала головой: отражая водяные блики, мои глаза излучали хищное зеленоватое сияние. То-то мой опекун так на меня таращится!
Наконец-то вспомнив про подгорающее жаркое, я сосредоточилась на приготовлении пищи. Выслушала от Марка Торна совет: притушить угли не водой, а накрыть их зелёными пахучими листьями с растущего прямо рядом с костром куста, — и не преминула им воспользоваться. Наша трапеза затянулась допоздна, закончившись ближе к ночи. Уже при молчаливом мерцании звёзд я отправилась к реке, чтобы поплавать и освежиться. Мне вроде бы было и радостно, что больше не одинока и снова возвращаюсь к людям, но оставалось немножко жаль уже прошлой лесной вольницы. А ещё грызли опасения… Что ждёт меня впереди? Пытаясь строить не слишком мрачные картины своего будущего в качестве подданной господина Марка Торна, в задумчивости выжимая волосы, я вышла на берег. Торн обещал выдать меня замуж и, пожалуй, в этом варварском мире, это следовало принять, ведь понятно, что не выживу тут одна, без сильной мужской руки. Вот только что это будет за рука? Не хотелось бы получить её против своей воли...
Это была последнюю ночь, когда я спала на матрасе из заячьих шкурок в своём зелёном шалаше. Марк Торн же, развернув тёплую медвежью шкуру, расположился на ночлег чуть поодаль. А утром, одиноко умывшись, я завернула в меховое одеяло свои немногочисленные пожитки, увязала всё в виде свёртка и закинула за спину, так как мой опекун, оседлав собакоподобного коня, даже и не подумал предложить навьючить мою нелёгкую торбочку себе на седло.
Торн тронул поводья и не спеша поехал вперёд. А я вздохнула и пошла следом. Думала, что мы направимся к поселению, где живёт моя маленькая подружка Тана, но, к огорчению, Марк Торн повёл меня в совершенно противоположную сторону.
Солнце уже садилось, когда мы вошли в высокие крепостные ворота. Под серыми и мрачными сводами настоящего средневекового замка: со рвом, опускным мостом, стражниками в узких бойницах — мне стало жутко. Приказав ждать, Марк Торн ушёл. Сказалась ли опьяняющая свобода лесных просторов или нечто иное, только растерянным изваянием я одиноко застыла посреди замощённого тёмным булыжником двора. Смущено прижимала жалкий самодельный лук к груди и разглядывала водяные струи большого фонтана. Всей кожей чувствовала: из зарешёченных окон на меня оценивающе глазеют десятки любопытных глаз, несколько волновалась, но не подавала вида.
Так и стояла, устало переминаясь с ноги на ногу, словно выставленная на всеобщее обозрение пойманная птица, пока не увидела уже немолодую женщину в длинном бардовом платье из тонкого бархата и с оголёнными плечами. Подметая длинным шлейфом камни пола, она подошла ко мне. Просто улыбнулась, и я тоже искренне заулыбалась в ответ. Несмотря на хорошо определяемый по частым морщинкам вокруг глаз возраст, она по-прежнему была красива, полна доброты и потомственной грации. Слегка поклонившись, женщина поманила меня за собой. И к чему мне такие почести, как казалось бы от хозяйки дома? Только всё разъяснилось само собой. Идя следом за ней, я заметила старый рубец на её плече. Это было самое настоящее клеймо! Маленькая печать в виде трилистника. Не поворачивая головы, эта красивая, пусть уже и не молодая рабыня, заговорила таким приятным, но ко всему безразличным голосом, разъясняя, что наш хозяин, господин Марк Торн, распорядился поселить меня в башне воспитанниц, или девичьей башне, как её «за глаза» здесь называют, и куда мы сейчас и направляемся. Большего она не сказала, я же постеснялась её расспрашивать на своём ломаном языке.
Долго кружа по каменной спирали лестницы, мы поднялись на верхний этаж одиноко стоящей башни, сверху над нами остался только чердак и хорошо видимые отсюда бойницы стражи. Прямо под ним и остановились у прочной дубовой двери, что моя провожатая и распахнула, услужливо пропуская меня вперёд. Снова улыбнулась, вежливо интересуясь: «Не нужно ли мне чего?» — и когда я устало головой в ответ мотнула, чуть заметно кивнула и тихонько ушла. Я даже и не разобрала когда, замерши и с любопытством разглядывая убранство комнатки, лишь отметила про себя, что и слабого скрежета запираемого замка не раздалось, а значит: пленницей я всё же не стала.
«Ну и что здесь такого интересного?» — вслух сама у себя спросила.
Я стояла на пороге полукруглой комнаты, со светлым окошком и ещё одной дверью, тоже запираемой изнутри на засов, точно такой же крепкий и надёжный, как и на входной двери. «Шесть шагов», — посчитала, дошагав до узкого забранного чугунной решёткой оконца. С интересом выглянула наружу: весь как на ладони уютный дворик внизу... Что же, наверное, это хорошо, всё отсюда видеть. А как относительно меблировки? Немного. Такая аскетическая обстановка: лишь резной шкафчик для вещей, стул да письменный стол с подсвечником и услужливо разложенными самыми простыми письменными принадлежностями, пергаментом, чернильницей да пером. Узкая койка... И хорошо, что такая узкая, не поместиться с кем-то вдвоём... И ещё хорошо, что с подушкой и периной, уже выстеленной чистым и отглаженным бельём. Мягкая кровать так и манила к себе! О боже, как же я соскучилась по всему этому!
Я открыла вторую дверь. Куда-то сбегает крутая полутёмная лестница, туда, где виднеется дневной свет. И придерживаясь за перила, я с опаской ступила на узкие ступени. Стала спускаться, часто опираясь на холодные стены. После полумрака лестницы, внизу солнечные лучи так и ослепили меня. Здесь оказался закрытый дворик. Прозрачные водяные струйки бежали по широкому каменному жёлобу, наполняли небольшой бассейн и сливались в водосток. Задравши голову, я огляделась. Нет, эта роскошь не для одной меня. Девичья башня... Отсюда по этажам расходятся ступени ещё трёх лестниц — полных близнецов той, по которой сошла я.
Конечно, хорошо бы освежиться с долгой дороги, как и можно, наверное... Я со вздохом потянулась к леопардовому лифу, сбросила юбку. Присевши на узкий бортик, стянула ботфорты. Только долго не плескалась.
— Не станет, — осклабилась я, вспоминая полные ужаса и душевной боли крики жертв под раскалённым клеймом здешнего палача. — Ты умрёшь от яда отравленной стрелы, если попытаешься меня связать!
— Тогда убивай, — повторил незнакомец, и теперь уже улыбка сошла с его лица. — Иначе я не оставлю попыток тебя захватить.
— Хочу дать тебе последний шанс не умереть и выйти с честью из создавшегося положения, — заговорила я, выдержав многозначительную паузу. — Ты должен будешь нарушить клятву. Сможешь ли ты нарушить клятву?
— Даже твоя отравленная стрела не заставит меня отказаться от своих слов! — уже вспылил он.
— Хорошо, я не буду требовать от тебя нарушить клятву, — в моей душе зарождалась надежда. Ведь удалось нащупать его слабое место, всё же некое подобие рыцарства в этом мире присутствовало, и появился шанс покинуть лес не в качестве пленницы, а несколько в более выгодном для себя положении.
— Может, ты сможешь принести клятву, в которой не будет ничего постыдного? — продолжила я.
— Я не могу понять тебя, — призадумался воин. — О какой клятве идёт речь?
— Ты хотел, чтобы я пошла с тобой как пленница и стала рабыней. Назови мне своё имя и поклянись своим родом, что не сделаешь из меня не пленницу, и не рабыню, а будешь оберегать и защищать как подругу или сестру, и тогда я пойду с тобой сама, добровольно. Так и ты не уронишь своё лицо, и я останусь свободной и вместе с тем стану твоей! — предложила ему такую сделку. Мне было нелегко всё это выговорить на его языке, и я многократно про себя благодарила Тану, что позволила хоть как-то овладеть здешней речью.
Разумеется, я очень рисковала, но зная наше средневековье, когда рыцарь скорей наложил бы на себя руки, чем нарушил данное им слово или принесённый обет, у меня были большие шансы на успех. Конечно, он мог слукавить и принести фальшивое обещание, но сейчас у меня не оставалось другого выбора.
— Если ты беглая рабыня, то я не смогу произнести такую клятву, рабыня может быть только рабыней, — ответил воин. — Но если ты — свободная женщина, ещё не познавшая мужчины, то я могу пообещать стать твоим опекуном, до тех пор покуда не передам тебя на руки другого опекуна или не выдам замуж. Только прежде ты сама должна клятвенно подтвердить, что ты — не рабыня, и отдаться под мою опеку. Учти! За обман будешь строго наказана!
— Что значит отдаться под опеку? — спросила я.
— Тебе совсем не ведомо положение опекаемой? — мой собеседник удивлённо покачал головой.
— Как жительнице леса, откуда мне известно, что значит быть опекаемой? — вопросом пояснила я, боязливо поведя плечами. — И объясняй покороче. Вот-вот тетива вырвется из моих пальцев. Мне всё тяжелее и тяжелее её удерживать.
— Если конечно не лжёшь, то сейчас ты — вольная... Но ведь это запрещено! Знаешь ведь: таких женщин отлавливают, клеймят и продают. Женщина не может быть настолько свободной, как мужчина. Но я обещаю, что ты не станешь рабыней, однако у тебя появится опекун, как и положено для любой женщины. У каждой свободной женщины должен быть опекун, и она должна повиноваться ему, как требуют устои и предписания.
Раздумывала я совсем недолго, мои руки действительно очень устали, да и если у них тут так принято, то лучше согласиться, и тщательно подбирая слова малознакомого мне языка, импровизируя на ходу, произнесла сою клятву: «Я, Диана, лесная жительница и свободная женщина, ещё не познавшая мужчины, — это я решила добавить, раз ему оно так важно, правда, при этом густо краснея и запинаясь, но потом собралась и продолжила: — клянусь принять положение опекаемой и свято исполнять его, и согласна, чтобы ты стал моим опекуном, воин».
«Я, господин Марк Торн, воин, охотник и владетель этих земель, приношу клятву быть опекуном некогда вольной женщины Дианы, жительницы леса!» — произнёс он.
Выслушав его слова, я опустила уставшие и чуть подрагивающие руки, как, соответственно, и свой лук, к тому же: вся дрожала от переживаний, хорошо помня весь ужас клеймения пленных, и ещё не зная, удалось ли мне отвратить его или нет, но всё же гордо глядя ему в лицо.
— Положи лук со стрелой и нож на землю! — он уже приказал мне.
Я гневно сузила глаза и, перехватив мой недобрый взгляд, Марк Торн пояснил: «Теперь я твой опекун и ты обязана мне повиноваться! Разве ты уже позабыла?!»
Озадачено покачав головой, я молча отбросила в сторону лук и отравленную стрелу, но нож сунула за пояс и развела руки, показывая, что они пусты. Моё беспокойство росло, и начали терзать сомненья.
— Повернись и обнажи плечи! — продолжал распоряжаться, теперь уже, наверное, как мой опекун.
Сняв перевязь с пустым колчаном для стрел, и неторопливо развернувшись, я гордо расправила плечи. Внутри похолодело от тревожного ожидания, что сейчас он с силой заведёт мои руки за спину и свяжет колючей верёвкой. Я волнительно дышала, слабо надеясь, что этого не случится, дрожала каждой клеточкой, ведь была в его полной власти, фактически я отдалась на милость совершенно чужого и неизвестного мне человека.
Чувствуя затылком его обжигающий взгляд, с озлоблением проворчала: «Если хочешь, разглядывай, не стесняйся! Мне незачем что-либо скрывать!» — правда, очень тихо, сквозь зубы, почти про себя.
— Подними волосы! — в ответ грубо донеслось сзади.
Я откинула свои длинные локоны и услышала его новое приказание:
— Теперь можешь повернуться!
Облегчённо вздохнув, я выполнила этот приказ.
— Теперь разуйся! Подыми полы одежды и покажи бедра! — распоряжался он, как-то нервно и нетерпеливо размахивая руками.
Я недовольно фыркнула, опять сквозь зубы, но не решилась перечить. Нагнувшись, поочерёдно стянула ботфорты, гордо выпрямилась и на носочках сделала шаг вперёд. Края леопардовой юбки приподняла ровно настолько, чтобы позволить увидеть требуемое, но не разглядеть ничего сокровенного. Моё озлобление внезапно сменилось озорством. Глазеет, ну и пускай! В жару, на переполненном купальщиками пляже, в бикини, я смотрелась бы куда более откровеннее. Желая добить его окончательно, танцевально развернулась на месте, присела в реверансе и, снова выпрямившись, с вызовом посмотрела в лицо своего визави. Наверное, на моих радужных оболочках глаз отразилось нечто бушующее внутри. Он первым отвёл взгляд, заговорив уже куда мягче: — Извини, я должен был убедиться, что ты не беглая рабыня. Твоё прошлое мне безразлично, я увидел, что ты из знатной семьи, хоть и одичала в моём лесу, но теперь ты — моя воспитанница и можешь добавить к своему имени титул госпожи. Стать ею — это большая честь для девушки из леса, — он сделал странный акцент на последнем слове и добавил: — Можешь обуться и подобрать оружие, и мы тронемся в путь.
— А мы сильно спешим? — спросила я, пытаясь унять громкий стук сердца и совладать с волнением в голосе. В душе я ликовала. Мне удалось задуманное! Этот ещё практически незнакомый мне человек сдержал слово! Представляю, насколько трудно было ему это сделать, когда я стояла перед ним безоружная и такая покорная. Всё же и здесь рыцарские времена ещё никто не отменял!
— Мы можем особо не торопиться, однако день уже в самом разгаре, а передвигаться ночью я не хочу, — отозвался он.
— Мне нужно забрать кое-что из моих вещей, — заулыбалась я как можно очаровательнее, и стала терпеливо разъяснять: — Когда ты на меня напал, то я возвращалась с охоты. Ты вот тоже охотился, но что-то не вижу твоих трофеев? Тогда как я добыла жирную утку и большого кроля. Очень устала. Долго шла, не пила и не ела. А ещё я грязная... Давно не купалась в реке. Коль уж мы не спешим, то утку и кролика можно зажарить и съесть. Немного отдохнуть. Покупаться. А тронуться в путь утром. Решать тебе, теперь уже мой опекун.
— Хорошо, неси свою добычу, — произнёс он чуть призадумавшись. Потом же замолчал надолго.
— Скажи, — выбрав момент, поинтересовалась я, пока дичь поспевала над углями костра. — Как должно к тебе обращаться?
— Зови меня господином Марк Торном, — сдержано ответил он. — Либо господином опекуном и не иначе.
— А ты столь пристально осматривал меня, желая убедиться, что я не рабыня? — продолжала задавать вопросы, и увидев, как он кивнул, решительно засыпала его ими: — Почему ты так подумал? Разве я похожа на рабыню? Разве я не похожа на дикарку и лесную жительницу?
Снова промолчав, Марк Торн как-то странно посмотрел на меня и отвернулся. Я же, ещё не развеяв тоску по звуку своего голоса, принялась рассуждать вслух: — У лесных жителей нет рабов и господ, у них есть жертва и хищник. Я была здесь хищницей. Теперь, когда моё положение изменилось, я стану величать себя госпожа Диана и перестану быть хищницей! — Посмотрев на своё отражение в реке, и словно желая убедиться в отсутствии острых клыков, я озадачено покачала головой: отражая водяные блики, мои глаза излучали хищное зеленоватое сияние. То-то мой опекун так на меня таращится!
Наконец-то вспомнив про подгорающее жаркое, я сосредоточилась на приготовлении пищи. Выслушала от Марка Торна совет: притушить угли не водой, а накрыть их зелёными пахучими листьями с растущего прямо рядом с костром куста, — и не преминула им воспользоваться. Наша трапеза затянулась допоздна, закончившись ближе к ночи. Уже при молчаливом мерцании звёзд я отправилась к реке, чтобы поплавать и освежиться. Мне вроде бы было и радостно, что больше не одинока и снова возвращаюсь к людям, но оставалось немножко жаль уже прошлой лесной вольницы. А ещё грызли опасения… Что ждёт меня впереди? Пытаясь строить не слишком мрачные картины своего будущего в качестве подданной господина Марка Торна, в задумчивости выжимая волосы, я вышла на берег. Торн обещал выдать меня замуж и, пожалуй, в этом варварском мире, это следовало принять, ведь понятно, что не выживу тут одна, без сильной мужской руки. Вот только что это будет за рука? Не хотелось бы получить её против своей воли...
Это была последнюю ночь, когда я спала на матрасе из заячьих шкурок в своём зелёном шалаше. Марк Торн же, развернув тёплую медвежью шкуру, расположился на ночлег чуть поодаль. А утром, одиноко умывшись, я завернула в меховое одеяло свои немногочисленные пожитки, увязала всё в виде свёртка и закинула за спину, так как мой опекун, оседлав собакоподобного коня, даже и не подумал предложить навьючить мою нелёгкую торбочку себе на седло.
Торн тронул поводья и не спеша поехал вперёд. А я вздохнула и пошла следом. Думала, что мы направимся к поселению, где живёт моя маленькая подружка Тана, но, к огорчению, Марк Торн повёл меня в совершенно противоположную сторону.
ГЛАВА 3. Воспитанница
Солнце уже садилось, когда мы вошли в высокие крепостные ворота. Под серыми и мрачными сводами настоящего средневекового замка: со рвом, опускным мостом, стражниками в узких бойницах — мне стало жутко. Приказав ждать, Марк Торн ушёл. Сказалась ли опьяняющая свобода лесных просторов или нечто иное, только растерянным изваянием я одиноко застыла посреди замощённого тёмным булыжником двора. Смущено прижимала жалкий самодельный лук к груди и разглядывала водяные струи большого фонтана. Всей кожей чувствовала: из зарешёченных окон на меня оценивающе глазеют десятки любопытных глаз, несколько волновалась, но не подавала вида.
Так и стояла, устало переминаясь с ноги на ногу, словно выставленная на всеобщее обозрение пойманная птица, пока не увидела уже немолодую женщину в длинном бардовом платье из тонкого бархата и с оголёнными плечами. Подметая длинным шлейфом камни пола, она подошла ко мне. Просто улыбнулась, и я тоже искренне заулыбалась в ответ. Несмотря на хорошо определяемый по частым морщинкам вокруг глаз возраст, она по-прежнему была красива, полна доброты и потомственной грации. Слегка поклонившись, женщина поманила меня за собой. И к чему мне такие почести, как казалось бы от хозяйки дома? Только всё разъяснилось само собой. Идя следом за ней, я заметила старый рубец на её плече. Это было самое настоящее клеймо! Маленькая печать в виде трилистника. Не поворачивая головы, эта красивая, пусть уже и не молодая рабыня, заговорила таким приятным, но ко всему безразличным голосом, разъясняя, что наш хозяин, господин Марк Торн, распорядился поселить меня в башне воспитанниц, или девичьей башне, как её «за глаза» здесь называют, и куда мы сейчас и направляемся. Большего она не сказала, я же постеснялась её расспрашивать на своём ломаном языке.
Долго кружа по каменной спирали лестницы, мы поднялись на верхний этаж одиноко стоящей башни, сверху над нами остался только чердак и хорошо видимые отсюда бойницы стражи. Прямо под ним и остановились у прочной дубовой двери, что моя провожатая и распахнула, услужливо пропуская меня вперёд. Снова улыбнулась, вежливо интересуясь: «Не нужно ли мне чего?» — и когда я устало головой в ответ мотнула, чуть заметно кивнула и тихонько ушла. Я даже и не разобрала когда, замерши и с любопытством разглядывая убранство комнатки, лишь отметила про себя, что и слабого скрежета запираемого замка не раздалось, а значит: пленницей я всё же не стала.
«Ну и что здесь такого интересного?» — вслух сама у себя спросила.
Я стояла на пороге полукруглой комнаты, со светлым окошком и ещё одной дверью, тоже запираемой изнутри на засов, точно такой же крепкий и надёжный, как и на входной двери. «Шесть шагов», — посчитала, дошагав до узкого забранного чугунной решёткой оконца. С интересом выглянула наружу: весь как на ладони уютный дворик внизу... Что же, наверное, это хорошо, всё отсюда видеть. А как относительно меблировки? Немного. Такая аскетическая обстановка: лишь резной шкафчик для вещей, стул да письменный стол с подсвечником и услужливо разложенными самыми простыми письменными принадлежностями, пергаментом, чернильницей да пером. Узкая койка... И хорошо, что такая узкая, не поместиться с кем-то вдвоём... И ещё хорошо, что с подушкой и периной, уже выстеленной чистым и отглаженным бельём. Мягкая кровать так и манила к себе! О боже, как же я соскучилась по всему этому!
Я открыла вторую дверь. Куда-то сбегает крутая полутёмная лестница, туда, где виднеется дневной свет. И придерживаясь за перила, я с опаской ступила на узкие ступени. Стала спускаться, часто опираясь на холодные стены. После полумрака лестницы, внизу солнечные лучи так и ослепили меня. Здесь оказался закрытый дворик. Прозрачные водяные струйки бежали по широкому каменному жёлобу, наполняли небольшой бассейн и сливались в водосток. Задравши голову, я огляделась. Нет, эта роскошь не для одной меня. Девичья башня... Отсюда по этажам расходятся ступени ещё трёх лестниц — полных близнецов той, по которой сошла я.
Конечно, хорошо бы освежиться с долгой дороги, как и можно, наверное... Я со вздохом потянулась к леопардовому лифу, сбросила юбку. Присевши на узкий бортик, стянула ботфорты. Только долго не плескалась.
