Нас не было видно с улицы, и шум машин слышался далеко, как шум прибоя или шорох осыпающихся камней. Если прищурить глаза, можно вообразить, что ты не в центре города, а в лесу. Тут даже пахло лесом – сыро, пряно и свежо.
К нам подсели остальные «корешки», я уже знала их всех – Маша Колокольчикова (та самая, которая вместо меня заплясала танец маленьких лебедей, зачарованная Царёвым), Света Зайцева (беленькая, пугливая, с чуть косящими глазами), Егор Сметанин (тоже белобрысый, но толстый и рыхлый, как дрожжевой блин). Анчуткин шумно восторгался моим умением прыгать через голову. А Егор смотрел с неприкрытой завистью и только вздыхал. Я подумала, что ему надо сбросить килограммов пятьдесят, чтобы сделать хотя бы десять отжиманий. Признаться, я не слишком радовалась компании аутсайдеров. Но «корешки» вели себя не в пример спокойнее «вершков», да и сами были поприятнее, чем Царёв и его мажористые дружки.
«Вершки» тоже подтянулись на улицу, ловя последнее октябрьское солнышко. Разумеется, все они кучковались вокруг Царёва, а он сидел на спинке скамейки с таким выражением лица, словно ему отдавили разом обе ноги.
Я уплетала вкусный бутерброд (на этот раз с копченым мясом и салатными листьями, сдобренными майонезом), и слушала восторги Анчуткина вполуха, поэтому первая заметила трех парней и одну девушку, которые подошли к металлической решетке, огораживавшей двор, со стороны улицы. Все четверо были одеты в форменные синие куртки с красными эмблемами на груди «ПМ», и посматривали на нас, словно затевали какую-то каверзу. Так же смотрел на меня Царёв, когда наигрывал на гуслях.
- А это кто? – спросила я у Анчуткина, кивнув в сторону синих курток, но он не успел ответить.
Парни и девушка вдруг взялись за руки и закружились – как детки малые, честное слово. Я фыркнула, потому что это было смешно, но в следующее мгновение из круга выметнулось черное облако, столбом поднялось в небо, рассыпая сполохи молний, и стало темно, как во время поздней осенней грозы.
А это и была гроза!
Дождь хлынул стеной – холодный, и капли были, как горошины.
Прикрывая головы, мы рванули в здание, но парни и девушка в синих куртках расцепили руки, и разбежались вдоль изгороды. Стоило им указать на кого-то из нас пальцем, как из тучи тут же вылетала молния и ударяла в землю, в каком-то шаге от нас. Молнии нарочно преграждали нам путь, не давая сбежать.
Колокольчикова визжала, как безумная, метаясь из стороны в сторону, а молнии так и били вокруг нее – синим курткам показался очень забавным ее страх.
Я смахнула с лица налипшие волосы и прижалась к стене, встав под «козырек» крыши. Словно в кошмарном сне я наблюдала, как мечутся первокурсники, пытаясь убежать от непогоды и молний, а один из парней в синей куртке вдруг крикнул, вжавшись лицом между прутьями решетки:
- Ну что, дрова? Не умеете так?!
Колокольчикова совсем обезумела, бегая по кругу и закрывая лицо сгибом локтя. Она орала не переставая, и я подумала, что так она быстрее попадет под молнию, но не двинулась с места, потому что была испугана не меньше, чем Машка. Я впервые видела такое явное и яркое проявление магии. А то, что это была магия – не составляло никаких сомнений!
Четверо в синих куртках бесновались по ту сторону изгороди, а мимо меня промчался Царёв – мокрый до нитки. Он прыгнул на Колокольчикову, повалил ее и подмял под себя, удерживая ее, пока она брыкалась и истошно вопила. Молнии били вокруг, и Царёв ткнул Колокольчикову лицом в землю, сердито крикнув: «Голову береги!».
- Сюда! Сюда! – услышала я вопли, а потом увидела, как Облачар распахнул двери с черного хода и машет рукой, подзывая студентов.
И «вершки», и «корешки» рванули в укрытие все вместе – уже не считаясь, у кого больше талантов, и у кого родители в попечительском совете «Ивы», а у кого – торгуют на Даниловском.
Я тоже хотела бежать, но в этот момент Облачар вдруг обмяк и повалился на землю, широко раскинув руки и ноги. Анчуткин успел перехватить дверь, пропуская студентов, которые бежали, не видя ничего вокруг. Но я не бежала, а продолжала стоять, и поэтому заметила больше, чем остальные – как от тела Облачара отделилось нечто призрачное, колыхаемое дождем, как полоса тумана… Что-то, похожее на туманного волка с желтыми горящими глазами и вздыбленной на загривке шерстью. Волк мягко прыгнул, взлетая над землей, и набросился на тучу, как на стадо овец, подбивая ее, заставляя сжаться.
Четверо за оградой смешались и снова сбежались вместе, схватившись за руки. Но молнии уже не били прицельно, и Царёв, перемазанный грязью до ушей, поволок к входу в здание института плачущую Колокольчикову.
Я осталась во дворе одна, если не считать призрачного волка, сгоняющего тучи, и перепугалась еще больше, чем когда вокруг были суматоха и беготня. Отлепившись от стены, я затрусила к двери, за которой уже скрылись Анчуткин, Царёв и остальные мои одноклассники. Тело Облачара лежало в луже, и дождь вовсю хлестал преподавателя по лицу, сбив очки, я задержалась, гадая – жив он или нет. Что-то блеснуло совсем рядом, и на расстоянии пары шагов от меня заплясал огненный шар, очень похожий на баскетбольный мяч в искрах, которым забавлялись Царёв и Козлов. Но этот шар был другим – он висел в воздухе, чуть подрагивая, и словно крадучись приближался ко мне. Из него вырывались оранжевые завитки – как хвостики, и они тоже подрагивали, будто в нетерпении.
Шаровая молния!..
Я застыла, боясь пошевелиться. Где-то я слышала, что шаровые молнии могут среагировать на движение и взорваться… или ударить того, кто двинется…
Огненный шар подплыл еще ближе и с шипением рассыпал искрами, которые не гасил даже дождь.
Что же мне делать?..
Ужасно хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть опасности, но я прекрасно понимала, что это не поможет. Опасность никуда не денется, и закрыть глаза – это не выход…
Тяжелая рука легла мне на плечо, и раздался голос ректора:
- Никаких резких движений. Не шевелись.
Не шевелись! Я не осмеливалась не то что кивнуть в знак того, что всё поняла, но даже дышать.
Ректор сделал шаг вперед, закрывая меня собой, а потом протянул правую руку к светящемуся шару – очень медленно, подставляя ладонь, словно ловил яблоко, падающее с ветки.
И шаровая молния спустилась в его руку доверчивым котенком. Мне показалось, она даже потерлась о его ладонь, распушившись искрами.
Это было удивительное зрелище – Кош Невмертич держит в руке молнию. Его горбоносое лицо осветилось снизу желтым неровным светом, еще больше заострив черты, и он показался мне древним, как всамделишный Кощей. А сколько ему лет, интересно?..
Он сказал, чтобы я не двигалась, и я старалась даже не дышать. Дождь поутих, ректор поднял руку повыше и легко подкинул молнию – как баскетбольный мяч на подаче. Огненный шар поплыл вверх, а ректор не опускал руку, будто прощально помахивая молнии вслед.
Когда она поравнялась с десятым этажом, превратившись в сияющий клубочек с хвостом-ниточкой, Невмертич вдруг резко взмахнул рукой, сжимая пальцы в кулак. Раздался приглушенный хлопок, меня на секунду ослепила вспышка, а когда я проморгалась – молния исчезла.
Ректор снова повел рукой, и небо прояснилось, тучи разошлись, и дождь совсем прекратился.
Призрачный волк спикировал на грудь Облачару и так махнул хвостом, что меня отнесло к стене воздушной волной. Волк исчез, а Облачар пошевелился и приподнялся, кряхтя и охая.
- Живой? – спросил Кош Невмертич.
Я заметила, что он берег правую руку – держал на весу, выпрямив пальцы.
- Живой, - охнул Облачар, вставая на ноги. – Вот сопляки! Устроили переполох… Вам руку не сильно обожгло?
- Терпимо, - коротко ответил ректор и строго посмотрел на меня. – Краснова, вы почему все еще здесь? Быстро в медчасть!
Я сорвалась с места пулей, но, закрывая дверь за собой, помедлила.
- Один вон там в кустах засел, - сказал Облачар, морщась и потирая шею.
- В кустах? – ректор повернулся к зарослям бузины вдоль изгороди и позвал: – Пожалуйте к нам, молодой человек. Побыстрее, побыстрее…
Кусты зашевелились, и оттуда выбрался растрепанный парень в синей форменной куртке с красной эмблемой на груди.
- Вот, значит, чему учат в «Прикладной магии»? – спросил Невмертич ровно. – Что ж, думаю, ваши родители будут в восторге, что вы так хорошо овладели грозовым заклинанием. Пройдемте со мной.
Он кивнул в сторону ворот и пошел первым, а парень потянулся за ним, странно дергаясь, как будто его тащили на невидимой веревке, а он этому изо всех сил сопротивлялся.
Облачар шумно встряхнулся – совсем, как собака и заворчал вполголоса про сопляков, испортивших хороший костюм. Я неслышно закрыла дверь, сделала шаг назад и налетела на Анчуткина, который все это время стоял за мной и видел и слышал то же самое, что я. Глаза его блестели даже в полутьме коридора.
- Потрясающе! – прошептал он, глядя невидящими глазами. – Держать шаровую молнию на ладони – вот это сила! Наверное, это второе заклинание Громобоя… Как же он его применяет? Как?! – он уставился на меня и сейчас очень походил на сумасшедшего ученого из мультфильма.
Но меня больше волновало другое.
- Куда он повел его? – спросила я. – В Особую тюрьму?
- Нет, - протянул Анчуткин, с трудом возвращаясь в реальную жизнь (хотя можно ли было назвать жизнь в «Иве» реальной?). – Для начала - в комитет магических разборок. Влетит пацану. Родителей вызовут, в личное дело нарушение внесут… Если еще пару раз такое повторит – там можно будет и про Особую тюрьму вопрос поднять, ведь волшебство ради баловства запрещено… Но в этот раз «приматы» и в самом деле слишком заигрались.
- Это были «приматы»?
- Ты же видела их куртки, - хмыкнул Анчуткин. – Вообще ничего не боятся, даже в форме пришли…
- Они называли нас «дровами», - вспомнила я.
- Ну да, они нас так называют – мол, мы все деревянные, раз в «Иве» обучаемся. Дрова.
- Но «Ива» - элитный институт… - я уже ничего не понимала.
- Элитный, - подтвердил Анчуткин. – Но не всем нравятся методы Коша Невмертича. В «ПриМе» больший упор делают именно на прикладную магию – ту, что можно использовать в быту. Например, они не изучают песнопения, потому что Морелли считает, что это никому не нужно – магия тонких вибраций. Есть гипноз, есть внушение, а музыка – это слишком узкая специальность, ею не каждый может овладеть. В нашей группе только Царёв и может… - он немного смутился, - ну, влиять музыкой… ты видела.
- То есть песнопения мы изучаем только ради Царёва? - процедила я сквозь зубы. – Чудесненько. А кто такой Морелли?
Мы поднимались по лестнице – мокрые насквозь, перепачканные грязью, но я почти не замечала этого, так мне хотелось разузнать побольше про то, что произошло.
- Кто такая, - поправил меня Анчуткин. – Ректор «ПриМы» - Марина Морелли. Она считает, что магией может овладеть каждый, при определенном усердии, и талант для этого вовсе не обязателен. А наш ректор считает, что главное – талант, - тут он ухмыльнулся так самодовольно, что я резко остановилась.
- А что ты ухмыляешься? – поинтересовалась я подозрительно. – Ты считаешь, это правильно? Про талант?
- Как же иначе? – он изумился так искренно, что я сморгнула, желая убедиться – настоящий ли Анчуткин стоял передо мной. – Талант – это главное. У кого нет таланта, тот не должен даже замахиваться на магию. Ты же видишь, что может получиться…
- Постой, - перебила я его. – А ты, значит, считаешь себя суперталантливым? У тебя сколько процентов волшебных сил? Десять? Пять?
Он смутился, снял очки, протер их краем мокрой толстовки, а потом опять напялил на нос.
- Вообще-то, у меня восемьдесят три процента, - сказал он добродушно.
- Класс «А»?.. – выдохнула я.
- Класс «А», - подтвердил он. – Но если честно, я в это не верю. И никто из нашей группы не верит. Но Кош Невмертич настаивает, чтобы я обучался по индивидуальной программе, поэтому меня сразу допустили в лабораторию и… и еще кое-куда.
Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя.
- И при классе «А» ты болтаешься среди «корешков»? – уточнила я, хотя и так все было понятно. Анчуткин был дважды неудачником – недотепой, который позволил собой помыкать «вершками», и обладателем высокого процента волшебной силы, которая никак пока себя не проявляла. И при всем при этом оказался снобом почище ректора, а это уже меняло мое к нему отношение. Очень нехорошо меняло. – Ну ты и балда, - сказала я и побежала вверх по лестнице.
- Василиса! – переполошился Анчуткин. – Ты обиделась? Но я тебе говорю, что никто не верит, что у меня восемьдесят три…
- Да пошел ты! – ответила я в сердцах.
Но пойти пришлось мне – в медчасть. Там нас осмотрели, переодели в сухое, и дали час, чтобы прийти в себя и выпить горячего чая с медом. У некоторых студентов были ожоги – небольшие, как у Царёва, которому обожгло ногу. Но он с гордостью показывал «вершкам» крохотное красное пятнышко повыше щиколотки и хвастался напропалую, как не испугался «приматов» и геройски спас Колокольчикову.
Все это не добавило мне доброго настроения, и на урок превращений я пришла злая, как собака – только и ждала, чтобы кого-нибудь укусить. Но Анчуткин сник и присмирел, и не допекал меня расспросами и разговорами про талантливую исключительность. Восемьдесят три процента!.. Это же с ума сойти!.. И мои – семь…
В первый раз я попала на лекцию, которую вела Барбара Збыславовна, но и это не примирило меня с действительностью в «Иве». Институт снобов! Талант им тут нужен! А эти, из «ПриМы» пришли и наваляли талантливым по самое «не хочу»!
Я искренне жалела парня, которого ректор повел на расправу.
На его месте я тоже наваляла бы этим задавакам, мажорчикам, задирающим носы. Правильно считает ректор «ПриМы» - талант не главное. Главное – трудолюбие, усердие… Как в танце, когда одно движение шлифуешь тысячекратным повторением. И пусть есть кто-то выше тебя, красивее, ты все равно можешь сделать стрекосат лучше. Или… подтянуться пятьдесят раз…
- Краснова, вы какая-то задумчивая, - окликнула меня Барбара Збыславовна.
Я встрепенулась, и студенты тут же захихикали, чем разозлили меня до белых глаз.
- Сейчас мы попрактикуемся в превращениях, - продолжала Ягушевская, глядя на меня очень доброжелательно, но мне почудилась жалость, и я сразу подобралась, как для драки. – Мы будем практиковаться, а вы смотрите внимательно. Надеюсь, вы прочитали первые параграфы, которые пропустили?
- Угу, - угрюмо кивнула я, хотя ничего не читала.
Анчуткин услужливо подложил мне учебник, открыв его на нужной странице. Я была зла на него, но практическое упражнение по оборотничеству прочитала. Правда, мало поняла, но суть была в том, что каждый оборачивается по мере своих сил и сущности. Надо было «заглянуть в свое сердце, окунуться в свою душу и грянуться оземь». Глупость! Идиотизм даже!
Первым к кафедре вышел Царёв (кто бы сомневался!), поднес руки к лицу, повел ими перед собой (совсем как Ленка!) и кувыркнулся. Я не заметила, в какой момент, но вместо широкоплечего парня на полу вдруг оказалась крупная пестрая птица с хищным загнутым клювом.
- Чудесно, - похвалила Ягушевская. – Очень хорошо выполнено. Теперь полетайте перед нами, Царёв, и вернитесь в прежний облик.
Птица развернула метровые крылья,
К нам подсели остальные «корешки», я уже знала их всех – Маша Колокольчикова (та самая, которая вместо меня заплясала танец маленьких лебедей, зачарованная Царёвым), Света Зайцева (беленькая, пугливая, с чуть косящими глазами), Егор Сметанин (тоже белобрысый, но толстый и рыхлый, как дрожжевой блин). Анчуткин шумно восторгался моим умением прыгать через голову. А Егор смотрел с неприкрытой завистью и только вздыхал. Я подумала, что ему надо сбросить килограммов пятьдесят, чтобы сделать хотя бы десять отжиманий. Признаться, я не слишком радовалась компании аутсайдеров. Но «корешки» вели себя не в пример спокойнее «вершков», да и сами были поприятнее, чем Царёв и его мажористые дружки.
«Вершки» тоже подтянулись на улицу, ловя последнее октябрьское солнышко. Разумеется, все они кучковались вокруг Царёва, а он сидел на спинке скамейки с таким выражением лица, словно ему отдавили разом обе ноги.
Я уплетала вкусный бутерброд (на этот раз с копченым мясом и салатными листьями, сдобренными майонезом), и слушала восторги Анчуткина вполуха, поэтому первая заметила трех парней и одну девушку, которые подошли к металлической решетке, огораживавшей двор, со стороны улицы. Все четверо были одеты в форменные синие куртки с красными эмблемами на груди «ПМ», и посматривали на нас, словно затевали какую-то каверзу. Так же смотрел на меня Царёв, когда наигрывал на гуслях.
- А это кто? – спросила я у Анчуткина, кивнув в сторону синих курток, но он не успел ответить.
Парни и девушка вдруг взялись за руки и закружились – как детки малые, честное слово. Я фыркнула, потому что это было смешно, но в следующее мгновение из круга выметнулось черное облако, столбом поднялось в небо, рассыпая сполохи молний, и стало темно, как во время поздней осенней грозы.
А это и была гроза!
Дождь хлынул стеной – холодный, и капли были, как горошины.
Прикрывая головы, мы рванули в здание, но парни и девушка в синих куртках расцепили руки, и разбежались вдоль изгороды. Стоило им указать на кого-то из нас пальцем, как из тучи тут же вылетала молния и ударяла в землю, в каком-то шаге от нас. Молнии нарочно преграждали нам путь, не давая сбежать.
Колокольчикова визжала, как безумная, метаясь из стороны в сторону, а молнии так и били вокруг нее – синим курткам показался очень забавным ее страх.
Я смахнула с лица налипшие волосы и прижалась к стене, встав под «козырек» крыши. Словно в кошмарном сне я наблюдала, как мечутся первокурсники, пытаясь убежать от непогоды и молний, а один из парней в синей куртке вдруг крикнул, вжавшись лицом между прутьями решетки:
- Ну что, дрова? Не умеете так?!
Колокольчикова совсем обезумела, бегая по кругу и закрывая лицо сгибом локтя. Она орала не переставая, и я подумала, что так она быстрее попадет под молнию, но не двинулась с места, потому что была испугана не меньше, чем Машка. Я впервые видела такое явное и яркое проявление магии. А то, что это была магия – не составляло никаких сомнений!
Четверо в синих куртках бесновались по ту сторону изгороди, а мимо меня промчался Царёв – мокрый до нитки. Он прыгнул на Колокольчикову, повалил ее и подмял под себя, удерживая ее, пока она брыкалась и истошно вопила. Молнии били вокруг, и Царёв ткнул Колокольчикову лицом в землю, сердито крикнув: «Голову береги!».
- Сюда! Сюда! – услышала я вопли, а потом увидела, как Облачар распахнул двери с черного хода и машет рукой, подзывая студентов.
И «вершки», и «корешки» рванули в укрытие все вместе – уже не считаясь, у кого больше талантов, и у кого родители в попечительском совете «Ивы», а у кого – торгуют на Даниловском.
Я тоже хотела бежать, но в этот момент Облачар вдруг обмяк и повалился на землю, широко раскинув руки и ноги. Анчуткин успел перехватить дверь, пропуская студентов, которые бежали, не видя ничего вокруг. Но я не бежала, а продолжала стоять, и поэтому заметила больше, чем остальные – как от тела Облачара отделилось нечто призрачное, колыхаемое дождем, как полоса тумана… Что-то, похожее на туманного волка с желтыми горящими глазами и вздыбленной на загривке шерстью. Волк мягко прыгнул, взлетая над землей, и набросился на тучу, как на стадо овец, подбивая ее, заставляя сжаться.
Четверо за оградой смешались и снова сбежались вместе, схватившись за руки. Но молнии уже не били прицельно, и Царёв, перемазанный грязью до ушей, поволок к входу в здание института плачущую Колокольчикову.
Я осталась во дворе одна, если не считать призрачного волка, сгоняющего тучи, и перепугалась еще больше, чем когда вокруг были суматоха и беготня. Отлепившись от стены, я затрусила к двери, за которой уже скрылись Анчуткин, Царёв и остальные мои одноклассники. Тело Облачара лежало в луже, и дождь вовсю хлестал преподавателя по лицу, сбив очки, я задержалась, гадая – жив он или нет. Что-то блеснуло совсем рядом, и на расстоянии пары шагов от меня заплясал огненный шар, очень похожий на баскетбольный мяч в искрах, которым забавлялись Царёв и Козлов. Но этот шар был другим – он висел в воздухе, чуть подрагивая, и словно крадучись приближался ко мне. Из него вырывались оранжевые завитки – как хвостики, и они тоже подрагивали, будто в нетерпении.
Шаровая молния!..
Я застыла, боясь пошевелиться. Где-то я слышала, что шаровые молнии могут среагировать на движение и взорваться… или ударить того, кто двинется…
Огненный шар подплыл еще ближе и с шипением рассыпал искрами, которые не гасил даже дождь.
Что же мне делать?..
Ужасно хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть опасности, но я прекрасно понимала, что это не поможет. Опасность никуда не денется, и закрыть глаза – это не выход…
Тяжелая рука легла мне на плечо, и раздался голос ректора:
- Никаких резких движений. Не шевелись.
Глава 8
Не шевелись! Я не осмеливалась не то что кивнуть в знак того, что всё поняла, но даже дышать.
Ректор сделал шаг вперед, закрывая меня собой, а потом протянул правую руку к светящемуся шару – очень медленно, подставляя ладонь, словно ловил яблоко, падающее с ветки.
И шаровая молния спустилась в его руку доверчивым котенком. Мне показалось, она даже потерлась о его ладонь, распушившись искрами.
Это было удивительное зрелище – Кош Невмертич держит в руке молнию. Его горбоносое лицо осветилось снизу желтым неровным светом, еще больше заострив черты, и он показался мне древним, как всамделишный Кощей. А сколько ему лет, интересно?..
Он сказал, чтобы я не двигалась, и я старалась даже не дышать. Дождь поутих, ректор поднял руку повыше и легко подкинул молнию – как баскетбольный мяч на подаче. Огненный шар поплыл вверх, а ректор не опускал руку, будто прощально помахивая молнии вслед.
Когда она поравнялась с десятым этажом, превратившись в сияющий клубочек с хвостом-ниточкой, Невмертич вдруг резко взмахнул рукой, сжимая пальцы в кулак. Раздался приглушенный хлопок, меня на секунду ослепила вспышка, а когда я проморгалась – молния исчезла.
Ректор снова повел рукой, и небо прояснилось, тучи разошлись, и дождь совсем прекратился.
Призрачный волк спикировал на грудь Облачару и так махнул хвостом, что меня отнесло к стене воздушной волной. Волк исчез, а Облачар пошевелился и приподнялся, кряхтя и охая.
- Живой? – спросил Кош Невмертич.
Я заметила, что он берег правую руку – держал на весу, выпрямив пальцы.
- Живой, - охнул Облачар, вставая на ноги. – Вот сопляки! Устроили переполох… Вам руку не сильно обожгло?
- Терпимо, - коротко ответил ректор и строго посмотрел на меня. – Краснова, вы почему все еще здесь? Быстро в медчасть!
Я сорвалась с места пулей, но, закрывая дверь за собой, помедлила.
- Один вон там в кустах засел, - сказал Облачар, морщась и потирая шею.
- В кустах? – ректор повернулся к зарослям бузины вдоль изгороди и позвал: – Пожалуйте к нам, молодой человек. Побыстрее, побыстрее…
Кусты зашевелились, и оттуда выбрался растрепанный парень в синей форменной куртке с красной эмблемой на груди.
- Вот, значит, чему учат в «Прикладной магии»? – спросил Невмертич ровно. – Что ж, думаю, ваши родители будут в восторге, что вы так хорошо овладели грозовым заклинанием. Пройдемте со мной.
Он кивнул в сторону ворот и пошел первым, а парень потянулся за ним, странно дергаясь, как будто его тащили на невидимой веревке, а он этому изо всех сил сопротивлялся.
Облачар шумно встряхнулся – совсем, как собака и заворчал вполголоса про сопляков, испортивших хороший костюм. Я неслышно закрыла дверь, сделала шаг назад и налетела на Анчуткина, который все это время стоял за мной и видел и слышал то же самое, что я. Глаза его блестели даже в полутьме коридора.
- Потрясающе! – прошептал он, глядя невидящими глазами. – Держать шаровую молнию на ладони – вот это сила! Наверное, это второе заклинание Громобоя… Как же он его применяет? Как?! – он уставился на меня и сейчас очень походил на сумасшедшего ученого из мультфильма.
Но меня больше волновало другое.
- Куда он повел его? – спросила я. – В Особую тюрьму?
- Нет, - протянул Анчуткин, с трудом возвращаясь в реальную жизнь (хотя можно ли было назвать жизнь в «Иве» реальной?). – Для начала - в комитет магических разборок. Влетит пацану. Родителей вызовут, в личное дело нарушение внесут… Если еще пару раз такое повторит – там можно будет и про Особую тюрьму вопрос поднять, ведь волшебство ради баловства запрещено… Но в этот раз «приматы» и в самом деле слишком заигрались.
- Это были «приматы»?
- Ты же видела их куртки, - хмыкнул Анчуткин. – Вообще ничего не боятся, даже в форме пришли…
- Они называли нас «дровами», - вспомнила я.
- Ну да, они нас так называют – мол, мы все деревянные, раз в «Иве» обучаемся. Дрова.
- Но «Ива» - элитный институт… - я уже ничего не понимала.
- Элитный, - подтвердил Анчуткин. – Но не всем нравятся методы Коша Невмертича. В «ПриМе» больший упор делают именно на прикладную магию – ту, что можно использовать в быту. Например, они не изучают песнопения, потому что Морелли считает, что это никому не нужно – магия тонких вибраций. Есть гипноз, есть внушение, а музыка – это слишком узкая специальность, ею не каждый может овладеть. В нашей группе только Царёв и может… - он немного смутился, - ну, влиять музыкой… ты видела.
- То есть песнопения мы изучаем только ради Царёва? - процедила я сквозь зубы. – Чудесненько. А кто такой Морелли?
Мы поднимались по лестнице – мокрые насквозь, перепачканные грязью, но я почти не замечала этого, так мне хотелось разузнать побольше про то, что произошло.
- Кто такая, - поправил меня Анчуткин. – Ректор «ПриМы» - Марина Морелли. Она считает, что магией может овладеть каждый, при определенном усердии, и талант для этого вовсе не обязателен. А наш ректор считает, что главное – талант, - тут он ухмыльнулся так самодовольно, что я резко остановилась.
- А что ты ухмыляешься? – поинтересовалась я подозрительно. – Ты считаешь, это правильно? Про талант?
- Как же иначе? – он изумился так искренно, что я сморгнула, желая убедиться – настоящий ли Анчуткин стоял передо мной. – Талант – это главное. У кого нет таланта, тот не должен даже замахиваться на магию. Ты же видишь, что может получиться…
- Постой, - перебила я его. – А ты, значит, считаешь себя суперталантливым? У тебя сколько процентов волшебных сил? Десять? Пять?
Он смутился, снял очки, протер их краем мокрой толстовки, а потом опять напялил на нос.
- Вообще-то, у меня восемьдесят три процента, - сказал он добродушно.
- Класс «А»?.. – выдохнула я.
- Класс «А», - подтвердил он. – Но если честно, я в это не верю. И никто из нашей группы не верит. Но Кош Невмертич настаивает, чтобы я обучался по индивидуальной программе, поэтому меня сразу допустили в лабораторию и… и еще кое-куда.
Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя.
- И при классе «А» ты болтаешься среди «корешков»? – уточнила я, хотя и так все было понятно. Анчуткин был дважды неудачником – недотепой, который позволил собой помыкать «вершками», и обладателем высокого процента волшебной силы, которая никак пока себя не проявляла. И при всем при этом оказался снобом почище ректора, а это уже меняло мое к нему отношение. Очень нехорошо меняло. – Ну ты и балда, - сказала я и побежала вверх по лестнице.
- Василиса! – переполошился Анчуткин. – Ты обиделась? Но я тебе говорю, что никто не верит, что у меня восемьдесят три…
- Да пошел ты! – ответила я в сердцах.
Но пойти пришлось мне – в медчасть. Там нас осмотрели, переодели в сухое, и дали час, чтобы прийти в себя и выпить горячего чая с медом. У некоторых студентов были ожоги – небольшие, как у Царёва, которому обожгло ногу. Но он с гордостью показывал «вершкам» крохотное красное пятнышко повыше щиколотки и хвастался напропалую, как не испугался «приматов» и геройски спас Колокольчикову.
Все это не добавило мне доброго настроения, и на урок превращений я пришла злая, как собака – только и ждала, чтобы кого-нибудь укусить. Но Анчуткин сник и присмирел, и не допекал меня расспросами и разговорами про талантливую исключительность. Восемьдесят три процента!.. Это же с ума сойти!.. И мои – семь…
В первый раз я попала на лекцию, которую вела Барбара Збыславовна, но и это не примирило меня с действительностью в «Иве». Институт снобов! Талант им тут нужен! А эти, из «ПриМы» пришли и наваляли талантливым по самое «не хочу»!
Я искренне жалела парня, которого ректор повел на расправу.
На его месте я тоже наваляла бы этим задавакам, мажорчикам, задирающим носы. Правильно считает ректор «ПриМы» - талант не главное. Главное – трудолюбие, усердие… Как в танце, когда одно движение шлифуешь тысячекратным повторением. И пусть есть кто-то выше тебя, красивее, ты все равно можешь сделать стрекосат лучше. Или… подтянуться пятьдесят раз…
- Краснова, вы какая-то задумчивая, - окликнула меня Барбара Збыславовна.
Я встрепенулась, и студенты тут же захихикали, чем разозлили меня до белых глаз.
- Сейчас мы попрактикуемся в превращениях, - продолжала Ягушевская, глядя на меня очень доброжелательно, но мне почудилась жалость, и я сразу подобралась, как для драки. – Мы будем практиковаться, а вы смотрите внимательно. Надеюсь, вы прочитали первые параграфы, которые пропустили?
- Угу, - угрюмо кивнула я, хотя ничего не читала.
Анчуткин услужливо подложил мне учебник, открыв его на нужной странице. Я была зла на него, но практическое упражнение по оборотничеству прочитала. Правда, мало поняла, но суть была в том, что каждый оборачивается по мере своих сил и сущности. Надо было «заглянуть в свое сердце, окунуться в свою душу и грянуться оземь». Глупость! Идиотизм даже!
Первым к кафедре вышел Царёв (кто бы сомневался!), поднес руки к лицу, повел ими перед собой (совсем как Ленка!) и кувыркнулся. Я не заметила, в какой момент, но вместо широкоплечего парня на полу вдруг оказалась крупная пестрая птица с хищным загнутым клювом.
- Чудесно, - похвалила Ягушевская. – Очень хорошо выполнено. Теперь полетайте перед нами, Царёв, и вернитесь в прежний облик.
Птица развернула метровые крылья,
