лихорадки, перенесённой внутриутробно, – если выкатить на экран терминала паранормальные сканы и тщательно, не доверяя алгоритмам медицинской нейросети, рассмотреть их самой, то какого-то общего рисунка не получишь. Провалы, свидетельствующие о наличии прогерии, могут быть где угодно. Где угодно! Никакой конкретной привязки, никакой системы, ничего.
Вот пневмонии, даже самые запущенные, – красота, такие чёткие пики, и протокол паранормального воздействия прост и ясен, как пень. Переломы – тоже… нет, я не скажу, что пустячок, но по сравнению с прогериями!
А эта дрянь… хоть головой о стенку бейся. И бьются. И пытаются. Влезают в коррекцию, не справляются, получают паранормальный срыв, и – стремительное старение, летальный исход.
То немногое, что паранормальная медицина могла на сегодня делать без относительного риска потерять в процессе исцеления врача, оплачено такими потерями, что волосы дыбом, стоит только прогнать в памяти имена.
Поэтому прогерии категорически запрещены к паранормальным коррекциям практически везде. Кроме тех, у кого, как у меня, есть допуск. И то, работать самостоятельно я не имела права. За последнюю коррекцию Нохораи в полицейском участке я, между прочим, получила разбирательство. Еле убедила, что другого выхода не было. Не верили до последнего.
Помню, обозлилась, и предложила заглянуть ко мне в мозги. А они ожидаемо уцепились за моё предложение.
Ненавижу ментальные сканы!
Но надо было думать, как адаптировать лечение Нохораи к аналогичным случаям. На Радуару зеркальная лихорадка не добралась, а местные прогерии всё-таки существенно отличались от Нохораиной. Куда тут двигаться, что делать, а главное – как?
Тупик.
Мне не хватало знаний, мне не хватало ума, мне не хватало опыта. Сила – да, была. Дурная, в огромном объёме. А толку… Куда её применить? Как приложить? По какому протоколу? Чтобы не навредить…
… Я вышла из смотровой, первичные сканы – рутина. Плановые коррекции стояли в графике во второй половине дня; ничего экстраординарного, так, поддержать квалификацию: четыре пациента с переломами – мальчишки любят ломать себе руки-ноги-шеи, где бы те мальчишки ни жили и к какой бы расе не принадлежали, естественные роды под паранормальным надзором, рак.
В холле взяла себе кофе, обычный, без добавок, полагающихся мне как носителю паранорму психокинетического спектра. Тот кофе хлебать буду вечером, после рабочего дня. Сейчас смысла не было.
Они стояли у окна. Держась за руки. Кожа в клеточку – Линда Римануой. А у мужчины – длинные розовые волосы. Спиной ко мне стояли, не увидели, да, наверное, стены начни рушиться вокруг – тоже не увидели бы. Эти взгляды друг на друга, молчание, обнимавшее обоих, всё с ними было ясно.
Я слишком хорошо помнила, как это бывает между двоими. Нервом, кожей, сердцем, – и без остатка, до самого дна души. Ну…
Оставалось только порадоваться за доктора Шелёпина и доктора Римануой. И нечего, нечего вот завидовать, и реветь нечего, и вообще!
Я залпом проглотила горячий кофе и не почувствовала ожога. Сунула кружку в отверстие мусоросжигателя, и ушла.
Конференция «Врачи без границ» началась через неделю. И через минуту закончилась. Не только для меня – вообще. Всё, что я помню – темноту и провал сразу же после включения в общее инфополе. Как мне потом объяснила полковник Шанвирмиснопи – в работу конференции было проведено стороннее вмешательство. Враг – понятно, какой! – попытался получить доступ к инфосфере Земной Федерации, и ему почти удалось. Почти. Атака захлебнулась: у врага не оказалось должного опыта в ментальных поединках, а у перворанговых телепатов Федерации и Альянса был.
Обе инфосферы спасло только то, что для конференции специально выделено было максимально изолированное от материнских информационное поле. Поэтому последствия удара приняли на себя только те, кто был в него вовлечён… в прямой зависимости от ранга: чем выше, тем необратимее. Атака шла прежде всего на Земную Федерацию, поэтому телепаты Альянса пострадали меньше.
Они сумели собраться, и оказать ментальную поддержку тем из федералов, кому её можно было оказать; теперь им предстояло жить дальше в телепатической локали Альянса (в общую инфосферу, ясное дело, если когда-нибудь допустят, то далеко не сразу). Но многие просто погибли. Не только военные, обеспечивавшие безопасность, такие, как полковник Шанвирмиснови, но мирные граждане, врачи, учёные, сопровождающие.
И есть ещё такое понятие, как отложенная ментальная травма. Когда последствия телепатического удара проявляются спустя длительное время. Через год. Через два. В особых случаях, даже и через пять.
В общей сложности, после обрыва инфолокали, отведённой под конференцию, погибло от десяти до двенадцати с половиной телепатов только со стороны Земной Федерации. Потери у Радуарского Альянса были меньше…
В глобальных масштабах не так уж и много, верно?
Но работа над созданием паранормальных коррекций детских прогерий была отброшена назад на многие годы. Уникальный протокол лечения Нохораи, с которым я собиралась выступить перед объединённым медицинским сообществом Федерации и Альянса, – потеряли безвозвратно. Я просила, я умоляла вытащить его из моей памяти, и готова была ради этого на череду ментальных сканов какой угодно глубины погружения… моим просьбам вняли, но ничего не получилось. Ни у телепатов Альянса, ни у телепатов Федерации.
Я не знаю, как я выжила. Был момент, и не один, когда я чётко понимала, что схожу с ума и вот-вот сойду с него окончательно и бесповоротно. Когда всё закончилось и более-менее устоялось, я с удивлением поняла, что я – всё ещё я, и я живу.
И что прошло всего-то навсего четверо суток. Четверо стандартных радуарских суток. Двадцать семь на четыре – сто восемь часов. Ни о чём, – с точки зрения Вечности.
Но я осталась одна. Совсем одна. Если бы я только не распробовала солнечный вкус инфосферы! Если бы не представляла себе, каково это, когда ты не одна, когда с тобой рядом – все телепаты Федерации, и ты с ними, и вы вместе – единое целое…
Инфосфера даёт сильнейшее привыкание. Стоит только попасть туда один раз, и ты меняешься безвозвратно, меняешься навсегда, и невероятно трудно вновь возвращаться в съёжившийся до размера одного – единственного – своего! – сознания мир. Я теперь понимала, почему при обрыве связи с инфосферой погибают перворанговые. У них интеграция глубже, они вовлечены сильнее, и… и я вообще плохо представляла себе, что происходит с ними в такой момент. То же, что и со мной, только возведённое в бесконечную степень? Во много раз хуже, наверняка.
Полковник Шанвирмиснопи выжила. Удивительно, само по себе. Огромная редкость, когда перворанговые сохраняют разум при внезапном обрыве инфополя…
Навестила меня в больнице. Я там все эти четыре дня провела. Под надзором доктора Шелёпина. Радуарцы пострадали меньше… впрочем, об этом я уже говорила.
– Жить хотела, – криво усмехнулась гентбарка в ответ на мой недоуменный взгляд.
У неё уже не было значка первого ранга на воротничке, и выглядела она, как восставшая из гроба тень самой себя. Но, видно, оно не помешало ей остаться на службе. И я удивилась: как? Как?! Первый ранг.
– Повезло, – усмехнулась она, словно, как прежде, могла читать мои мысли.
А впрочем, потеря связи с инфосферой не блокирует паранорму. Если хочешь – восстанавливаешься, редкие случаи, но бывает, бывает. Если не хочешь, тебе ставят надзор. Чтобы не пользовалась паранормой, нарушая права нетелепатов. А с другими телепатами, пусть даже инфосферными, общаться можешь, почему бы нет.
– Повезло, что верификация прошла до обрыва, – пояснила Шанвирмиснови. – И… нас тренируют. Самое сложное – продержаться первые четыре минуты, а дальше уже – проще. Относительно.
Я поняла её. Высшие телепаты живут, расплескивая своё сознание на множество параллельных потоков. Чем выше ранг, тем выше потоков поддерживает мозг. У перворанговых загрузка нейронных связей может достигать тридцати и даже тридцати пяти процентов от общего объёма. Каждые три минуты, – а иной раз даже чаще, – происходит верификация – сознание собирается в единое целое, а затем разбивается на параллели снова. Вот почему так опасен обрыв, вот отчего высшие при таком обрыве почти не выживают. А ну-ка, попробуй удержи себя в разуме, если от тебя осталась всего одна двадцатая часть!
Как плохо и как больно жить вне инфосферы после того, как к ней приобщилась, я сейчас испытывала на собственной шкуре сама. А ведь сколько там у меня опыта-то набралось… дней сорок, не больше.
В моей палате было огромное окно. От пола до потолка, по моде того времени, когда строилось это здание, да и весь центр Олегопетровска, если на то пошло. За окном плыли лиловые сумерки долгого весеннего вечера. Между жилыми комплексами и госпиталем простирался обширный парк, моя палата находилась на верхних этажах, вид из окна открывался отличный. Сумеречное небо, ало-коричневый закат, кипящая далеко, почти у самого горизонта, городская жизнь. Несколько скоростных воздушных трасс, одна закручена восьмёрками развязок… Чужое небо. Чужая жизнь.
Гентбарка вдруг положила узкую трёхпалую ладошку мне на запястье, и я вздрогнула: жёсткое сухое прикосновение, мурашки по коже, непроизвольно включилась паранормальная диагностика на отдалённое будущее и там я увидела смерть, метаморфоз, смерть… Но Шанвирмиснови ничего не почувствовала.
– Энн, – сказала она, подаваясь вперёд, глаза её лихорадочно блестели, – только, прошу вас, не начинайте угрызать себя! Да, атака прошла через вас – я должна, должна была предвидеть! – но виноват Кетам Лилайон, не вы. Это он на пару со своей подручной Шокквальскирп изуродовал вам личностную матрицу, это он привёз вас сюда, это всё он… он… – она медленно сжала кулак. – Я его найду! Поймаю! Заставлю рыдать кровавыми слезами! За себя, за вас, за всех, кто погиб или пострадал из-за него!
В её голосе и взгляде пробилось фанатичное безумие. И я внезапно поняла, как она сумела сохранить себя при обрыве связи с инфосферой. На ярости вот этой вот дикой, на желании отомстить врагу. Любому телепату нужен стержень, вокруг которого собирается личность, я только-только начинала выстраивать его, а у Шанвирмиснови таким стержнем стала её служба. И личная ненависть к врагу, задолжавшему ей так много.
На месте Лилайона я бы уже начала подбирать похоронную музыку.
Шанвирмиснови его сожрёт. Сожрёт!
Все за те же четыре дня, пока я собирала себя из осколков снова, на планетах Альянса шла мобилизация, военно-космические флоты приводились в шестичасовую готовность, посольства Оллирейна закрывались, все оллирейнские граждане подлежали безоговорочной депортации, кто не понимал доброго слова, получал недоброе, в лице суровых личностей с табельным оружием и предписанием стрелять на поражение при любом случае неповиновения.
Радуарский Альянс входил в войну на стороне Земной Федерации…
Посол Джонсон погибла, как и большинство перворанговых. На её место прибыл Антон Антонов… и у нас с ним как-то сразу всё не сложилось. Когда я переступила порог кабинета и поймала его ледяной взгляд, я сразу поняла, что меня ждёт: ничего хорошего.
Антонов, впрочем, был вежлив. Зубодробительно вежлив, я бы сказала. Тщательно отмерил слова:
– Все обвинения с вас сняты, доктор Ламберт.
Ещё бы они были не сняты! После дикого числа перекрёстных ментальных сканов!
– Вы можете остаться на планете или покинуть её, – как пожелаете сами.
Тоже неплохо. На самом деле, запрет на вылет за пределы орбиты неприятен просто фактом своего наличия. Многие ведь так и живут, от рождения до смерти, под синим колпаком гравитационного колодца. Им не нужны дальние перелёты: хватает забот на поверхности. И я бы жила, почему бы и нет. Работала бы в госпитале, замуж потом вышла бы… дети… внуки с правнуками… ученики… старость безбедная…
– Что же касается вашего прошения о восстановлении в инфосфере: нет.
– Почему? – не сдержалась я. – Меня же проверили!
– Есть шанс, – мягко сказал он, и взбесил этой мягкостью мгновенно, до белых глаз, – что структуры, отработавшие попытку вторжения извне в начале конференции, перешли в спящий режим и поэтому отследить их сейчас мы не можем. Но не можем так же и рисковать, восстанавливая вам ранг, доктор Ламберт. В любой момент может начаться новая атака. Ставки слишком высоки, чтобы в это можно было бы сыграть, не опасаясь существенных потерь. Поэтому – нет, доктор Ламберт.
– Но, может быть, потом, когда-нибудь… – я замолчала, осознав, насколько жалко, противно, по-детски тоненько звучит мой собственный голос.
– Никогда, доктор Ламберт. Приносим извинения. Но – никогда.
Я наткнулась на это «никогда» как на гранитную скалу – с разлёта. Когда несёшься по заснеженному склону горы на доске и внезапно срываешься с трассы, и летишь, летишь прямо на камни и о них разбиваешься. Потом – больница, переломы, и все остальные тридцать четыре, связанных с восстановлением, счастья. Медицинские процедуры не созданы для восторга, что ни говори. Но сам момент того, давнего, впечатывания в камень, он точно такой же, как нынешнее антоновское «никогда». Лицом в гранит. И даже боли нет, сознание успевает погаснуть раньше.
Я кивнула, поблагодарила и ушла. От посольства к медицинскому городку пошла пешком, нарочно не стала брать машину. Пешком, между пирамидальными кварталами радуарской застройки: огромные усечённые конусы террасами поднимались к небу, на террасах кипела жизнь, в небе над головой в попахивающей озоном тишине неслись транспортные потоки… Хорошая изоляция у трасс, ничего не скажешь…
Поняла, что свернула не туда, когда почувствовала под ногами песок. Другая сторона длинного озера: медицинский городок оказался прямо напротив меня. За громадным водным зеркалом, почти у горизонта. Хоть влево иди, хоть вправо – расстояние всё то же. Немаленькое!
Вызвать машину я всегда успею. Пошла влево…
… Она возникла внезапно, перед самым носом. Клянусь, секунду назад её тут ещё не было! Огромная – по колено высотой – чёрная звезда с острыми кристаллическими лучами во все стороны. Я поневоле попятилась: испугаешься, внезапно очутившись один на один с такой штукой!
Что это? Уборочный робот, боевой дрон? Кто послал его? Неужели у Лилайона хватило наглости… и отсутствия совести… Гнев ворохнулся во мне тяжёлой чёрной волной.
– Не бойтесь, – сказал над ухом знакомый голос. – Это Звёздочка. Мой эмпат-партнёр.
Губернатор Шихралиа. Безупречная, как всегда. Белый, с жемчужными переливами, костюм, бордовый, в изысканную тонкую клеточку жакет.
– Она – вуиски, – чуть усмехаясь, пояснила женщина. – Вуиски – третья раса Альянса.
– Я смотрела видео, – сказала я, надо же было что-то сказать! – Они там не такие… они большие…
– Звёздочка – ещё ребёнок, – снисходительно пояснила губернатор и просвистела что-то, очень мелодичное.
Чёрная звезда ответила длинной трелью, стронулась с места и вдруг вонзилась в воду, подняв громадный пласт воды.
Я слишком поздно сообразила, что за этим последует! Но паранорма среагировала сама: вода стекла по невидимому щиту, моей одежды не коснулось ни капли.
– Любопытный приём, – отметила Шихралиа. – Вряд ли вас учили этому в вашем медицинском колледже…
Вот пневмонии, даже самые запущенные, – красота, такие чёткие пики, и протокол паранормального воздействия прост и ясен, как пень. Переломы – тоже… нет, я не скажу, что пустячок, но по сравнению с прогериями!
А эта дрянь… хоть головой о стенку бейся. И бьются. И пытаются. Влезают в коррекцию, не справляются, получают паранормальный срыв, и – стремительное старение, летальный исход.
То немногое, что паранормальная медицина могла на сегодня делать без относительного риска потерять в процессе исцеления врача, оплачено такими потерями, что волосы дыбом, стоит только прогнать в памяти имена.
Поэтому прогерии категорически запрещены к паранормальным коррекциям практически везде. Кроме тех, у кого, как у меня, есть допуск. И то, работать самостоятельно я не имела права. За последнюю коррекцию Нохораи в полицейском участке я, между прочим, получила разбирательство. Еле убедила, что другого выхода не было. Не верили до последнего.
Помню, обозлилась, и предложила заглянуть ко мне в мозги. А они ожидаемо уцепились за моё предложение.
Ненавижу ментальные сканы!
Но надо было думать, как адаптировать лечение Нохораи к аналогичным случаям. На Радуару зеркальная лихорадка не добралась, а местные прогерии всё-таки существенно отличались от Нохораиной. Куда тут двигаться, что делать, а главное – как?
Тупик.
Мне не хватало знаний, мне не хватало ума, мне не хватало опыта. Сила – да, была. Дурная, в огромном объёме. А толку… Куда её применить? Как приложить? По какому протоколу? Чтобы не навредить…
… Я вышла из смотровой, первичные сканы – рутина. Плановые коррекции стояли в графике во второй половине дня; ничего экстраординарного, так, поддержать квалификацию: четыре пациента с переломами – мальчишки любят ломать себе руки-ноги-шеи, где бы те мальчишки ни жили и к какой бы расе не принадлежали, естественные роды под паранормальным надзором, рак.
В холле взяла себе кофе, обычный, без добавок, полагающихся мне как носителю паранорму психокинетического спектра. Тот кофе хлебать буду вечером, после рабочего дня. Сейчас смысла не было.
Они стояли у окна. Держась за руки. Кожа в клеточку – Линда Римануой. А у мужчины – длинные розовые волосы. Спиной ко мне стояли, не увидели, да, наверное, стены начни рушиться вокруг – тоже не увидели бы. Эти взгляды друг на друга, молчание, обнимавшее обоих, всё с ними было ясно.
Я слишком хорошо помнила, как это бывает между двоими. Нервом, кожей, сердцем, – и без остатка, до самого дна души. Ну…
Оставалось только порадоваться за доктора Шелёпина и доктора Римануой. И нечего, нечего вот завидовать, и реветь нечего, и вообще!
Я залпом проглотила горячий кофе и не почувствовала ожога. Сунула кружку в отверстие мусоросжигателя, и ушла.
ГЛАВА 4
Конференция «Врачи без границ» началась через неделю. И через минуту закончилась. Не только для меня – вообще. Всё, что я помню – темноту и провал сразу же после включения в общее инфополе. Как мне потом объяснила полковник Шанвирмиснопи – в работу конференции было проведено стороннее вмешательство. Враг – понятно, какой! – попытался получить доступ к инфосфере Земной Федерации, и ему почти удалось. Почти. Атака захлебнулась: у врага не оказалось должного опыта в ментальных поединках, а у перворанговых телепатов Федерации и Альянса был.
Обе инфосферы спасло только то, что для конференции специально выделено было максимально изолированное от материнских информационное поле. Поэтому последствия удара приняли на себя только те, кто был в него вовлечён… в прямой зависимости от ранга: чем выше, тем необратимее. Атака шла прежде всего на Земную Федерацию, поэтому телепаты Альянса пострадали меньше.
Они сумели собраться, и оказать ментальную поддержку тем из федералов, кому её можно было оказать; теперь им предстояло жить дальше в телепатической локали Альянса (в общую инфосферу, ясное дело, если когда-нибудь допустят, то далеко не сразу). Но многие просто погибли. Не только военные, обеспечивавшие безопасность, такие, как полковник Шанвирмиснови, но мирные граждане, врачи, учёные, сопровождающие.
И есть ещё такое понятие, как отложенная ментальная травма. Когда последствия телепатического удара проявляются спустя длительное время. Через год. Через два. В особых случаях, даже и через пять.
В общей сложности, после обрыва инфолокали, отведённой под конференцию, погибло от десяти до двенадцати с половиной телепатов только со стороны Земной Федерации. Потери у Радуарского Альянса были меньше…
В глобальных масштабах не так уж и много, верно?
Но работа над созданием паранормальных коррекций детских прогерий была отброшена назад на многие годы. Уникальный протокол лечения Нохораи, с которым я собиралась выступить перед объединённым медицинским сообществом Федерации и Альянса, – потеряли безвозвратно. Я просила, я умоляла вытащить его из моей памяти, и готова была ради этого на череду ментальных сканов какой угодно глубины погружения… моим просьбам вняли, но ничего не получилось. Ни у телепатов Альянса, ни у телепатов Федерации.
Я не знаю, как я выжила. Был момент, и не один, когда я чётко понимала, что схожу с ума и вот-вот сойду с него окончательно и бесповоротно. Когда всё закончилось и более-менее устоялось, я с удивлением поняла, что я – всё ещё я, и я живу.
И что прошло всего-то навсего четверо суток. Четверо стандартных радуарских суток. Двадцать семь на четыре – сто восемь часов. Ни о чём, – с точки зрения Вечности.
Но я осталась одна. Совсем одна. Если бы я только не распробовала солнечный вкус инфосферы! Если бы не представляла себе, каково это, когда ты не одна, когда с тобой рядом – все телепаты Федерации, и ты с ними, и вы вместе – единое целое…
Инфосфера даёт сильнейшее привыкание. Стоит только попасть туда один раз, и ты меняешься безвозвратно, меняешься навсегда, и невероятно трудно вновь возвращаться в съёжившийся до размера одного – единственного – своего! – сознания мир. Я теперь понимала, почему при обрыве связи с инфосферой погибают перворанговые. У них интеграция глубже, они вовлечены сильнее, и… и я вообще плохо представляла себе, что происходит с ними в такой момент. То же, что и со мной, только возведённое в бесконечную степень? Во много раз хуже, наверняка.
Полковник Шанвирмиснопи выжила. Удивительно, само по себе. Огромная редкость, когда перворанговые сохраняют разум при внезапном обрыве инфополя…
Навестила меня в больнице. Я там все эти четыре дня провела. Под надзором доктора Шелёпина. Радуарцы пострадали меньше… впрочем, об этом я уже говорила.
– Жить хотела, – криво усмехнулась гентбарка в ответ на мой недоуменный взгляд.
У неё уже не было значка первого ранга на воротничке, и выглядела она, как восставшая из гроба тень самой себя. Но, видно, оно не помешало ей остаться на службе. И я удивилась: как? Как?! Первый ранг.
– Повезло, – усмехнулась она, словно, как прежде, могла читать мои мысли.
А впрочем, потеря связи с инфосферой не блокирует паранорму. Если хочешь – восстанавливаешься, редкие случаи, но бывает, бывает. Если не хочешь, тебе ставят надзор. Чтобы не пользовалась паранормой, нарушая права нетелепатов. А с другими телепатами, пусть даже инфосферными, общаться можешь, почему бы нет.
– Повезло, что верификация прошла до обрыва, – пояснила Шанвирмиснови. – И… нас тренируют. Самое сложное – продержаться первые четыре минуты, а дальше уже – проще. Относительно.
Я поняла её. Высшие телепаты живут, расплескивая своё сознание на множество параллельных потоков. Чем выше ранг, тем выше потоков поддерживает мозг. У перворанговых загрузка нейронных связей может достигать тридцати и даже тридцати пяти процентов от общего объёма. Каждые три минуты, – а иной раз даже чаще, – происходит верификация – сознание собирается в единое целое, а затем разбивается на параллели снова. Вот почему так опасен обрыв, вот отчего высшие при таком обрыве почти не выживают. А ну-ка, попробуй удержи себя в разуме, если от тебя осталась всего одна двадцатая часть!
Как плохо и как больно жить вне инфосферы после того, как к ней приобщилась, я сейчас испытывала на собственной шкуре сама. А ведь сколько там у меня опыта-то набралось… дней сорок, не больше.
В моей палате было огромное окно. От пола до потолка, по моде того времени, когда строилось это здание, да и весь центр Олегопетровска, если на то пошло. За окном плыли лиловые сумерки долгого весеннего вечера. Между жилыми комплексами и госпиталем простирался обширный парк, моя палата находилась на верхних этажах, вид из окна открывался отличный. Сумеречное небо, ало-коричневый закат, кипящая далеко, почти у самого горизонта, городская жизнь. Несколько скоростных воздушных трасс, одна закручена восьмёрками развязок… Чужое небо. Чужая жизнь.
Гентбарка вдруг положила узкую трёхпалую ладошку мне на запястье, и я вздрогнула: жёсткое сухое прикосновение, мурашки по коже, непроизвольно включилась паранормальная диагностика на отдалённое будущее и там я увидела смерть, метаморфоз, смерть… Но Шанвирмиснови ничего не почувствовала.
– Энн, – сказала она, подаваясь вперёд, глаза её лихорадочно блестели, – только, прошу вас, не начинайте угрызать себя! Да, атака прошла через вас – я должна, должна была предвидеть! – но виноват Кетам Лилайон, не вы. Это он на пару со своей подручной Шокквальскирп изуродовал вам личностную матрицу, это он привёз вас сюда, это всё он… он… – она медленно сжала кулак. – Я его найду! Поймаю! Заставлю рыдать кровавыми слезами! За себя, за вас, за всех, кто погиб или пострадал из-за него!
В её голосе и взгляде пробилось фанатичное безумие. И я внезапно поняла, как она сумела сохранить себя при обрыве связи с инфосферой. На ярости вот этой вот дикой, на желании отомстить врагу. Любому телепату нужен стержень, вокруг которого собирается личность, я только-только начинала выстраивать его, а у Шанвирмиснови таким стержнем стала её служба. И личная ненависть к врагу, задолжавшему ей так много.
На месте Лилайона я бы уже начала подбирать похоронную музыку.
Шанвирмиснови его сожрёт. Сожрёт!
Все за те же четыре дня, пока я собирала себя из осколков снова, на планетах Альянса шла мобилизация, военно-космические флоты приводились в шестичасовую готовность, посольства Оллирейна закрывались, все оллирейнские граждане подлежали безоговорочной депортации, кто не понимал доброго слова, получал недоброе, в лице суровых личностей с табельным оружием и предписанием стрелять на поражение при любом случае неповиновения.
Радуарский Альянс входил в войну на стороне Земной Федерации…
Посол Джонсон погибла, как и большинство перворанговых. На её место прибыл Антон Антонов… и у нас с ним как-то сразу всё не сложилось. Когда я переступила порог кабинета и поймала его ледяной взгляд, я сразу поняла, что меня ждёт: ничего хорошего.
Антонов, впрочем, был вежлив. Зубодробительно вежлив, я бы сказала. Тщательно отмерил слова:
– Все обвинения с вас сняты, доктор Ламберт.
Ещё бы они были не сняты! После дикого числа перекрёстных ментальных сканов!
– Вы можете остаться на планете или покинуть её, – как пожелаете сами.
Тоже неплохо. На самом деле, запрет на вылет за пределы орбиты неприятен просто фактом своего наличия. Многие ведь так и живут, от рождения до смерти, под синим колпаком гравитационного колодца. Им не нужны дальние перелёты: хватает забот на поверхности. И я бы жила, почему бы и нет. Работала бы в госпитале, замуж потом вышла бы… дети… внуки с правнуками… ученики… старость безбедная…
– Что же касается вашего прошения о восстановлении в инфосфере: нет.
– Почему? – не сдержалась я. – Меня же проверили!
– Есть шанс, – мягко сказал он, и взбесил этой мягкостью мгновенно, до белых глаз, – что структуры, отработавшие попытку вторжения извне в начале конференции, перешли в спящий режим и поэтому отследить их сейчас мы не можем. Но не можем так же и рисковать, восстанавливая вам ранг, доктор Ламберт. В любой момент может начаться новая атака. Ставки слишком высоки, чтобы в это можно было бы сыграть, не опасаясь существенных потерь. Поэтому – нет, доктор Ламберт.
– Но, может быть, потом, когда-нибудь… – я замолчала, осознав, насколько жалко, противно, по-детски тоненько звучит мой собственный голос.
– Никогда, доктор Ламберт. Приносим извинения. Но – никогда.
Я наткнулась на это «никогда» как на гранитную скалу – с разлёта. Когда несёшься по заснеженному склону горы на доске и внезапно срываешься с трассы, и летишь, летишь прямо на камни и о них разбиваешься. Потом – больница, переломы, и все остальные тридцать четыре, связанных с восстановлением, счастья. Медицинские процедуры не созданы для восторга, что ни говори. Но сам момент того, давнего, впечатывания в камень, он точно такой же, как нынешнее антоновское «никогда». Лицом в гранит. И даже боли нет, сознание успевает погаснуть раньше.
Я кивнула, поблагодарила и ушла. От посольства к медицинскому городку пошла пешком, нарочно не стала брать машину. Пешком, между пирамидальными кварталами радуарской застройки: огромные усечённые конусы террасами поднимались к небу, на террасах кипела жизнь, в небе над головой в попахивающей озоном тишине неслись транспортные потоки… Хорошая изоляция у трасс, ничего не скажешь…
Поняла, что свернула не туда, когда почувствовала под ногами песок. Другая сторона длинного озера: медицинский городок оказался прямо напротив меня. За громадным водным зеркалом, почти у горизонта. Хоть влево иди, хоть вправо – расстояние всё то же. Немаленькое!
Вызвать машину я всегда успею. Пошла влево…
… Она возникла внезапно, перед самым носом. Клянусь, секунду назад её тут ещё не было! Огромная – по колено высотой – чёрная звезда с острыми кристаллическими лучами во все стороны. Я поневоле попятилась: испугаешься, внезапно очутившись один на один с такой штукой!
Что это? Уборочный робот, боевой дрон? Кто послал его? Неужели у Лилайона хватило наглости… и отсутствия совести… Гнев ворохнулся во мне тяжёлой чёрной волной.
– Не бойтесь, – сказал над ухом знакомый голос. – Это Звёздочка. Мой эмпат-партнёр.
Губернатор Шихралиа. Безупречная, как всегда. Белый, с жемчужными переливами, костюм, бордовый, в изысканную тонкую клеточку жакет.
– Она – вуиски, – чуть усмехаясь, пояснила женщина. – Вуиски – третья раса Альянса.
– Я смотрела видео, – сказала я, надо же было что-то сказать! – Они там не такие… они большие…
– Звёздочка – ещё ребёнок, – снисходительно пояснила губернатор и просвистела что-то, очень мелодичное.
Чёрная звезда ответила длинной трелью, стронулась с места и вдруг вонзилась в воду, подняв громадный пласт воды.
Я слишком поздно сообразила, что за этим последует! Но паранорма среагировала сама: вода стекла по невидимому щиту, моей одежды не коснулось ни капли.
– Любопытный приём, – отметила Шихралиа. – Вряд ли вас учили этому в вашем медицинском колледже…
