– Все, – последовал ответ, – хотят жить. Но не все выживают.
Йеллен потеряла дар речи, и только хватала ртом холодный воздух, при этом не забывая бежать следом за невозможным типом.
– Сюда.
По крутому склону они ссыпались вниз. Блеснула в призрачном свете с небес тонкая полоса воды. Здесь бежала крохотная вонючая речка. Слив нечистот, скорее всего. Запах был… Волосы сами свернулись колечками, но Йеллен внезапно поняла замысел своего спутника.
Дивные ароматы дерьма напрочь отобьют нюх у тех, кто доверял не только телепатии, но и обонянию тоже.
Йеллен задохнулась от бешеного гнева.
Незнакомец знал путь к спасению – через поток нечистот, способный отбить любой запах даже от того, кто не умеет останавливать потоотделение или умеет делать это скверно. Никто не собирался никого бросать. Просто захотелось показать, кто тут главный. Принудить к подчинению – через страх за собственную жизнь. Реальный такой, отменно жуткий ужас перед поганой гибелью на клыках обозлённых степняков. Слишком уж нечистая смерть, чтобы отмахнуться от неё с презрением. Живьём же разорвут! Тёплую ещё сожрут!
Мерзавец!
– Тихо! Мысли в прах!
Йеллен вжалась в склизкий, пропахшей всё тем же дерьмом, склон. Первый ментальный урок от матери, весьма действенный, если надо прятаться на планете, заселённой телепатами, причём прятаться качественно.
Размазать, растереть все мысли, все чувства, вплоть до утраты собственного «я»…
Ночь. Льющийся сверху небесный свет. Нечистый ручеёк… пустота.
Пустота
И визгливая толпа убийц с воем и лаем проносится мимо. Несутся с одного берега на другой взмыленные упитанные тела – сплошные литые мышцы. Клыки взблескивают в ночном свете, летит из пастей клочковатая пена, мощные когти взрывают землю и комья летят назад… назад…
Что чувствует кусок фекалий, когда плывёт вниз по течению? Ничего.
– Я не кусок дерьма, – злобно высказалась Йеллен.
– Стой! Стоять, кому сказал!
Но она уже шагнула вперёд, не обращая внимания на холодную грязь, противно хлюпнувшую под ногами.
Ненавижу! Шелудивые твари! Как вы посмели начать загонную охоту на дочь Старшей ветви великого родового Древа Иланрао?!
Преследователям понадобилось время, чтобы с разгону остановиться и развернуться на добычу. Их вой взвился до небес, торжествующий, бешеный.
Поймать. Разорвать. Сожрать живьём! Тьма, которая велит, собиралась мстить за отрубленный у древнего капища хвост.
Йеллен упёрла руки в бока. Ярость переполняла её, ни с чем не сравнимая, до этого момента никогда ещё не виданная.
В голову ударило давнее воспоминание из наследственной памяти. Как она – её старший предок по прямой линии! – стояла на мостике флагмана…
Орбитальная бомбардировка. Приказ «девять-одиннадцать-сто»!
И бело-сине-зелёный, разводами, бок планеты вспух грибами бесчисленных разрывов.
Одновременно же она видела ту же самую атаку с поверхности. Кто-то из прямых предков находился там… и ему как-то удалось спасти, иначе его память не оживала бы сейчас с такой яростью в правнучке.
Море огня, будто солнце сошло с неба и начало пожирать земную твердь…
Победный вой оборвался, сменившись тоскливым скулежом подыхающих в корчах врагов. Всё живое Планеты в той или иной степени обладало телепатической восприимчивостью, и наиболее развита она была в зверолюдях, стоявших на первой ступени лестницы разума.
Ментальное единство, позволявшее им выживать среди таких же, как они, примитивных менталистов, из преимущества превратилось в их погибель.
Йеллен не сомневалась в том, что увидит, когда всё закончится: вздутые от жестоких ожогов мёртвые тела. Телепатия и психосоматика, никаких чудес. Девушка видела подобное не раз. Наука родителей, неоднократно спасавшихся именно таким способом от жестоких клыков, пошла впрок.
Вот только никогда ещё ярость не изливалась вовне с такой ужасающей силой! И остановиться бы, но Йеллен не могла. Наверное, именно так чувствует себя камень, когда сквозь него проходит разряд молнии. Вот только молния ударила и умерла, а здесь ярость хлестала, хлестала и хлестала, словно источник её мог похвастаться бесконечностью.
Хлёсткая пощёчина оборвала запредельно долгий крик.
– Ты меня ударил?!! – в разум не вместилось.
Как это?! Как посмел? За такое рубят поганую руку на месте… С одним маленьким нюансом: здесь некому оказалось рубить.
– Уймитесь сейчас же, – угрюмо посоветовали ей. – Иначе сам задушу.
Йеллен прикусила губу и ощутила, как из уголка рта стекает влага. И надо бы почувствовать мерзкий привкус крови во рту, как обычно и бывает в таких случаях, но девушка не ощутила ничего.
Зато она услышала. Опять. Снова.
Далёкий – пока ещё далёкий – вой новых мстителей, и звучавшую в нём лютую злобу.
– Их слишком много, – сказал незнакомец. – Не справимся. Уходим!
Йеллен затрясло. Ярость ушла, оставив после себя дикую дрожь в пальцах и сильный холод. А ведь надо было как-то убираться отсюда. Нельзя, чтобы степняки застали их в своём мёртвом городе – одних…
Сточная канава вывела беглецов за пределы города, к громадному обрыву. Глубоко внизу блестела широкая водная гладь равнинной реки, а на том берегу начинался невысокий лесок. Ночной полумрак не давал разглядеть, что там были за деревья, похожие на те, среди которых росла Йеллен, или не похожие. Высота кружила голову, чистый – после поганой речки! – воздух пьянил.
Вой за спиной неумолимо приближался, намекая на то, что на краю обрыва беглецам делать нечего.
– Я туда не полезу! Ты хочешь, чтобы я шею свернула себе в таком глубоком провале?!
– Оставайтесь, – пожал плечами мужчина. – Тогда шею вам свернут они.
Только проведённое среди скал детство не позволило Йеллен на самом деле свернуть себе шею, спускаясь вниз с такой запредельной высоты. Здесь уже дул ветер, брызгая бегущей из сточной канавы жидкостью прямо на головы спасающимся, что не добавляло счастья. Вдобавок начала сказываться усталость. Нельзя убегать бесконечно. Нельзя сражаться бесконечно. Тело достигает предела и начинает жаловаться. Казнить болью. И подводить.
Йеллен стискивала зубы, стискивала пальцы, цепляясь за трещины, выступы, выемки, ветви. Старательно растирала и растирала злобные мысли в пыль, подавляя клокотавшую в душе ярость.. Поганая Степь! Она ещё ответит за всё своё дерьмо! Начиная от бесячих набегов и кровавого капища заканчивая вот этим вот гигиеническим (нет!) душем.
Не время для ярости. Не время! Не сейчас, когда так слаба, так беспомощна. Не всегда сражаться грудь в грудь разумно. Бывает и так, когда нужно спрятаться и переждать. Мысли в прах!
Запахи надёжно скрывали следы потоотделения, которое Йеллен так и не научилась толком контролировать, несмотря на все уроки матери. Понятно, космодесант учат и не такому, но она-то – совсем не боец! Сражаться должны солдаты, вроде этого невыносимого ублюдка рядом. Её дело – отдавать приказы…
Растереть мысли. Спрятать гнев. Не время ещё. Они ещё не спасены.
Спасли деревья. Они не успели уложиться на зиму полностью. По их гнутым стволам удалось добраться до земли почти без потерь. Синяки, шишки, ссадины, царапины – не в счёт. Сквозь кроны, не до конца ещё облетевшие, усеянные оранжевыми пластинками грибов. Здесь грибы вырастали до поистине чудовищных размеров – длиннее руки. Но прочности в них не было точно так же, как и у тех, что росли у Большой реки.
Новый знакомец провалился, невесть с чего решив, что пластина гриба его удержит. К счастью, спуск уже закончился, разбиться насмерть ему не удалось. Зато облило тягучей, флуоресцирующей красноватым тревожным огнём жидкостью из повреждённого гриба.
Йеллен не вынесла очередной газовой атаки, чихнула, потом чихнула снова, после чего её стошнило. Грибы пахли не намного лучше канализации степного города.
Беглецы долгое время продирались через чащобу, оставляя на ветвях клочья одежды и собственной кожи. Потом удача всё же улыбнулась им разверстым зевом пещеры и звоном бегущего со скал небольшого водопада.
Кроны деревьев надёжно защищали от недоброго взгляда сверху. Йеллен подозревала, что деревья каким-то образом гасили эмоциональный фон своих обитателей, иначе беглецов давным-давно уже обнаружили. Они ведь устали уже скрывать свои мысли, настолько их вымотал безумный, на пределе сил, марш-бросок сквозь ночной незнакомый лес…
Йеллен упала возле стремительного потока, кое-как отмыла от несусветной грязи лицо и ладони, после чего жадно пила, не в силах оторваться. Вода слегка отдавала привкусом ржачвины, видно, где-то здесь был выход железной руды. Неважно, всё неважно, главное – пить, пить, пить, пить… Напиться вволю, смыть мерзкий вкус дерьма и крови с языка, утолить жестокую жажду. Когда девушка поняла, что скоро лопнет от выпитого объема, она отползла в сторону, привалилась плечом и спиной к каменной тверди и долго сидела так, не в силах пошевельнуться.
Пережитый ужас стал возвращаться к ней толчками ужасной памяти. О днях телепатического плена – нет, больше никогда в жизни, не хочу, не хочу! Об ужасной чаше древнего капища, заполненной густой, чёрной в неверном вечернем свете кровью. Скольких же они зарезали там! А сколько дней собирали?
Во что они верили? Кому поклонялись? Почему их боги требовали от них непременно именно такой жертвы? Разгадка плавала на грани сознания, не выходя, впрочем, из темноты.
Примитивные культы всегда требуют подношений, часто – кровавых. В логике бытия Степи никаких противоречий не существовало. Кругом враги. Врагов следовало хватать в плен и резать им глотки в центральном святилище. Чтобы с гарантией завлечь удачу на следующий поход за головами… Чудовище, пожирающее само себя, рождающее само себя, – без конца.
Проклятая планета. Проклятая степь. Борись или сдохни, третьего не дано, и так всю жизнь, всю проклятую жизнь, до самой смерти на чьих-нибудь клыках.
Ненавижу.
Новый знакомец между тем стянул с себя одежду и встал под воду, отмываясь от грязи. Мылся остервенело, и как же его можно было понять! Были бы силы, Йеллен сделала бы то же самое, не медля. Но сил не осталось ни капельки, и поэтому она сидела, то и дело роняла чугунную голову на грудь, забываясь в нехорошем беспамятстве, то вновь вскидывалась, вслушиваясь в ночную тишину. А вдруг снова раздастся вокруг вой и визг степной толпы?! Вот сейчас. Вот прямо сейчас, на расстоянии протянутой руки. Вот-вот.
Но вокруг всё так же стояла торжественная тишина, её нарушал только плеск – водопада и незнакомца, оттирающего с себя грязь. И Йеллен рассматривала его, пытаясь понять, кто же он, всё-таки, такой.
Длинные, ниже лопаток, волосы. Их неудобно было разгребать пальцами, но гребня не было и не предвиделось. Широкая спина, рука с неестественно вывернутой кистью. Скверно сросшийся перелом? Пальцы, впрочем, действовали. Плоховато, но всё же. Надо вернуться домой, в Лес. Мать исцелит…
Рваный, скверного вида, шрам на бедре, вроде как от когтей и, возможно, зубов тоже. Заражения нет, иначе бы мужчина хромал, или уж тоже свалился бы от усталости и болезни. Вздутые, чёрное в неверном ночном сиянии полосы выглядели жутковато. Кто ж его так… неужели степные?
Йеллен припомнила строение передней лапоруки степняка, и поняла, что нет, шрамы от кого-то другого, покрупнее и позубастее. Что ж, здесь наверняка водились свои голодающие, не известные в родном Лесу.
Девушка приложилась лбом к холодному камню. Голова болела, и решительно ничего невозможно было с этим поделать. У неё и раньше бывали приступы такой боли – мигрени, как говорила мать. Но мать умела снимать их, касаясь ладонью разгорячённого лба. Здесь матери не было.
Боль разрослась и погребла под собой всё.
Очнувшись, она не сразу поняла, где находится и что происходит. Каменный свод, такой знакомый и не знакомый одновременно… пещера? Запах прогоревших углей, и восхитительно аппетитный запах томившегося над теми углями мяса, свежанины, а не из запасов…
Вчера удалась охота?
Йеллен оторвала голову от камня, хотела позвать мать, ведь это она возится с едой, кто же ещё… В тот же миг в сознание вломилось очевидное: пещера, хоть и похожая, зато совсем другая, а мясо на костре жарит вчерашний знакомец.
Сквозь щель наверху в пещеру проникал дневной свет, а вместо камней пол устилал светлый, слабо мерцающий в полумраке песок. И воздух не сочился промозглой сыростью. Наоборот, как-то даже было тепло. Теплее, чем ночью, однозначно.
Йеллен поёжилась, вспоминая. И ментальный плен и побег и дикую ярость, едва не стоившую ей жизни… Девушка обхватила себя руками за плечи, и ладони тут же наткнулись на странную, сухую и гладкую на ощупь ткань.
Куртка. Чёрная куртка с алой вышивкой по вороту, отличающейся от той, какую подсказывала девушке родовая память. Да, другое совсем семейное Древо. Шокквальми! Такое же, как у брата. То-то глаза тогда, на алтаре, так обманулись!
Ведь вправду похож. Цвет волос, форма носа. Разве что – жёсткая складка возле губ, и зеркальная прядь у виска. Он – старше брата… вдвое, не меньше.
Из одежды на нём остались лишь брюки. Быстросохнущую куртку он отдал Йеллен, рубашку же надевать не стал, чтобы не испачкать в жиру, она осталась на камне, очень удачно лежавшем прямо под щелью. Дневной свет изливался на неё, прогревая теплом, нетипичным для привычной осени.
Но тогда Йеллен не обратила внимание на несостыковки в восприятии сезона. Она попала в плен осенью, логично рассудила, что осень ещё не закончилась, и выбросила из головы как несущественное, даже не догадываясь, какие её ждут вскоре сюрпризы.
Гораздо важнее оказалось разобраться в себе, причём как можно быстрее. Странное чувство затеняло разум: хотелось смотреть и смотреть на этого парня – бесконечно.
На его руки, например. Бугры мышц, алую вязь татуировки на запястье – какая-то памятка о каком-то поражении или победе, сложно прочитать сходу. Надо будет спросить потом. А он расскажет? Хороший вопрос.
А ведь, в сущности, чем он, кроме возраста и шрамов, отличается от брата? Одной же крови с Эном, возможно, даже одной и той же ветви. Что такого в нём нового можно увидеть, чего Йеллен ещё не видала у брата? Широкие плечи, тёмные волосы, синие глаза, профиль – ну один в один же братов, не зря зрение так обманулось тогда, на том проклятом кровавом алтаре в мерзком степном капище.
А вот. Смотрела. И не могла остановиться.
– Пришли в себя? – спросил мужчина вдруг.
Он не обернулся, но девушка вдруг поняла: он давно знает, что она проснулась. Просто тревожить не хотел… И вовсе не из почтения! Почтения в нём не было ни на грамм, уж это-то Йеллен поняла прекрасно ещё прошлой ночью. Другая причина была. А вот какая…
– Да, – ответила девушка со всем достоинством, какое смогла отыскать в себе.
А много ли наберёшь непробиваемого спокойствия, положенного тебе, как дочери Старшей ветви, по статусу, если лежишь под чужой курткой абсолютно голая – и от осознавания данного факта по коже колет противными мурашками, с головы до пяток? Так вот, лежишь… под чужой курткой… а вся твоя одежда – непонятно где. Сохнет, наверное, после стирки. Безрукавка, кожаные брюки, вязаная туника – всё самодельное, своими же руками сшитое. Встроить в них режим самопросушки в здешних условиях не получилось, уж извините. А жаль!
Йеллен потеряла дар речи, и только хватала ртом холодный воздух, при этом не забывая бежать следом за невозможным типом.
– Сюда.
По крутому склону они ссыпались вниз. Блеснула в призрачном свете с небес тонкая полоса воды. Здесь бежала крохотная вонючая речка. Слив нечистот, скорее всего. Запах был… Волосы сами свернулись колечками, но Йеллен внезапно поняла замысел своего спутника.
Дивные ароматы дерьма напрочь отобьют нюх у тех, кто доверял не только телепатии, но и обонянию тоже.
Йеллен задохнулась от бешеного гнева.
Незнакомец знал путь к спасению – через поток нечистот, способный отбить любой запах даже от того, кто не умеет останавливать потоотделение или умеет делать это скверно. Никто не собирался никого бросать. Просто захотелось показать, кто тут главный. Принудить к подчинению – через страх за собственную жизнь. Реальный такой, отменно жуткий ужас перед поганой гибелью на клыках обозлённых степняков. Слишком уж нечистая смерть, чтобы отмахнуться от неё с презрением. Живьём же разорвут! Тёплую ещё сожрут!
Мерзавец!
– Тихо! Мысли в прах!
Йеллен вжалась в склизкий, пропахшей всё тем же дерьмом, склон. Первый ментальный урок от матери, весьма действенный, если надо прятаться на планете, заселённой телепатами, причём прятаться качественно.
Размазать, растереть все мысли, все чувства, вплоть до утраты собственного «я»…
Ночь. Льющийся сверху небесный свет. Нечистый ручеёк… пустота.
Пустота
И визгливая толпа убийц с воем и лаем проносится мимо. Несутся с одного берега на другой взмыленные упитанные тела – сплошные литые мышцы. Клыки взблескивают в ночном свете, летит из пастей клочковатая пена, мощные когти взрывают землю и комья летят назад… назад…
Что чувствует кусок фекалий, когда плывёт вниз по течению? Ничего.
– Я не кусок дерьма, – злобно высказалась Йеллен.
– Стой! Стоять, кому сказал!
Но она уже шагнула вперёд, не обращая внимания на холодную грязь, противно хлюпнувшую под ногами.
Ненавижу! Шелудивые твари! Как вы посмели начать загонную охоту на дочь Старшей ветви великого родового Древа Иланрао?!
Преследователям понадобилось время, чтобы с разгону остановиться и развернуться на добычу. Их вой взвился до небес, торжествующий, бешеный.
Поймать. Разорвать. Сожрать живьём! Тьма, которая велит, собиралась мстить за отрубленный у древнего капища хвост.
Йеллен упёрла руки в бока. Ярость переполняла её, ни с чем не сравнимая, до этого момента никогда ещё не виданная.
В голову ударило давнее воспоминание из наследственной памяти. Как она – её старший предок по прямой линии! – стояла на мостике флагмана…
Орбитальная бомбардировка. Приказ «девять-одиннадцать-сто»!
И бело-сине-зелёный, разводами, бок планеты вспух грибами бесчисленных разрывов.
Одновременно же она видела ту же самую атаку с поверхности. Кто-то из прямых предков находился там… и ему как-то удалось спасти, иначе его память не оживала бы сейчас с такой яростью в правнучке.
Море огня, будто солнце сошло с неба и начало пожирать земную твердь…
Победный вой оборвался, сменившись тоскливым скулежом подыхающих в корчах врагов. Всё живое Планеты в той или иной степени обладало телепатической восприимчивостью, и наиболее развита она была в зверолюдях, стоявших на первой ступени лестницы разума.
Ментальное единство, позволявшее им выживать среди таких же, как они, примитивных менталистов, из преимущества превратилось в их погибель.
Йеллен не сомневалась в том, что увидит, когда всё закончится: вздутые от жестоких ожогов мёртвые тела. Телепатия и психосоматика, никаких чудес. Девушка видела подобное не раз. Наука родителей, неоднократно спасавшихся именно таким способом от жестоких клыков, пошла впрок.
Вот только никогда ещё ярость не изливалась вовне с такой ужасающей силой! И остановиться бы, но Йеллен не могла. Наверное, именно так чувствует себя камень, когда сквозь него проходит разряд молнии. Вот только молния ударила и умерла, а здесь ярость хлестала, хлестала и хлестала, словно источник её мог похвастаться бесконечностью.
Хлёсткая пощёчина оборвала запредельно долгий крик.
– Ты меня ударил?!! – в разум не вместилось.
Как это?! Как посмел? За такое рубят поганую руку на месте… С одним маленьким нюансом: здесь некому оказалось рубить.
– Уймитесь сейчас же, – угрюмо посоветовали ей. – Иначе сам задушу.
Йеллен прикусила губу и ощутила, как из уголка рта стекает влага. И надо бы почувствовать мерзкий привкус крови во рту, как обычно и бывает в таких случаях, но девушка не ощутила ничего.
Зато она услышала. Опять. Снова.
Далёкий – пока ещё далёкий – вой новых мстителей, и звучавшую в нём лютую злобу.
– Их слишком много, – сказал незнакомец. – Не справимся. Уходим!
Йеллен затрясло. Ярость ушла, оставив после себя дикую дрожь в пальцах и сильный холод. А ведь надо было как-то убираться отсюда. Нельзя, чтобы степняки застали их в своём мёртвом городе – одних…
Сточная канава вывела беглецов за пределы города, к громадному обрыву. Глубоко внизу блестела широкая водная гладь равнинной реки, а на том берегу начинался невысокий лесок. Ночной полумрак не давал разглядеть, что там были за деревья, похожие на те, среди которых росла Йеллен, или не похожие. Высота кружила голову, чистый – после поганой речки! – воздух пьянил.
Вой за спиной неумолимо приближался, намекая на то, что на краю обрыва беглецам делать нечего.
– Я туда не полезу! Ты хочешь, чтобы я шею свернула себе в таком глубоком провале?!
– Оставайтесь, – пожал плечами мужчина. – Тогда шею вам свернут они.
Только проведённое среди скал детство не позволило Йеллен на самом деле свернуть себе шею, спускаясь вниз с такой запредельной высоты. Здесь уже дул ветер, брызгая бегущей из сточной канавы жидкостью прямо на головы спасающимся, что не добавляло счастья. Вдобавок начала сказываться усталость. Нельзя убегать бесконечно. Нельзя сражаться бесконечно. Тело достигает предела и начинает жаловаться. Казнить болью. И подводить.
Йеллен стискивала зубы, стискивала пальцы, цепляясь за трещины, выступы, выемки, ветви. Старательно растирала и растирала злобные мысли в пыль, подавляя клокотавшую в душе ярость.. Поганая Степь! Она ещё ответит за всё своё дерьмо! Начиная от бесячих набегов и кровавого капища заканчивая вот этим вот гигиеническим (нет!) душем.
Не время для ярости. Не время! Не сейчас, когда так слаба, так беспомощна. Не всегда сражаться грудь в грудь разумно. Бывает и так, когда нужно спрятаться и переждать. Мысли в прах!
Запахи надёжно скрывали следы потоотделения, которое Йеллен так и не научилась толком контролировать, несмотря на все уроки матери. Понятно, космодесант учат и не такому, но она-то – совсем не боец! Сражаться должны солдаты, вроде этого невыносимого ублюдка рядом. Её дело – отдавать приказы…
Растереть мысли. Спрятать гнев. Не время ещё. Они ещё не спасены.
Спасли деревья. Они не успели уложиться на зиму полностью. По их гнутым стволам удалось добраться до земли почти без потерь. Синяки, шишки, ссадины, царапины – не в счёт. Сквозь кроны, не до конца ещё облетевшие, усеянные оранжевыми пластинками грибов. Здесь грибы вырастали до поистине чудовищных размеров – длиннее руки. Но прочности в них не было точно так же, как и у тех, что росли у Большой реки.
Новый знакомец провалился, невесть с чего решив, что пластина гриба его удержит. К счастью, спуск уже закончился, разбиться насмерть ему не удалось. Зато облило тягучей, флуоресцирующей красноватым тревожным огнём жидкостью из повреждённого гриба.
Йеллен не вынесла очередной газовой атаки, чихнула, потом чихнула снова, после чего её стошнило. Грибы пахли не намного лучше канализации степного города.
Беглецы долгое время продирались через чащобу, оставляя на ветвях клочья одежды и собственной кожи. Потом удача всё же улыбнулась им разверстым зевом пещеры и звоном бегущего со скал небольшого водопада.
Кроны деревьев надёжно защищали от недоброго взгляда сверху. Йеллен подозревала, что деревья каким-то образом гасили эмоциональный фон своих обитателей, иначе беглецов давным-давно уже обнаружили. Они ведь устали уже скрывать свои мысли, настолько их вымотал безумный, на пределе сил, марш-бросок сквозь ночной незнакомый лес…
Йеллен упала возле стремительного потока, кое-как отмыла от несусветной грязи лицо и ладони, после чего жадно пила, не в силах оторваться. Вода слегка отдавала привкусом ржачвины, видно, где-то здесь был выход железной руды. Неважно, всё неважно, главное – пить, пить, пить, пить… Напиться вволю, смыть мерзкий вкус дерьма и крови с языка, утолить жестокую жажду. Когда девушка поняла, что скоро лопнет от выпитого объема, она отползла в сторону, привалилась плечом и спиной к каменной тверди и долго сидела так, не в силах пошевельнуться.
Пережитый ужас стал возвращаться к ней толчками ужасной памяти. О днях телепатического плена – нет, больше никогда в жизни, не хочу, не хочу! Об ужасной чаше древнего капища, заполненной густой, чёрной в неверном вечернем свете кровью. Скольких же они зарезали там! А сколько дней собирали?
Во что они верили? Кому поклонялись? Почему их боги требовали от них непременно именно такой жертвы? Разгадка плавала на грани сознания, не выходя, впрочем, из темноты.
Примитивные культы всегда требуют подношений, часто – кровавых. В логике бытия Степи никаких противоречий не существовало. Кругом враги. Врагов следовало хватать в плен и резать им глотки в центральном святилище. Чтобы с гарантией завлечь удачу на следующий поход за головами… Чудовище, пожирающее само себя, рождающее само себя, – без конца.
Проклятая планета. Проклятая степь. Борись или сдохни, третьего не дано, и так всю жизнь, всю проклятую жизнь, до самой смерти на чьих-нибудь клыках.
Ненавижу.
Новый знакомец между тем стянул с себя одежду и встал под воду, отмываясь от грязи. Мылся остервенело, и как же его можно было понять! Были бы силы, Йеллен сделала бы то же самое, не медля. Но сил не осталось ни капельки, и поэтому она сидела, то и дело роняла чугунную голову на грудь, забываясь в нехорошем беспамятстве, то вновь вскидывалась, вслушиваясь в ночную тишину. А вдруг снова раздастся вокруг вой и визг степной толпы?! Вот сейчас. Вот прямо сейчас, на расстоянии протянутой руки. Вот-вот.
Но вокруг всё так же стояла торжественная тишина, её нарушал только плеск – водопада и незнакомца, оттирающего с себя грязь. И Йеллен рассматривала его, пытаясь понять, кто же он, всё-таки, такой.
Длинные, ниже лопаток, волосы. Их неудобно было разгребать пальцами, но гребня не было и не предвиделось. Широкая спина, рука с неестественно вывернутой кистью. Скверно сросшийся перелом? Пальцы, впрочем, действовали. Плоховато, но всё же. Надо вернуться домой, в Лес. Мать исцелит…
Рваный, скверного вида, шрам на бедре, вроде как от когтей и, возможно, зубов тоже. Заражения нет, иначе бы мужчина хромал, или уж тоже свалился бы от усталости и болезни. Вздутые, чёрное в неверном ночном сиянии полосы выглядели жутковато. Кто ж его так… неужели степные?
Йеллен припомнила строение передней лапоруки степняка, и поняла, что нет, шрамы от кого-то другого, покрупнее и позубастее. Что ж, здесь наверняка водились свои голодающие, не известные в родном Лесу.
Девушка приложилась лбом к холодному камню. Голова болела, и решительно ничего невозможно было с этим поделать. У неё и раньше бывали приступы такой боли – мигрени, как говорила мать. Но мать умела снимать их, касаясь ладонью разгорячённого лба. Здесь матери не было.
Боль разрослась и погребла под собой всё.
***
Очнувшись, она не сразу поняла, где находится и что происходит. Каменный свод, такой знакомый и не знакомый одновременно… пещера? Запах прогоревших углей, и восхитительно аппетитный запах томившегося над теми углями мяса, свежанины, а не из запасов…
Вчера удалась охота?
Йеллен оторвала голову от камня, хотела позвать мать, ведь это она возится с едой, кто же ещё… В тот же миг в сознание вломилось очевидное: пещера, хоть и похожая, зато совсем другая, а мясо на костре жарит вчерашний знакомец.
Сквозь щель наверху в пещеру проникал дневной свет, а вместо камней пол устилал светлый, слабо мерцающий в полумраке песок. И воздух не сочился промозглой сыростью. Наоборот, как-то даже было тепло. Теплее, чем ночью, однозначно.
Йеллен поёжилась, вспоминая. И ментальный плен и побег и дикую ярость, едва не стоившую ей жизни… Девушка обхватила себя руками за плечи, и ладони тут же наткнулись на странную, сухую и гладкую на ощупь ткань.
Куртка. Чёрная куртка с алой вышивкой по вороту, отличающейся от той, какую подсказывала девушке родовая память. Да, другое совсем семейное Древо. Шокквальми! Такое же, как у брата. То-то глаза тогда, на алтаре, так обманулись!
Ведь вправду похож. Цвет волос, форма носа. Разве что – жёсткая складка возле губ, и зеркальная прядь у виска. Он – старше брата… вдвое, не меньше.
Из одежды на нём остались лишь брюки. Быстросохнущую куртку он отдал Йеллен, рубашку же надевать не стал, чтобы не испачкать в жиру, она осталась на камне, очень удачно лежавшем прямо под щелью. Дневной свет изливался на неё, прогревая теплом, нетипичным для привычной осени.
Но тогда Йеллен не обратила внимание на несостыковки в восприятии сезона. Она попала в плен осенью, логично рассудила, что осень ещё не закончилась, и выбросила из головы как несущественное, даже не догадываясь, какие её ждут вскоре сюрпризы.
Гораздо важнее оказалось разобраться в себе, причём как можно быстрее. Странное чувство затеняло разум: хотелось смотреть и смотреть на этого парня – бесконечно.
На его руки, например. Бугры мышц, алую вязь татуировки на запястье – какая-то памятка о каком-то поражении или победе, сложно прочитать сходу. Надо будет спросить потом. А он расскажет? Хороший вопрос.
А ведь, в сущности, чем он, кроме возраста и шрамов, отличается от брата? Одной же крови с Эном, возможно, даже одной и той же ветви. Что такого в нём нового можно увидеть, чего Йеллен ещё не видала у брата? Широкие плечи, тёмные волосы, синие глаза, профиль – ну один в один же братов, не зря зрение так обманулось тогда, на том проклятом кровавом алтаре в мерзком степном капище.
А вот. Смотрела. И не могла остановиться.
– Пришли в себя? – спросил мужчина вдруг.
Он не обернулся, но девушка вдруг поняла: он давно знает, что она проснулась. Просто тревожить не хотел… И вовсе не из почтения! Почтения в нём не было ни на грамм, уж это-то Йеллен поняла прекрасно ещё прошлой ночью. Другая причина была. А вот какая…
– Да, – ответила девушка со всем достоинством, какое смогла отыскать в себе.
А много ли наберёшь непробиваемого спокойствия, положенного тебе, как дочери Старшей ветви, по статусу, если лежишь под чужой курткой абсолютно голая – и от осознавания данного факта по коже колет противными мурашками, с головы до пяток? Так вот, лежишь… под чужой курткой… а вся твоя одежда – непонятно где. Сохнет, наверное, после стирки. Безрукавка, кожаные брюки, вязаная туника – всё самодельное, своими же руками сшитое. Встроить в них режим самопросушки в здешних условиях не получилось, уж извините. А жаль!
