Положив левую руку на изголовье скамьи, он ладонью и кончиками пальцев коснулся ее плеча. Она не отпрянула, и даже не шелохнулась, до той степени напуганная и завороженная чувствами, которых не знала до сего дня. Смутное предчувствие, что столь интимный и чувственный жест всего лишь прелюдия, чего-то большего и неизвестного, не давало ей отстраниться, страшась и робея, но всем телом желая того.
Он больше не сделал и шага на встречу, только грустно улыбнулся и заключил:
– Вы сущий ангел, Лизавета Николаевна, в этом райском яблоневом саду.
– И если, здесь райский сад, значит ли, что где-то притаился змий-искуситель? – шепотом, будто боясь сказанного, спросила Лиза.
Мейер негромко рассмеялся, и стал почти мальчишкой. Было сейчас в его лице нечто озорное и даже разбойничье, но лишь на мгновенье, устыдясь, своих чувств через минуту он вновь стал серьезен и сосредоточен.
Затем словно проиграв борьбу с самим собой, вновь наклонился к ней, и накрыл ее ладошку, своей большой крепкой мужской рукой, шершавой словно лист того самого вяза, который она совсем недавно держала в своих руках.
– Так или иначе, вам ничто не угрожает, – заключил он, вновь улыбнувшись, впрочем, улыбкой дежурной и мало, что выражающей, и нехотя выпустил ее руку из своей.
– Как жаль! – порывисто воскликнула Лиза. – Как бы не был прекрасен райский сад, но быть счастливым, только лишь по не знанию, не то же самое, что, быть счастливым, постигая и овладевая новым опытом, исследуя и изучая жизнь.
– Ох, Лизавета Николаевна, опасные вы мысли высказываете, ох, опасные, а что если, познав что-то окажется, что счастье то и нет, что если счастье лишь в неведении, и лишь до той поры пока глаза застланы шорами.
– Тогда я скажу, что грош цена такому счастью, потому что это и несчастье вовсе, а иллюзия такового, – категорично заявила она. Затем чуть помедлив, продолжила: – И ежели вы будете готовы рассказать, облегчить вашу душу, рассказать мне, что бы то ни было, что тревожит и терзает вас, то не опасайтесь, что раните меня своею правдой, ибо может так статься, что я не так наивна, как вы думаете, и знаю жизнь, гораздо лучше, чем может казаться.
– Я знаю… и в том не сомневаюсь, – задумчиво произнес он, после немного помедлив, встал, и, повернувшись к ней лицом, произнес: – Но разрешите откланяться, боюсь, я, итак злоупотребил вашим вниманием…опять.
Это побег, в том не было сомнений. Побег от чувств? От страха? А может и от того и от другого?
Она посмотрела ему в глаза, и с губ, едва не сорвалась мольба, не уходить, остаться, на секунду, на минуту, навсегда. Но она сдержалась. Не желая быть навязчивой и отпугнуть его тем самым, а значит потерять навеки.
Мейер словно прочитал ее страхи, поспешил заверить ее:
– На том же месте. Завтра в полдень. Я буду ждать вас. И может быть, расхрабрюсь, и расскажу как есть, кто знает, рано или поздно вы итак обо всем узнаете. Поезд из Петербурга идет медленно, но слухи, слухи, будто летят по воздуху, и уж лучше вы обо всем узнаете от меня, нежели из уст других, когда и факты и события, могут быть искажены так, что мое и без того запятнанное имя будет безвозвратно втоптано в грязь, а я буду безнадежно и навечно опорочен в ваших глазах, – потом помедлил немного, и произнес: – Ведь как ни не странно, мне до сего момента, да и сейчас, все равно, что обо мне думает другие, но с недавних пор, мне важно, что думаете обо мне вы, – заключил он, словно произнося это, смирялся с тем самым фактом, которого не хотел и не желал.
Лиза подала ему руку в знак прощанья, чтобы хотя бы на секунду еще раз ощутить теплоту его рук, но он порывисто взял ее ладошки в свои и поднес к губам, запечатлев на них короткий и едва ощутимый поцелуй, после чего не оборачиваясь, стремительно удалился.
Лиза помедлила немного, убедившись, что осталась одна, и поднесла ладошки, которые он только что поцеловал к своим губам. В этом невинном жесте, было столько силы, столько скрытых, спрятанных и засыпанных камнями и пеплом сгоревших и похороненных надежд, надежд на любовь и взаимность. И теперь, чувство, сильнее которого нет на всем свете, пробираясь сквозь камень, скрывающий жаркое и трепетное сердце, дало ростки, нежные, трепетные и тонкие, но такие крепкие, что нет такой преграды, которую своей мощью они не смогли бы разрушить.
Ей не хотелось возвращаться, так она и сидела бы целую вечность, словно затерянная в океане новых и странных чувств, не спеша прибиться к берегу, но прошло слишком много время, и, боясь, что долгим своим отсутствием, она может вызвать у семьи беспокойство, а что, хуже подозренья, и они наведаются в сад. Только не это! Она даже боялась помыслить о том, ведь тогда, тайна, что соединила их, будет раскрыта, а хрупкий союз, не успев окрепнуть, будет навеки разрушен.
Около подъездной дорожки к дому, куда поспешила Лиза, стояла бричка, во всех окнах горел свет, и такое оживление кругом было в самом воздухе, что Лиза невольно заволновалась и ускорила шаг, отчего нога неприятно застонала, напоминая ей, что как бы не окрыляла любовь, все же, в жизни, остаются вещи, не подвластные даже ей.
В зале веселые голоса, и смех сестры громче всех, верно Павел Павлович Трусов приехал. Еще не так давно коллежский регистратор, а ныне коллежский секретарь, а по совместительству муж ее сестры, и только потому коллежский секретарь, ибо отец употребил немалое свое влияние, дабы оказать содействие в прохождении его зятем кругов чиновничьего ада, легче, и быстрее обычного.
– Доброго, Всем, дня, – поздоровалась Лиза, входя в гостиную, – простите за долгое отсутствие, так увлеклась чтением, что и не заметила, как пролетело время, – извиняясь, начала оправдываться она. Ей казалось, что сейчас, буквально каждый в комнате теперь догадывается, какую тайну скрывает она. – Книга! – вдруг, спохватилась Лиза, поняв, что так называемое «алиби» умудрилась забыть на скамье. Но возвращаться было слишком поздно, тем более, когда дом полон гостей.
Трусов поднялся с дивана, приветствуя Лизу, и галантно предложил сходить за ней, но та поспешно отказалась от помощи, и, стараясь перевести разговор на другую тему, продолжила:
Если бы я знала, что прибудут гости, право слово, как мне неловко!
– Лизавета Николаевна, не казните себя, вашей вины в том нет, я никого не уведомил о своем приезде, – заверил ее Трусов, несколько удивленный такому ярому раскаянию.
– И даже меня! – полушутя, пожурила его сестра, чье лицо светилось от счастья, будто только что начищенный до блеска самовар.
– Даже тебя, милая, снисходительно подтвердил тот, впрочем, не слишком довольным, тем, что жена перебила его.
– Мы конечно сюрпризы любим, но право слово, стоило послать письмо и предупредить нас, – заметила недовольно матушка, Мария Петровна Арсентьева.
В комнату вошла прислуга с чаем.
– Вели подать куропаток к ужину, – распорядилась Мария Петровна.
– Ну вот, а я приехал куропаток пострелять! А их уже подают! – весело заметил Трусов.
– Было бы желание, можно и пострелять, – воодушевился Николай Алексеевич Арсентьев. – Завтра и охоту организуем, долго ль нам?
Насидевшись в женской компании, с женой и дочерями, Арсентьев, до такой степени заскучал, что по обыкновению не слишком жаловавший зятя, теперь же был рад даже такой мужской компании. Не сказать, чтобы он не любил мужа дочери вовсе, но все-таки относился к нему скорее холодно, нежели с отцовским теплом. И не без причины. Хотя при всем при том, трезво оценивая старшую дочь, понимал, что Трусов, хотя и не обладает выдающемся умом, однако же, честолюбив и не лишен неких добродетелей, злоблив и мелочен, но не жесток, способен на подлость, но лишь мелкую, ибо до крайности трусоват. Словом, едва ли герой положительный, однако так мал и незначителен, что безобиден. А дочь? А дочь глупа, и в этом ее счастье.
Ему, конечно, было обидно, как и любому другому состоятельному человеку, что все то немалое, коим он обладал, пойдет прахом, и титул, и именье, и память о нем, но что поделаешь, жизнь несправедлива и в этом ее смысл, а иначе как скучно бы жилось, ежели всем по заслугам, да по чести воздавалось. В итоге, как бы не горько было признавать, но роду Арсентьевых суждено закончится на нем. Значит, так тому и быть. Настроение от мыслей вновь испортилось, едва успев улучшиться, и вновь пригубив херес, он грустно посмотрел на весь этот странный квартет.
Подали ужин. Лиза, всегда жарко принимавшая участие в беседе, с охотой и энтузиазмом, расспрашивая о том, что произошло в Петербурге за время их отсутствия, сейчас была тиха, молчалива и равнодушна ко всему и всем. А, чванливый, Пал Палыч, пуще прежнего похожий на важную цесарку, впрочем, ту же курицу только с самомнением, со своим тучным крупным телом и головой без шеи, заполнивший собой всю гостиную, скорее метафорически, нежели физически, делал ужин почти не выносимым. Удивительно, как это возможно, чувствовать себя настолько одинокой, когда рядом, так много людей, и ежели бы сейчас остаться одной, с самой собой и со своими мыслями, то пожалуй, и одиночество бы рассеялось. Верно одиночество, лишь состояние души, и никак не связано, с количеством людей подле тебя. Скорее, наоборот, в большой и шумной компании, тоска сия тем пронзительнее и непереносимее, чем больше людей вокруг.
Как бы то ни было, этот вечер, и вечера после, следует перетерпеть, до той поры, пока отдых Трусова не подойдет к концу, и они с сестрой не уедут обратно в Петербург. Конечно теперь, когда дом посетил гость, отлучаться в сад будет не так-то просто, но едва ли что-то в жизни, могло стать ощутимой преградой на пути к встрече с возлюбленным. Ибо нет той силы в жизни, что могла бы поспорить с силой любовных чувств и того интереса, что рождается только между мужчиной и женщиной.
Конечная станция N-ской железной дороги. Вокзал. Тремя часами ранее.
Выйдя из вагона, Павел Павлович Трусов поспешил нанять бричку. Именье его свекра находилось в десяти минутах ходьбы от станции, однако идти пешком, было теперь не по статусу, так что вальяжно, размахивая чемоданом, только сойдя с пирона, он сразу же направился к свободному извозчику. Гордо назвав в качестве адреса дом Арсентьевых, двинулся в путь вполне довольный собой и жизнью.
Не прошло и пяти минут, как показались башни загородного именья. Он бывал тут не раз, но, как и прежде, испытал и зависть и восторг и нечто настолько низменно возвышенное, что словами сие чувство и не передать.
Восхитительный загородный особняк, архитектурное произведение искусства! Одних только жилых комнат девятнадцать и двадцать пять вспомогательных. И все это когда-нибудь станет его! И от восторга чуть не застонал, и едва не заскулил от нетерпенья. В памяти как напоминанье кто он и откуда, вдруг всплыл их обветшалый дом, и покосившийся забор, и криво сбитое крылечко. Он вспомнил папеньку, что умудрился промотать то немногое, что у них было, а потом сгинул в небытие, оставив их, сирых и беспомощных совсем одних.
Он вспомнил матушку, что сберегала каждую копейку, отказывая себе в самом необходимом, во имя него и его будущего. Оставшись только вдвоем, они сплотились против мира так сильно и так крепко, что стали единым целым, полагаясь в жизни лишь на себя, ясно осознавая, что мир этот враждебен и жесток, в особенности к бедным, слабым, немощным и беззащитным. И защищаясь, они воздвигли вокруг себя стену высокомерия, пестуя и лелея тщеславие, помогающее им не только смириться с несправедливостью жизни здесь и сейчас, но и дающее уверенную надежду на будущее воздаяние.
Меж тем, ни в тщеславии, ни даже в доли высокомерия дурного нет, однако же, только тогда, когда чувства эти идут рука об руку с иными качествами, будь то талант или ум, но в отсутствии оных, велика боль разочарования несчастных, что возомнили себя избранным раньше срока и чьим надеждам не суждено будет сбыться.
Так что, вступив в чин коллежского регистратора, должность малую и незавидную, где каждый норовит, разве что в рожу не плюнуть, он быстро понял, что, ежели, не примет каких мер, в обход карьерного порядка, так и пропадет здесь как есть, не сдвинувшись и с места. И на беду Арсентьевых, а на его удачу, свела Трусова судьба со старшей дочерью барона – Катериной. Не сказать, чтоб лицом она была безобразна, однако по большей части походила на батюшку, а значит, кряжиста, широка костьми и лунолика, что еще было бы терпимо, будь она наделена хотя бы толикой обаяния. Но нет ведь, и того малого лишена. С другой стороны будь она первой красавицей, да с таким приданым, разве ж ему светила б такая партия?
В общем, так случилось, что насидевшись в девках, несмотря на немалое приданное и титул, согласна Катерина была уже почти на любое замужество, как и ее родители, обремененные двумя незамужними дочерями, одной из которых не суждено выйти замуж, по причинам уже известным всем и каждому.
Впрочем, брак тот был не без любви, она питала чувства нежные к нему, а он чувства нежные – к деньгам.
И спустя несколько часов, Пал Палыч Трусов, сидя за ужином в этой прекрасной столовой, где стол был так огромен, что походил на гигантскую стоножку, а вся комната набита разной мебелью, настолько, насколько весь дом в его прошлой жизни заставлен не был, думал о том, как в его жизни все чудесно устроилось. Когда пил с тестем вино отменное, а прислуга сновала между ними так бесшумно и с таким подобострастием, что лишь посуда звенела, этим хрустальным звоном достатка и благополучие, он думал, о том, как все таки умен, и что в жизни все дело не в учении, коим он осознанно и не зря пренебрегал, а в наблюдении, и что жизнь научит гораздо лучше, чем сотня тысяч книг.
– Ну что, зять мой, дорогой, скажи мне, что нового в Петербурге? Мы тут и газеты то читаем, раз в неделю, а то и вовсе не читаем, до того нас лень проклятущая обуяла, – хитро спросил Арсентьев, расположившись в главном кресле гостиной.
Вся семья уже отужинала, так что теперь, мужчины с крепким, а дамы с игристым расположились кто на диване, а кто в креслах.
Катерина хотела было расположиться за фортепиано, но батюшка дал знак, что сегодня музицированию предпочитает тишину. И та хотя и была недовольна, но виду не подала, отца не ослушалась, а присела рядом с матушкой и Лизой на софу.
Трусов тотчас повернулся к тестю, он всегда был любезен и подобострастен с Николай Алексеевичем Арсентьевым. Тот хоть уже и отошел от дел, но по-прежнему был влиятелен и богат, и пусть его внешность отличалась простотой и неказистостью, а манеры были сродни крестьянским, все же был хитер и коварен, так что Пал Палыч, который был хитер и изворотлив не меньше, знал, что надобно сказать и в какое время, дабы не попасть ненароком в немилость.
– Поговаривают, что война не за горами, Государь оказывает давление в Индии, Британия со всей вероятностью лишиться дальних подступов, и я со всей убежденностью, считаю, что та угроза потери торговых путей, которая нашим Государем так дальновидно создана, вынудит противника … – начал было Трусов.
– Полно Вам, Пал Палыч, рано вы еще со всей убежденностью, – перебил его Арсентьев.
Он больше не сделал и шага на встречу, только грустно улыбнулся и заключил:
– Вы сущий ангел, Лизавета Николаевна, в этом райском яблоневом саду.
– И если, здесь райский сад, значит ли, что где-то притаился змий-искуситель? – шепотом, будто боясь сказанного, спросила Лиза.
Мейер негромко рассмеялся, и стал почти мальчишкой. Было сейчас в его лице нечто озорное и даже разбойничье, но лишь на мгновенье, устыдясь, своих чувств через минуту он вновь стал серьезен и сосредоточен.
Затем словно проиграв борьбу с самим собой, вновь наклонился к ней, и накрыл ее ладошку, своей большой крепкой мужской рукой, шершавой словно лист того самого вяза, который она совсем недавно держала в своих руках.
– Так или иначе, вам ничто не угрожает, – заключил он, вновь улыбнувшись, впрочем, улыбкой дежурной и мало, что выражающей, и нехотя выпустил ее руку из своей.
– Как жаль! – порывисто воскликнула Лиза. – Как бы не был прекрасен райский сад, но быть счастливым, только лишь по не знанию, не то же самое, что, быть счастливым, постигая и овладевая новым опытом, исследуя и изучая жизнь.
– Ох, Лизавета Николаевна, опасные вы мысли высказываете, ох, опасные, а что если, познав что-то окажется, что счастье то и нет, что если счастье лишь в неведении, и лишь до той поры пока глаза застланы шорами.
– Тогда я скажу, что грош цена такому счастью, потому что это и несчастье вовсе, а иллюзия такового, – категорично заявила она. Затем чуть помедлив, продолжила: – И ежели вы будете готовы рассказать, облегчить вашу душу, рассказать мне, что бы то ни было, что тревожит и терзает вас, то не опасайтесь, что раните меня своею правдой, ибо может так статься, что я не так наивна, как вы думаете, и знаю жизнь, гораздо лучше, чем может казаться.
– Я знаю… и в том не сомневаюсь, – задумчиво произнес он, после немного помедлив, встал, и, повернувшись к ней лицом, произнес: – Но разрешите откланяться, боюсь, я, итак злоупотребил вашим вниманием…опять.
Это побег, в том не было сомнений. Побег от чувств? От страха? А может и от того и от другого?
Она посмотрела ему в глаза, и с губ, едва не сорвалась мольба, не уходить, остаться, на секунду, на минуту, навсегда. Но она сдержалась. Не желая быть навязчивой и отпугнуть его тем самым, а значит потерять навеки.
Мейер словно прочитал ее страхи, поспешил заверить ее:
– На том же месте. Завтра в полдень. Я буду ждать вас. И может быть, расхрабрюсь, и расскажу как есть, кто знает, рано или поздно вы итак обо всем узнаете. Поезд из Петербурга идет медленно, но слухи, слухи, будто летят по воздуху, и уж лучше вы обо всем узнаете от меня, нежели из уст других, когда и факты и события, могут быть искажены так, что мое и без того запятнанное имя будет безвозвратно втоптано в грязь, а я буду безнадежно и навечно опорочен в ваших глазах, – потом помедлил немного, и произнес: – Ведь как ни не странно, мне до сего момента, да и сейчас, все равно, что обо мне думает другие, но с недавних пор, мне важно, что думаете обо мне вы, – заключил он, словно произнося это, смирялся с тем самым фактом, которого не хотел и не желал.
Лиза подала ему руку в знак прощанья, чтобы хотя бы на секунду еще раз ощутить теплоту его рук, но он порывисто взял ее ладошки в свои и поднес к губам, запечатлев на них короткий и едва ощутимый поцелуй, после чего не оборачиваясь, стремительно удалился.
Лиза помедлила немного, убедившись, что осталась одна, и поднесла ладошки, которые он только что поцеловал к своим губам. В этом невинном жесте, было столько силы, столько скрытых, спрятанных и засыпанных камнями и пеплом сгоревших и похороненных надежд, надежд на любовь и взаимность. И теперь, чувство, сильнее которого нет на всем свете, пробираясь сквозь камень, скрывающий жаркое и трепетное сердце, дало ростки, нежные, трепетные и тонкие, но такие крепкие, что нет такой преграды, которую своей мощью они не смогли бы разрушить.
Ей не хотелось возвращаться, так она и сидела бы целую вечность, словно затерянная в океане новых и странных чувств, не спеша прибиться к берегу, но прошло слишком много время, и, боясь, что долгим своим отсутствием, она может вызвать у семьи беспокойство, а что, хуже подозренья, и они наведаются в сад. Только не это! Она даже боялась помыслить о том, ведь тогда, тайна, что соединила их, будет раскрыта, а хрупкий союз, не успев окрепнуть, будет навеки разрушен.
Около подъездной дорожки к дому, куда поспешила Лиза, стояла бричка, во всех окнах горел свет, и такое оживление кругом было в самом воздухе, что Лиза невольно заволновалась и ускорила шаг, отчего нога неприятно застонала, напоминая ей, что как бы не окрыляла любовь, все же, в жизни, остаются вещи, не подвластные даже ей.
В зале веселые голоса, и смех сестры громче всех, верно Павел Павлович Трусов приехал. Еще не так давно коллежский регистратор, а ныне коллежский секретарь, а по совместительству муж ее сестры, и только потому коллежский секретарь, ибо отец употребил немалое свое влияние, дабы оказать содействие в прохождении его зятем кругов чиновничьего ада, легче, и быстрее обычного.
– Доброго, Всем, дня, – поздоровалась Лиза, входя в гостиную, – простите за долгое отсутствие, так увлеклась чтением, что и не заметила, как пролетело время, – извиняясь, начала оправдываться она. Ей казалось, что сейчас, буквально каждый в комнате теперь догадывается, какую тайну скрывает она. – Книга! – вдруг, спохватилась Лиза, поняв, что так называемое «алиби» умудрилась забыть на скамье. Но возвращаться было слишком поздно, тем более, когда дом полон гостей.
Трусов поднялся с дивана, приветствуя Лизу, и галантно предложил сходить за ней, но та поспешно отказалась от помощи, и, стараясь перевести разговор на другую тему, продолжила:
Если бы я знала, что прибудут гости, право слово, как мне неловко!
– Лизавета Николаевна, не казните себя, вашей вины в том нет, я никого не уведомил о своем приезде, – заверил ее Трусов, несколько удивленный такому ярому раскаянию.
– И даже меня! – полушутя, пожурила его сестра, чье лицо светилось от счастья, будто только что начищенный до блеска самовар.
– Даже тебя, милая, снисходительно подтвердил тот, впрочем, не слишком довольным, тем, что жена перебила его.
– Мы конечно сюрпризы любим, но право слово, стоило послать письмо и предупредить нас, – заметила недовольно матушка, Мария Петровна Арсентьева.
В комнату вошла прислуга с чаем.
– Вели подать куропаток к ужину, – распорядилась Мария Петровна.
– Ну вот, а я приехал куропаток пострелять! А их уже подают! – весело заметил Трусов.
– Было бы желание, можно и пострелять, – воодушевился Николай Алексеевич Арсентьев. – Завтра и охоту организуем, долго ль нам?
Насидевшись в женской компании, с женой и дочерями, Арсентьев, до такой степени заскучал, что по обыкновению не слишком жаловавший зятя, теперь же был рад даже такой мужской компании. Не сказать, чтобы он не любил мужа дочери вовсе, но все-таки относился к нему скорее холодно, нежели с отцовским теплом. И не без причины. Хотя при всем при том, трезво оценивая старшую дочь, понимал, что Трусов, хотя и не обладает выдающемся умом, однако же, честолюбив и не лишен неких добродетелей, злоблив и мелочен, но не жесток, способен на подлость, но лишь мелкую, ибо до крайности трусоват. Словом, едва ли герой положительный, однако так мал и незначителен, что безобиден. А дочь? А дочь глупа, и в этом ее счастье.
Ему, конечно, было обидно, как и любому другому состоятельному человеку, что все то немалое, коим он обладал, пойдет прахом, и титул, и именье, и память о нем, но что поделаешь, жизнь несправедлива и в этом ее смысл, а иначе как скучно бы жилось, ежели всем по заслугам, да по чести воздавалось. В итоге, как бы не горько было признавать, но роду Арсентьевых суждено закончится на нем. Значит, так тому и быть. Настроение от мыслей вновь испортилось, едва успев улучшиться, и вновь пригубив херес, он грустно посмотрел на весь этот странный квартет.
Подали ужин. Лиза, всегда жарко принимавшая участие в беседе, с охотой и энтузиазмом, расспрашивая о том, что произошло в Петербурге за время их отсутствия, сейчас была тиха, молчалива и равнодушна ко всему и всем. А, чванливый, Пал Палыч, пуще прежнего похожий на важную цесарку, впрочем, ту же курицу только с самомнением, со своим тучным крупным телом и головой без шеи, заполнивший собой всю гостиную, скорее метафорически, нежели физически, делал ужин почти не выносимым. Удивительно, как это возможно, чувствовать себя настолько одинокой, когда рядом, так много людей, и ежели бы сейчас остаться одной, с самой собой и со своими мыслями, то пожалуй, и одиночество бы рассеялось. Верно одиночество, лишь состояние души, и никак не связано, с количеством людей подле тебя. Скорее, наоборот, в большой и шумной компании, тоска сия тем пронзительнее и непереносимее, чем больше людей вокруг.
Как бы то ни было, этот вечер, и вечера после, следует перетерпеть, до той поры, пока отдых Трусова не подойдет к концу, и они с сестрой не уедут обратно в Петербург. Конечно теперь, когда дом посетил гость, отлучаться в сад будет не так-то просто, но едва ли что-то в жизни, могло стать ощутимой преградой на пути к встрече с возлюбленным. Ибо нет той силы в жизни, что могла бы поспорить с силой любовных чувств и того интереса, что рождается только между мужчиной и женщиной.
Прода от 23.09.2023, 18:34
Конечная станция N-ской железной дороги. Вокзал. Тремя часами ранее.
Выйдя из вагона, Павел Павлович Трусов поспешил нанять бричку. Именье его свекра находилось в десяти минутах ходьбы от станции, однако идти пешком, было теперь не по статусу, так что вальяжно, размахивая чемоданом, только сойдя с пирона, он сразу же направился к свободному извозчику. Гордо назвав в качестве адреса дом Арсентьевых, двинулся в путь вполне довольный собой и жизнью.
Не прошло и пяти минут, как показались башни загородного именья. Он бывал тут не раз, но, как и прежде, испытал и зависть и восторг и нечто настолько низменно возвышенное, что словами сие чувство и не передать.
Восхитительный загородный особняк, архитектурное произведение искусства! Одних только жилых комнат девятнадцать и двадцать пять вспомогательных. И все это когда-нибудь станет его! И от восторга чуть не застонал, и едва не заскулил от нетерпенья. В памяти как напоминанье кто он и откуда, вдруг всплыл их обветшалый дом, и покосившийся забор, и криво сбитое крылечко. Он вспомнил папеньку, что умудрился промотать то немногое, что у них было, а потом сгинул в небытие, оставив их, сирых и беспомощных совсем одних.
Он вспомнил матушку, что сберегала каждую копейку, отказывая себе в самом необходимом, во имя него и его будущего. Оставшись только вдвоем, они сплотились против мира так сильно и так крепко, что стали единым целым, полагаясь в жизни лишь на себя, ясно осознавая, что мир этот враждебен и жесток, в особенности к бедным, слабым, немощным и беззащитным. И защищаясь, они воздвигли вокруг себя стену высокомерия, пестуя и лелея тщеславие, помогающее им не только смириться с несправедливостью жизни здесь и сейчас, но и дающее уверенную надежду на будущее воздаяние.
Меж тем, ни в тщеславии, ни даже в доли высокомерия дурного нет, однако же, только тогда, когда чувства эти идут рука об руку с иными качествами, будь то талант или ум, но в отсутствии оных, велика боль разочарования несчастных, что возомнили себя избранным раньше срока и чьим надеждам не суждено будет сбыться.
Так что, вступив в чин коллежского регистратора, должность малую и незавидную, где каждый норовит, разве что в рожу не плюнуть, он быстро понял, что, ежели, не примет каких мер, в обход карьерного порядка, так и пропадет здесь как есть, не сдвинувшись и с места. И на беду Арсентьевых, а на его удачу, свела Трусова судьба со старшей дочерью барона – Катериной. Не сказать, чтоб лицом она была безобразна, однако по большей части походила на батюшку, а значит, кряжиста, широка костьми и лунолика, что еще было бы терпимо, будь она наделена хотя бы толикой обаяния. Но нет ведь, и того малого лишена. С другой стороны будь она первой красавицей, да с таким приданым, разве ж ему светила б такая партия?
В общем, так случилось, что насидевшись в девках, несмотря на немалое приданное и титул, согласна Катерина была уже почти на любое замужество, как и ее родители, обремененные двумя незамужними дочерями, одной из которых не суждено выйти замуж, по причинам уже известным всем и каждому.
Впрочем, брак тот был не без любви, она питала чувства нежные к нему, а он чувства нежные – к деньгам.
И спустя несколько часов, Пал Палыч Трусов, сидя за ужином в этой прекрасной столовой, где стол был так огромен, что походил на гигантскую стоножку, а вся комната набита разной мебелью, настолько, насколько весь дом в его прошлой жизни заставлен не был, думал о том, как в его жизни все чудесно устроилось. Когда пил с тестем вино отменное, а прислуга сновала между ними так бесшумно и с таким подобострастием, что лишь посуда звенела, этим хрустальным звоном достатка и благополучие, он думал, о том, как все таки умен, и что в жизни все дело не в учении, коим он осознанно и не зря пренебрегал, а в наблюдении, и что жизнь научит гораздо лучше, чем сотня тысяч книг.
– Ну что, зять мой, дорогой, скажи мне, что нового в Петербурге? Мы тут и газеты то читаем, раз в неделю, а то и вовсе не читаем, до того нас лень проклятущая обуяла, – хитро спросил Арсентьев, расположившись в главном кресле гостиной.
Вся семья уже отужинала, так что теперь, мужчины с крепким, а дамы с игристым расположились кто на диване, а кто в креслах.
Катерина хотела было расположиться за фортепиано, но батюшка дал знак, что сегодня музицированию предпочитает тишину. И та хотя и была недовольна, но виду не подала, отца не ослушалась, а присела рядом с матушкой и Лизой на софу.
Трусов тотчас повернулся к тестю, он всегда был любезен и подобострастен с Николай Алексеевичем Арсентьевым. Тот хоть уже и отошел от дел, но по-прежнему был влиятелен и богат, и пусть его внешность отличалась простотой и неказистостью, а манеры были сродни крестьянским, все же был хитер и коварен, так что Пал Палыч, который был хитер и изворотлив не меньше, знал, что надобно сказать и в какое время, дабы не попасть ненароком в немилость.
– Поговаривают, что война не за горами, Государь оказывает давление в Индии, Британия со всей вероятностью лишиться дальних подступов, и я со всей убежденностью, считаю, что та угроза потери торговых путей, которая нашим Государем так дальновидно создана, вынудит противника … – начал было Трусов.
– Полно Вам, Пал Палыч, рано вы еще со всей убежденностью, – перебил его Арсентьев.
