— Как же ты не узнал наших боевых братьев-оратаев? Помнишь бой под Башней, в мае одиннадцатого? Что ну? Это Мамонт-Ной, а это Вар-Гуревич.
Горват устало посмотрел на двух невменяемых великанов.
— Помню… Тогда из-за мокрого гостя Ригард обгорел.
— Да. А Мамонт-Ной его вытащил. Ну! Успокаивайся, друг, перекуси, выпей, у нас впереди еще сам знаешь, так что не налегай на горючее.
Горват обмяк, ссутулился, выпустив из бороды последние сгустки убийственного дыхания.
— Горват, ты уйди от этого окна — это плохое место. — посоветовал человек в шинели заботливо.
— Я сам себе плохое место. Плевать. Зато тут видал чего?
Горват взял со сдобной горы кусок рыбного пирога, устало откусил и на пальцы ему потек теплый белужий сок. Подали горячий чай, Горват шумно отхлебнул жирными губами и снова взялся за пирог, сопя и тяжело глядя в начинку.
— Все, ребят, пока! Не хворайте! — сказал спаситель самым простым и приятным голосом, развернулся на каблуках и зашагал в дальний конец “Марта”. Там уже сдвинули два стола, на них лежала развернутая боевая карта, дымились стаканы с чаем, кофейные кружки и мартовские пироги на блюдах. Вокруг стояли старцины полкового совета и молча ожидали своего командора.
Левша с первого взгляда узнал в своем спасителе самозванца, Лжецаревича, Лжеставра, а по-настоящему — Дюка Буслаева.
Он был человек действительно царственной внешности, именно такими рисуют царевичей в книгах о сказочных временах, когда они спасали красавиц из лап драконов и пировали за одним столом со зверовидами, сиренами и древними рыкарями. Дюк был высок, широк и статен. Движения его были плавны, походка немного ленива, как будто он не в боевых рыкарских сапогах, а в парчовых дворцовых туфлях идет по коврам из кабинета в тронный зал. Когда Дюк укротил Горвата, голос его был мягок и ровен, как будто он не ожидал и малейшего противления со стороны своего бешеного пса. Левше не понравилась эта вальяжность, перед которой должны, по-видимому, открываться сами собой двери, пододвигаться стулья и расступаться вода в лужах. Когда он говорил губы его в золотой бородке почти не двигались и казалось будто за кадром его озвучивал красивый и поставленный голос артиста. Видно что он давно привык к тому что никто его не перебьет и не поторопит, а хронист запишет самые удачные слова и пропустит лишнее.
Помимо собственной воли Левша был искренне восхищен Дюком и забыв о Горвате, наблюдал за каждым жестом этого царственного зверя. За львиной томностью повадок чувствовалась быстрая сила, под мягкой медвежьей шерстью перекатывались груды мускул, могучий василисков хвост не касался земли, и жало его поблескивало на конце. Взгляд его был спокоен, но будто глядел из глубины глазами морского зверя, а в приветливой улыбке таились четыре ряда убийственно острых и дьявольски крепких зубов.
О могучем голосе Дюка Буслаева ходили легенды еще с первого года Соловара, когда ему было лет шестнадцать, тогда когда раскрылась его редкая рыкарская одаренность. Сам капитан Ригард начал вести заметки про юного Дюка в бортовом журнале, о его не по годам сильном и тяжелом голосе. Левша сам с удовольствием читал эти заметки, когда они выходили в военных и рыкарских журналах. В них Ригард с большим знанием дела разбирал оттенки и приемы голосовой техники Дюка. Так, он относил его голос к плеяде таких мастеров смертельного пения, как, например, Полич-Разлучник, Валуй-Новик, Олександер Бестужев.
В 17-й БДП приехал даже охотник за голосами — архивариус столичного оперного хранилища, считавшийся лучшим знатоком и ценителем рыкарского искусства. Он немедленно захотел поглядеть на юношу, послушать его и убедиться, что никакой это не Бестужев. Дюка, только что вернувшегося из небольшой стычки с Соло, представили охотнику. Юного рыкаря еще корежило от недавней схватки. Тем не менее он с большим удовольствием показал охотнику свой любимый трюк. Снял с любезно оказавшегося поблизости трупа Соло шлем и мощным броском крепкой руки запустил его высоко в небо. Когда, сделав несколько кувырков, головной убор начал падать обратно, Дюк издал такое сокрушительное и точное "Ба!", что шлем вывернуло наизнанку, а Дюк продолжил боевой стих уже мягким, удивительно ровным басом "тюшки мои, мои батюшки" и закончил ясным, как полдень, тенором "полюбила я вопреки воле матушки". По крайней мере так гласила легенда.
Говорили что сейчас его голоса хватало не только на то, чтобы покрыть непроницаемой защитой себя и боевого коня, но и на то, чтобы зажигать и гасить траву и лес на сорок шагов вокруг себя и что с помощью рыкарской дрожи он мог орудовать древними обрядными мечами, голосом колоть броню, а свистом бить высоко летящих птиц. Вранье. Вряд ли прям так. Не слишком ли много для самозванца?
И раньше в Приполье ошивались самозванцы лжеставровы их называли лесными царями. Еще весной их водилось тут как минимум двое. Но это были откровенные бандиты, они даже не старались хоть как-то соответствовать образу настоящего царевича Ставра, которому на тот момент, будь он жив, было бы девятнадцать лет. Одному из лжецаревичей по прозвищу Комыль на вид было за сорок, другой, по имени Добук, моложе, но зато, в отличие от светло русых ставричей, он бесстыдно носил курчавую черную шевелюру. Дело в том, что в лучшие времена, лет пять назад, лесных царей по Приполью ходили десятки, все воевали друг с другом, со Сциллами и с правительственными отрядами, и выжили те кто выжили, а не молодые и русые.
На фоне всего этого сброда Дюк мог казаться людям уж если не подлинным царевичем, то, уж по крайней мере, достойным привитком рода Ставричей. Да, при таких царственных данных никто и не потребует достоверности и убедительности от истории о чудесном спасении. Если он одолеет Сцилл на него сразу же наденут березовую Ставрийскую корону и буду рады новому царю.
Дюк был дикосорной сиротой. Рожденный от случайной рыкарской косточки, он не имел ни своего герба на крыле(*), ни родовой песни, потому что рода своего не знал. И вот теперь на его груди цепь со ставрийским гербом, в Васильков он входит под древнюю походную колыбельную Ставричей, и все, кто невольно, кто от души кричат ему “Слава царевичу, Слава Ставрии”. Этот Дюк — смотрите на него, он подлинный славный герой, удача носит его на руках, он вернет остаткам Ставрии достоинство и даст защиту. Пусть он зовется Ставром Ставричем и царствует по праву привитка, пусть божьи небеса наградят его победой за его красоту, силу и добрый нрав… Левша скривился, это было так несправедливо. И весь полк, и вся команда ковчега поддержали это самозванство. Предатели.
Рядом с Дюком у стола водил по карте рукой в черной перчатке человек в кожаном капитанском френче и кожаном шлемофоне. Его лицо было изуродовано ожогами, собственно, и лица-то не было — коричневая шкура в рубцах, дырка — рот, две дырки — ноздри, и очки на ремешке. У Левши ёкнуло сердце — это был капитан “Хорона” Ригард.
Левша слышал про его ранение, но не знал, насколько сильно его искалечило. Левша попытался припомнить, каким он был раньше, и ясно увидел перед глазами худое, вытянутое лицо, казавшееся очень умным, видимо, из-за круглых очков. Левша так пристально уставился на капитана, что тот почувствовал взгляд и посмотрел на странного юношу. Левша опустил глаза..
Чуть в сторонке от стола сидел, устало глядя в пол, розовощекий человек небольшого роста, в туго натянутой меховой шапке, в зимней дозорной куртке размера на три больше необходимого, замотанный шарфом и похожий на перезрелого внука заботливой бабушки — это духовой ковчега Радуга, и ему нельзя простужаться. Его Левша почти не помнил — все духовые похожи: кроткие, тихие, с кукольными лицами, вся жизнь их в духовой машине, а снаружи опасный, скучный сон и чужие люди.
Иванка потянула Левшу за руку и шепотом сказала “пойдем”. Левша взял свою заячью маску и кивнул.
Горват поднял глаза на эту миленькую юную парочку. Он сто раз попрекнул себя за то, что уселся на это проклятое место. Поле безобразничало, как будто невидимое сумасшествие копошилось на соседнем месте по левую руку от Горвата, звало посмотреть на себя, пускало щупальца с плохими идеями через левое ухо. Ничего, терпимо, Горват покажет себя, спокойно доест свой пирог со вкусом рыбьего горя и чинно допьет свой мокрый чай.
Левша и Иванка поднялись, чтобы уйти. Прощаться они, кажется, не собирались.
— Повезло тебе, зяблик. Человек, на которого ты сказал... тебя же и спас. Запомни это и пошел вон.
Мальчишка, надо отдать ему должное, каждым своим движением показывал, что никуда не торопится. То есть ему все сошло с рук: и то, что он не крикнул славу, и то, что сказал про Дюка правду.
— Ну-ка поживее, пока я тебя кукарекать не заставил, —
раздраженно скомандовал Горват.
Левша остановился и посмотрел на него сверху вниз… Конечно же, Горват не знал, ни про историю со змеей, ни о том, чем она кончилась. Когда курносая гадюка уже была готова ужалить Левшу, вдруг три гончие собаки выскочили с дороги и промчались неподалеку. Змея тут же потеряла интерес к Левше и уползла в черемуховый куст.
Чуть отдышавшись, Левша посмотрел на Маргариту, она уже совершенно пришла в себя, улыбалась и глядела на него с язвительным прищуром. Левшу всего перекосило от обиды, он сжал палку в кулаке и полез за гадюкой в черемуху. И пары шагов он не сделал, продираясь сквозь душистые царапучие заросли, как снова увидел толстое чешуйчатое туловище. Она подползла к куче прелых листьев, бывшей ее гнездом с кладкой зеленоватых кожистых яиц. Теперь уже она замерла, глядя на мальчика с палкой, и, кажется, почувствовала, что это может кончиться нехорошо для нее и для ее потомства.
Змея поднялась, зашипела, изготовилась к броску в тощую загорелую ногу и получила сухой удар по своему хрупкому черепу, потом удары обрушились на обмякшее туловище с тонкими ребрами, потом на гнездо и на кожистые яйца с гаденышами. Курносая перестала извиваться, гнездо было раскурочено, гаденыши замерли в слизи и обрывках скорлупы, а маленький Левша стоял, сжимая в руке палку, пьяный смесью торжества и омерзения. Позади послышались шаги и хруст веток, рядом остановилась Рита.
— Вы мой рыцарь-змееборец — сказала она, разглядывая дохлую змею и перебитых гаденышей. Левша и сейчас не знал, сказала она это серьезно или с насмешкой.
— Сколько раз? — спросил Левша.
— Что? — искренне удивился Горват.
— Сколько раз кукарекать? Обычно кукарекают по часам. Скажи, который час? — уточнил Левша стараясь казаться спокойным. Горват покосился на свои часы.
— Без четверти полдень, — ответил он настороженно.
— Нет, так не пойдет. Здесь полевое время. Вон там в окне, видишь Гернику, сколько на часах ратуши?
Горват усмехнулся, его явно и открыто брали на слабо. Что ж, мальчишка сам не сплоховал и дождался спасения под угрозой неминуемой смерти. К счастью, Горват уже стал привыкать к давлению поля, в его левый висок будто медленно вкручивали сверло, в ухо заглядывали, в глаз шептали, о его щеку терлось солнце своей колючей шерстью, от этого и в носу чесалось, и глаза слезились. Но это ерунда, подумаешь, неудобство. Горват посмотрит в Проклятое Поле, узнает, сколько времени на часах ратуши, а потом заставит мальчишку прокукарекать столько раз, сколько сам решит.
Горват повернулся к окну, посмотрел в Проклятое Поле, и тут же как будто бы прохладные пальцы невидимой руки взяли его за усы и легко потянули в ночной мираж на горизонте. Пока что это было совсем слабое чувство, так, только холодок в голове и как будто бы диван чуть зашевелился под ним, как спина оживающего зверя. Ерунда — тряхни чубом, и все развеется... Да только как там разглядеть часы — сама-то ратуша едва видна вдалеке. Но... Если приглядеться, то очень даже и видна. Ночь кругом, а видно как днём. Что за чудо? Пахнет горьким снегом, слышится, как воздухе перешептываются электрические голоса. Еще немного, и он различит стрелки на циферблате. И что тогда? Как он вернется? На нем ни единой нитки одежды, даже кожа его прозрачна, он беспомощная добыча. Каждый волос на его теле вдруг превратился в зубастого гаденыша и вгрызался в плоть, корни ресниц, резво извиваясь, лезли в глазницы, в мозг, а там уже все пустое, чужое, и незнакомый человек в окне ратуши, под часами, смотрит на Горвата, и взгляд его разочарования и ярости.
Левша смотрел на Горвата с сочувствием, голова несчастного стала неестественно клониться набок, глаза заволокло, по лицу поползли медленные, жирные судороги.
— Пойдем скорее, — зашептала Иванка и потянул Левшу за рукав.
Двое с непринужденностью неопытных преступников пошли к красной двери во внутренние покои “Марта” и зашли в красный коридор. Впереди за углом слышался разговор егерей, карауливших кухню, — через них лучше не идти. Не вдруг позади, из зала, послышался дикий, протяжный визг Горвата, его как будто на части рвали.
— Шесть двадцать! Шесть двадцать! — вопил он не своим голосом.
Потом визг захлебнулся. Это, наверное, Полуторолицая Панна подоспела. Послышался её голос: “Чего стоите, держите его, он себе всю бороду вырвет”. Топот, растерянное бубнение рыкарей.
— Он что, неграмотный у вас? Написано же везде: “В Поле не глядеть”. Думаете, это шутки вам?
За углом послышались приближающиеся шаги — егеря шли от кухни. Иванка подбежала к столику с вазой, подавившейся веником мёртвых цветов, отодвинула его, стянула со стены новогоднюю мишуру, что-то нажала, отодвинула стенную панель тайного хода, о котором даже Левша не знал. Скорей! Левша нырнул в низкий проем, следом Иванка, панель на место, щелк… Темнота, быстрый топот егерей от кухни. Пробежали. Иванка, еле сдерживая заходящееся от волнения дыхание, ухватила Левшу за воротник, горячо дыша, впилась ему в губы. Опять дикий вой Горвата, протяжный и тоскливый. Еще кто-то пробежал по коридору. Двое замерли, Левша с больно прикушенной губой. Иванка расцепила зубы и шепнула Левше в самое ухо: “Поделом, здорово ты его”. Короткий затаенный смешок — пусть знают.
Левша чуть привык к темноте: они в маленьком тесном тамбуре, перед ними массивная дверь. Иванка достала ключ, на ощупь сунула его в замочную скважину, повернула и открыла дверь в темный коридор, ведущий в глубокие недра крематория.
5 мая. 911 года. Рыба-Кит.
11.
На обогретую ярким весенним солнцем землю опустился ясный безветренный вечер. Ковчег семнадцатого броне-духового полка “Хорон” стоял в укромной ложбине под массивной стеной старинной крепости. Здесь его никаким огнём с того берега было не достать. Главная пулеметная мачта ковчега была поднята так, что дозорный мог наблюдать пологий склон, спускавшийся к реке, и низкий северный берег, поросший раскидистыми ивами и изрезанный протоками. Западнее, в зеленоватых водах брода, ещё дымили сгоревшие боевые машины разбитой штурмовой колонны Соло. Этой ночью они попытались прорваться здесь, рассчитывая, на то что “Хорон” защищает мост под Хороводами, но прогадали и батарея ковчега прямой наводкой из засады размешал колонну в мелкой воде, как сахар в чае. Несколько часов назад прибыл сменный батальон. Бойцы немедленно взялись за обустройство позиций, копали окопы, готовили орудийные топосы в руинах древних стен и ставили взводные шатры на опушке темного елового леса.
Горват устало посмотрел на двух невменяемых великанов.
— Помню… Тогда из-за мокрого гостя Ригард обгорел.
— Да. А Мамонт-Ной его вытащил. Ну! Успокаивайся, друг, перекуси, выпей, у нас впереди еще сам знаешь, так что не налегай на горючее.
Горват обмяк, ссутулился, выпустив из бороды последние сгустки убийственного дыхания.
— Горват, ты уйди от этого окна — это плохое место. — посоветовал человек в шинели заботливо.
— Я сам себе плохое место. Плевать. Зато тут видал чего?
Горват взял со сдобной горы кусок рыбного пирога, устало откусил и на пальцы ему потек теплый белужий сок. Подали горячий чай, Горват шумно отхлебнул жирными губами и снова взялся за пирог, сопя и тяжело глядя в начинку.
— Все, ребят, пока! Не хворайте! — сказал спаситель самым простым и приятным голосом, развернулся на каблуках и зашагал в дальний конец “Марта”. Там уже сдвинули два стола, на них лежала развернутая боевая карта, дымились стаканы с чаем, кофейные кружки и мартовские пироги на блюдах. Вокруг стояли старцины полкового совета и молча ожидали своего командора.
Левша с первого взгляда узнал в своем спасителе самозванца, Лжецаревича, Лжеставра, а по-настоящему — Дюка Буслаева.
Он был человек действительно царственной внешности, именно такими рисуют царевичей в книгах о сказочных временах, когда они спасали красавиц из лап драконов и пировали за одним столом со зверовидами, сиренами и древними рыкарями. Дюк был высок, широк и статен. Движения его были плавны, походка немного ленива, как будто он не в боевых рыкарских сапогах, а в парчовых дворцовых туфлях идет по коврам из кабинета в тронный зал. Когда Дюк укротил Горвата, голос его был мягок и ровен, как будто он не ожидал и малейшего противления со стороны своего бешеного пса. Левше не понравилась эта вальяжность, перед которой должны, по-видимому, открываться сами собой двери, пододвигаться стулья и расступаться вода в лужах. Когда он говорил губы его в золотой бородке почти не двигались и казалось будто за кадром его озвучивал красивый и поставленный голос артиста. Видно что он давно привык к тому что никто его не перебьет и не поторопит, а хронист запишет самые удачные слова и пропустит лишнее.
Помимо собственной воли Левша был искренне восхищен Дюком и забыв о Горвате, наблюдал за каждым жестом этого царственного зверя. За львиной томностью повадок чувствовалась быстрая сила, под мягкой медвежьей шерстью перекатывались груды мускул, могучий василисков хвост не касался земли, и жало его поблескивало на конце. Взгляд его был спокоен, но будто глядел из глубины глазами морского зверя, а в приветливой улыбке таились четыре ряда убийственно острых и дьявольски крепких зубов.
О могучем голосе Дюка Буслаева ходили легенды еще с первого года Соловара, когда ему было лет шестнадцать, тогда когда раскрылась его редкая рыкарская одаренность. Сам капитан Ригард начал вести заметки про юного Дюка в бортовом журнале, о его не по годам сильном и тяжелом голосе. Левша сам с удовольствием читал эти заметки, когда они выходили в военных и рыкарских журналах. В них Ригард с большим знанием дела разбирал оттенки и приемы голосовой техники Дюка. Так, он относил его голос к плеяде таких мастеров смертельного пения, как, например, Полич-Разлучник, Валуй-Новик, Олександер Бестужев.
В 17-й БДП приехал даже охотник за голосами — архивариус столичного оперного хранилища, считавшийся лучшим знатоком и ценителем рыкарского искусства. Он немедленно захотел поглядеть на юношу, послушать его и убедиться, что никакой это не Бестужев. Дюка, только что вернувшегося из небольшой стычки с Соло, представили охотнику. Юного рыкаря еще корежило от недавней схватки. Тем не менее он с большим удовольствием показал охотнику свой любимый трюк. Снял с любезно оказавшегося поблизости трупа Соло шлем и мощным броском крепкой руки запустил его высоко в небо. Когда, сделав несколько кувырков, головной убор начал падать обратно, Дюк издал такое сокрушительное и точное "Ба!", что шлем вывернуло наизнанку, а Дюк продолжил боевой стих уже мягким, удивительно ровным басом "тюшки мои, мои батюшки" и закончил ясным, как полдень, тенором "полюбила я вопреки воле матушки". По крайней мере так гласила легенда.
Говорили что сейчас его голоса хватало не только на то, чтобы покрыть непроницаемой защитой себя и боевого коня, но и на то, чтобы зажигать и гасить траву и лес на сорок шагов вокруг себя и что с помощью рыкарской дрожи он мог орудовать древними обрядными мечами, голосом колоть броню, а свистом бить высоко летящих птиц. Вранье. Вряд ли прям так. Не слишком ли много для самозванца?
И раньше в Приполье ошивались самозванцы лжеставровы их называли лесными царями. Еще весной их водилось тут как минимум двое. Но это были откровенные бандиты, они даже не старались хоть как-то соответствовать образу настоящего царевича Ставра, которому на тот момент, будь он жив, было бы девятнадцать лет. Одному из лжецаревичей по прозвищу Комыль на вид было за сорок, другой, по имени Добук, моложе, но зато, в отличие от светло русых ставричей, он бесстыдно носил курчавую черную шевелюру. Дело в том, что в лучшие времена, лет пять назад, лесных царей по Приполью ходили десятки, все воевали друг с другом, со Сциллами и с правительственными отрядами, и выжили те кто выжили, а не молодые и русые.
На фоне всего этого сброда Дюк мог казаться людям уж если не подлинным царевичем, то, уж по крайней мере, достойным привитком рода Ставричей. Да, при таких царственных данных никто и не потребует достоверности и убедительности от истории о чудесном спасении. Если он одолеет Сцилл на него сразу же наденут березовую Ставрийскую корону и буду рады новому царю.
Дюк был дикосорной сиротой. Рожденный от случайной рыкарской косточки, он не имел ни своего герба на крыле(*), ни родовой песни, потому что рода своего не знал. И вот теперь на его груди цепь со ставрийским гербом, в Васильков он входит под древнюю походную колыбельную Ставричей, и все, кто невольно, кто от души кричат ему “Слава царевичу, Слава Ставрии”. Этот Дюк — смотрите на него, он подлинный славный герой, удача носит его на руках, он вернет остаткам Ставрии достоинство и даст защиту. Пусть он зовется Ставром Ставричем и царствует по праву привитка, пусть божьи небеса наградят его победой за его красоту, силу и добрый нрав… Левша скривился, это было так несправедливо. И весь полк, и вся команда ковчега поддержали это самозванство. Предатели.
Рядом с Дюком у стола водил по карте рукой в черной перчатке человек в кожаном капитанском френче и кожаном шлемофоне. Его лицо было изуродовано ожогами, собственно, и лица-то не было — коричневая шкура в рубцах, дырка — рот, две дырки — ноздри, и очки на ремешке. У Левши ёкнуло сердце — это был капитан “Хорона” Ригард.
Левша слышал про его ранение, но не знал, насколько сильно его искалечило. Левша попытался припомнить, каким он был раньше, и ясно увидел перед глазами худое, вытянутое лицо, казавшееся очень умным, видимо, из-за круглых очков. Левша так пристально уставился на капитана, что тот почувствовал взгляд и посмотрел на странного юношу. Левша опустил глаза..
Чуть в сторонке от стола сидел, устало глядя в пол, розовощекий человек небольшого роста, в туго натянутой меховой шапке, в зимней дозорной куртке размера на три больше необходимого, замотанный шарфом и похожий на перезрелого внука заботливой бабушки — это духовой ковчега Радуга, и ему нельзя простужаться. Его Левша почти не помнил — все духовые похожи: кроткие, тихие, с кукольными лицами, вся жизнь их в духовой машине, а снаружи опасный, скучный сон и чужие люди.
Иванка потянула Левшу за руку и шепотом сказала “пойдем”. Левша взял свою заячью маску и кивнул.
Горват поднял глаза на эту миленькую юную парочку. Он сто раз попрекнул себя за то, что уселся на это проклятое место. Поле безобразничало, как будто невидимое сумасшествие копошилось на соседнем месте по левую руку от Горвата, звало посмотреть на себя, пускало щупальца с плохими идеями через левое ухо. Ничего, терпимо, Горват покажет себя, спокойно доест свой пирог со вкусом рыбьего горя и чинно допьет свой мокрый чай.
Левша и Иванка поднялись, чтобы уйти. Прощаться они, кажется, не собирались.
— Повезло тебе, зяблик. Человек, на которого ты сказал... тебя же и спас. Запомни это и пошел вон.
Мальчишка, надо отдать ему должное, каждым своим движением показывал, что никуда не торопится. То есть ему все сошло с рук: и то, что он не крикнул славу, и то, что сказал про Дюка правду.
— Ну-ка поживее, пока я тебя кукарекать не заставил, —
раздраженно скомандовал Горват.
Левша остановился и посмотрел на него сверху вниз… Конечно же, Горват не знал, ни про историю со змеей, ни о том, чем она кончилась. Когда курносая гадюка уже была готова ужалить Левшу, вдруг три гончие собаки выскочили с дороги и промчались неподалеку. Змея тут же потеряла интерес к Левше и уползла в черемуховый куст.
Чуть отдышавшись, Левша посмотрел на Маргариту, она уже совершенно пришла в себя, улыбалась и глядела на него с язвительным прищуром. Левшу всего перекосило от обиды, он сжал палку в кулаке и полез за гадюкой в черемуху. И пары шагов он не сделал, продираясь сквозь душистые царапучие заросли, как снова увидел толстое чешуйчатое туловище. Она подползла к куче прелых листьев, бывшей ее гнездом с кладкой зеленоватых кожистых яиц. Теперь уже она замерла, глядя на мальчика с палкой, и, кажется, почувствовала, что это может кончиться нехорошо для нее и для ее потомства.
Змея поднялась, зашипела, изготовилась к броску в тощую загорелую ногу и получила сухой удар по своему хрупкому черепу, потом удары обрушились на обмякшее туловище с тонкими ребрами, потом на гнездо и на кожистые яйца с гаденышами. Курносая перестала извиваться, гнездо было раскурочено, гаденыши замерли в слизи и обрывках скорлупы, а маленький Левша стоял, сжимая в руке палку, пьяный смесью торжества и омерзения. Позади послышались шаги и хруст веток, рядом остановилась Рита.
— Вы мой рыцарь-змееборец — сказала она, разглядывая дохлую змею и перебитых гаденышей. Левша и сейчас не знал, сказала она это серьезно или с насмешкой.
— Сколько раз? — спросил Левша.
— Что? — искренне удивился Горват.
— Сколько раз кукарекать? Обычно кукарекают по часам. Скажи, который час? — уточнил Левша стараясь казаться спокойным. Горват покосился на свои часы.
— Без четверти полдень, — ответил он настороженно.
— Нет, так не пойдет. Здесь полевое время. Вон там в окне, видишь Гернику, сколько на часах ратуши?
Горват усмехнулся, его явно и открыто брали на слабо. Что ж, мальчишка сам не сплоховал и дождался спасения под угрозой неминуемой смерти. К счастью, Горват уже стал привыкать к давлению поля, в его левый висок будто медленно вкручивали сверло, в ухо заглядывали, в глаз шептали, о его щеку терлось солнце своей колючей шерстью, от этого и в носу чесалось, и глаза слезились. Но это ерунда, подумаешь, неудобство. Горват посмотрит в Проклятое Поле, узнает, сколько времени на часах ратуши, а потом заставит мальчишку прокукарекать столько раз, сколько сам решит.
Горват повернулся к окну, посмотрел в Проклятое Поле, и тут же как будто бы прохладные пальцы невидимой руки взяли его за усы и легко потянули в ночной мираж на горизонте. Пока что это было совсем слабое чувство, так, только холодок в голове и как будто бы диван чуть зашевелился под ним, как спина оживающего зверя. Ерунда — тряхни чубом, и все развеется... Да только как там разглядеть часы — сама-то ратуша едва видна вдалеке. Но... Если приглядеться, то очень даже и видна. Ночь кругом, а видно как днём. Что за чудо? Пахнет горьким снегом, слышится, как воздухе перешептываются электрические голоса. Еще немного, и он различит стрелки на циферблате. И что тогда? Как он вернется? На нем ни единой нитки одежды, даже кожа его прозрачна, он беспомощная добыча. Каждый волос на его теле вдруг превратился в зубастого гаденыша и вгрызался в плоть, корни ресниц, резво извиваясь, лезли в глазницы, в мозг, а там уже все пустое, чужое, и незнакомый человек в окне ратуши, под часами, смотрит на Горвата, и взгляд его разочарования и ярости.
Левша смотрел на Горвата с сочувствием, голова несчастного стала неестественно клониться набок, глаза заволокло, по лицу поползли медленные, жирные судороги.
— Пойдем скорее, — зашептала Иванка и потянул Левшу за рукав.
Двое с непринужденностью неопытных преступников пошли к красной двери во внутренние покои “Марта” и зашли в красный коридор. Впереди за углом слышался разговор егерей, карауливших кухню, — через них лучше не идти. Не вдруг позади, из зала, послышался дикий, протяжный визг Горвата, его как будто на части рвали.
— Шесть двадцать! Шесть двадцать! — вопил он не своим голосом.
Потом визг захлебнулся. Это, наверное, Полуторолицая Панна подоспела. Послышался её голос: “Чего стоите, держите его, он себе всю бороду вырвет”. Топот, растерянное бубнение рыкарей.
— Он что, неграмотный у вас? Написано же везде: “В Поле не глядеть”. Думаете, это шутки вам?
За углом послышались приближающиеся шаги — егеря шли от кухни. Иванка подбежала к столику с вазой, подавившейся веником мёртвых цветов, отодвинула его, стянула со стены новогоднюю мишуру, что-то нажала, отодвинула стенную панель тайного хода, о котором даже Левша не знал. Скорей! Левша нырнул в низкий проем, следом Иванка, панель на место, щелк… Темнота, быстрый топот егерей от кухни. Пробежали. Иванка, еле сдерживая заходящееся от волнения дыхание, ухватила Левшу за воротник, горячо дыша, впилась ему в губы. Опять дикий вой Горвата, протяжный и тоскливый. Еще кто-то пробежал по коридору. Двое замерли, Левша с больно прикушенной губой. Иванка расцепила зубы и шепнула Левше в самое ухо: “Поделом, здорово ты его”. Короткий затаенный смешок — пусть знают.
Левша чуть привык к темноте: они в маленьком тесном тамбуре, перед ними массивная дверь. Иванка достала ключ, на ощупь сунула его в замочную скважину, повернула и открыла дверь в темный коридор, ведущий в глубокие недра крематория.
5 мая. 911 года. Рыба-Кит.
11.
На обогретую ярким весенним солнцем землю опустился ясный безветренный вечер. Ковчег семнадцатого броне-духового полка “Хорон” стоял в укромной ложбине под массивной стеной старинной крепости. Здесь его никаким огнём с того берега было не достать. Главная пулеметная мачта ковчега была поднята так, что дозорный мог наблюдать пологий склон, спускавшийся к реке, и низкий северный берег, поросший раскидистыми ивами и изрезанный протоками. Западнее, в зеленоватых водах брода, ещё дымили сгоревшие боевые машины разбитой штурмовой колонны Соло. Этой ночью они попытались прорваться здесь, рассчитывая, на то что “Хорон” защищает мост под Хороводами, но прогадали и батарея ковчега прямой наводкой из засады размешал колонну в мелкой воде, как сахар в чае. Несколько часов назад прибыл сменный батальон. Бойцы немедленно взялись за обустройство позиций, копали окопы, готовили орудийные топосы в руинах древних стен и ставили взводные шатры на опушке темного елового леса.
