Рыкари в запахнутых черных бурках и поднятых башлыках были похожи на черных птиц. Все они негромко тянули протяжную рыкарскую колыбель — старинный походный гимн Ставрии. Так, верхом, под собственное пение, рыкари спят в боевой обстановке или на долгих переходах. Их кадавры на штурмовой заводке, и им нельзя останавливаться, иначе перегорят их разогнанные сердца. Быстрее хоровода по кругу лихо скакал голоп-голова в белой бурке, и когда сонная песня рыкарей начинала путаться в бормотание, он звонко вскрикивал и как иглой с нитью собирал рассыпавшиеся голоса снова в стройную монотонную протяжность. Закрутив как следует колыбельную карусель он спрыгнул с кадавра, присел, пружинисто выпрыгнул и направился к Омуту, по пути энергичным жестом подозвав к себе двух стрелков из палубной команды ковчега.
Несколько посетителей из компании картежников уже быстро собрались и на пьяных ногах, забывая шарфы и шапки, спешили к выходу, но навстречу им по коридору послышался грохот широких кавалерийских шагов. Дверь открылась, будто сильным ветром. Как на сцене, грянув непомерными шпорами на высоченных сапогах, на пороге возник невысокий квадратный галоп-голова, а позади него двое матерых роевых рыкарей с дробовиками на плечах. Скинув бурку на руки едва поспевшей официантке, галоп-голова остался в лёгком рыкарском сюртуке ярко-красного цвета.
Левша сразу узнал его — это стоял и хищно осматривался, воткнув руки в вооруженные бока — Горват Хорунжий, голоп-голова звена свинособак Ставрийского полка. С детства с еще довоенных времен Левша помнил этого грубоватого рыкаря. На всех полковых смотрах и придворных старцинских вечерах он держался подчеркнуто и шумно, так же гремел шпорами, ходил самым ярким пятном и громче всех шутил и смеялся.
Горват внимательно осмотрел заведение, за его спиной показалось еще трое роевых. Горват шагнул в зал, щурясь от полевого солнца, и велел накрыть столы для сорока богатырей. На всё про всё полчаса, и не дай Бог что-то будет простылым или вчерашним.
Полуторолицая Панна не привыкла к такому хозяйскому поведению в ее заведении, она важно выросла перед Горватом и ласково предложила вести себя повежливей. В ответ она получила пару мерзких “комплиментов” насчет своей внешности и приказ убираться с глаз долой, чтобы не портила аппетит ему и его парням. Побледневшая Панна отступила, накренившись от обиды, подплыла к столику и попросила друзей сидеть тихо, иначе этот хам натворит дел, после чего поспешила кухню.
Левша был разочарован манерами героя детства, в воротнике у него зашевелилось возмущение. Скрипка заметил мрачное недовольство Левши и поспешил его предупредить:
— Не вздумай дергаться, сейчас подъедет начальство, я все улажу.
Он встал и пошел на балкон, откуда можно было спуститься на площадь перед “Омутом”.
Левша посмотрел на оратаев. Вар посапывал в своем кресле. Ной стоял рядом словно пугало, повисшее на невидимой опоре, голова его в клетке завалилась набок. Впрочем, иногда он вздрагивал, оглядывался пустыми глазами и снова впадал в беспамятство, видимо, все еще представляя долгие зимы у подножия Зималаев.
Горват тем временем приказал нескольким бойцам перекрыть все входы и выходы, а двоих отправил присмотреть на кухню. Теперь он выдумал приставать к и без того забившейся по углам публике и заставлять их кричать “Слава царевичу Ставру, слава новой Ставрии". Робкие голоса запоздалых гуляк послушно славили царевича и Ставрию. Затеял это Горват не от одной злой скуки: матерый рыкарь может не только рычать навстречу пулям, у него ещё и слух особый, он может услышать фальш в чужом крике. Так что, если среди посетителей есть кто-то из людей Сциллы, то рыкари вычислят таких.
Вот Горват остановился у одного столика, где среди криков услышал фальшивый голос. Подошёл к побледневшему долговязому бедолаге, одетому как заезжий скупщик росы.
— Ну-ка повтори, — попросил Горват, вкрадчиво заглядывая тому в глаза.
Испытуемый что-то забормотал в свое оправдание.
— Успокойся, всё хорошо. Крикни от души, наверняка мне показалось. Крикни и живи себе, — попросил Горват самым дружелюбным голосом.
— Слова царевичу! — завизжал долговязый расхлябанным голосом. Горват обернулся к бойцам.
— Врёт, — в голос ответили они.
Гарват выхватил пистолет, улыбаясь самым диким образом, пристрелить человека для него явно пустяк. Долговязый заелозил спиной по стенке:
— Господа, это ошибка.
— Горват, давай не здесь, не пачкай заведение. Пусть на воздух его отведут, — сказал негромко высокий рыкарь в капюшоне.
Этот рыкарь возник позади Горвата будто из ниоткуда, и когда охающего долговязого за шиворот потащили на улицу, сел на его место, болезненно потянулся, будто поправляя раненое крыло, и скинул капюшон. Левша вздохнул от удивления — это был прекрасный, как женщина — шатун-голова семнадцатого бронедухового Гелла Влади, самый красивый и загадочный ставрийский рыкарь-печальник. Рядом с ним тут же появилась омутская девушка подавальщица с павлиньим пером. Будто белейший сливочный пломбир, она принялась жадно поедать глазами обжигающе холодную красоту этого удивительного воина. Гелла сразу же попросил себе рисовую кашу на молоке и, если можно, теплый куриный бульон с половиной яйца. Когда девушка, светясь румянцем, убежала за рисовой кашей, Гелла достал из футляра на ремне черный роговый гребень с серебряными зубьями и принялся текучими движениями расчесывать свои длинные, черные, как смола, волосы. При этом могло показаться, что каждое движение причиняет ему боль, которую он крепко держит красными губами.
В последний предвоенный год Гелла стал печальником семнадцатого бронедухового и в первом же походе на Великий Простор показал себя ловким разведчиком и мастером заунывных заговорных песен. Но при дворе он царил несоразмерно своим еще не многочисленным подвигам. Сходить с ума по этому юноше, более прекрасному, чем любая из придворных дам, было очень модно. Говорили даже, будто некоторые большие господа Ставрии не ревнуют своих супруг и подруг к Гелле, ведь не считалось же большим грехом, если пьяная юностью и любопытством панночка или дама постарше свяжет себя на ночь с другой очаровательной панночкой, или даже городской девушкой. Так и Гелла считался не совсем мужчиной, несмотря на все его воспетые салонным шепотом мужские достоинства. С тех пор Гелла не растерял ни капли своей красоты, напротив, теперь она настоялась, как густой и горькой терновый ликер со скорпионовым жалом на дне бутылки.
Горват же все не унимался, он добрался до соседнего столика, за которым сидели трое плакальщиков из исходника. Эти суровые кислотные люди, как и все обитатели Приполья, ненавидели Сцилл, они были пьяны и искренне болели за Лжеставрича. Они встали и, обнявшись, спели славу царевичу, а заодно запели и ставрийский гимн, чем порадовали Горвата и его бойцов. Плакальщики разошлись не на шутку, они пели в два баритона и бас, самозабвенно и с особым печальным оттенком. При этом им не мешала даже музыкальная машина "Гудвин", продолжавшая играть тревожного “Мокрого гостя”, эта нервная музыка словно впиталась в воздух, и никто ее уже не замечал.
Все это время гул, от которого звенела посуда, нарастал, теперь и стол задрожал, и стекла задребезжали в рамах. Над крышами домов Набережной улицы показались пулеметные мачты под бирюзовыми ставрийскими флагами. Через минуту на площадь выкатила бронированная громадина о восьми колесах и размером с четырехэтажный многоквартирный дом. Это был овеянный старинными легендами и новой боевой славой ковчег “Хорон”. Потревожив колыбельный хоровод рыкарей он остановился посреди площади и выдохнул облаками голубого пара.
“Хорон” не сильно изменился с тех пор, как Левша видел его в детстве на парадах и смотрах в Ставроссе. Тогда с другими придворными мальчишками Левша не раз лазил по его пулеметным мачтам, пил чай в его приюте за большим столом палубной команды. Там веселый и дружелюбный Ригард — молодой помощник капитана — интересно рассказывал им о геройских подвигах и удивительных приключениях старинной машины.
Тем временем плакальщики закончили, раскланялись сели и выпили. Рыкари похлопали им от души. Горват повеселевший от хорошей песни казалось забыл о своей жестокой забаве, но непроверенным остался столик у окна с видом на поле. Гуляй-голова с неприязнью уставился на странную компанию. Два странных великана, красотка и мальчишка в заячьей маске. Один из рыкарей потянул Горвата за рукав и тихо сказал:
— Это полевые люди. Ну их к черту, пойдем лучше выпьем и закусим, вон несут уже.
Горват усмехнулся, дернул рукав и один пошел к столику полевых друзей.
Остановившись напротив, он качнулся на каблуках, осмотрел компанию и густо хмыкнул. Великаны пребывали в каком то ненормальном оцепенении. И зачем только оратаи пошли в этот колдунский цирк наркоманов? Полюбуйтесь, во что они превратились, смотреть тошно. Горват поморщился, потом покосился на румяную гору сдобы и выпечки. Вот это уже неплохо. Потом он перевел просветлевший взгляд на другое угощение, на Иванку.
— Не бойся, красавица, тебя я не обижу, тебе кричать не надо.
Горват сел напротив, в косматой рыжей бороде разъехалась желтая улыбка.
— За такое личико Горват все простит. Красавицы никогда ничем не виноваты, их Василиск создал для ласки и… а не… — сбился Горват. Свою короткую ласковую речь он начал бархатным мурлыканьем, заглядывая в синие с темной обводкой глаза Иванки, но закончить не смог — слева в боковом зрении неприятно шевелилось и мешало Проклятое Поле. До того дня Горват сражался со Сциллами на Бережной дороге и видел край Проклятого Поля только издали — просто темная полоска на горизонте. Черт, а отсюда вид и правда тяжеловатый: черная, копошащаяся тенями бездна от моря до середины неба, от нее действительно веет недобрым безумием. На людей слабых может произвести впечатление, но не на такого удальца, как Горват. Вот и красотка сидит спокойно со своим зайчиком, и ничего им. Настроение все же ухудшилось. Горват стянул с подноса большую кулебяку с телячьей начинкой.
— Ух ты, горячая еще! Чаю мне сюда!
Достал из-за пазухи флягу, сделал пару глотков, широко откусил кулебяку, не прожевав как следует заглотил и показал пальцем на Левшу.
— Друг твой?
— Да, мастер. Он часовщик. Мы не якшаемся со Сциллами, они наши враги.
— Ну понятно-понятно. Давай малой, крикни и проваливай. Только маску сними эту дурацкую.
Горват раздраженно дернулся к Левше, схватил за заячью морду, потянул, маска застряла, зацепилась за ухо, дернул еще раз. Вот так. На Горвата уставился юноша с непомерным клювом. От гнева на лице его проступили розовые пятна, а глаза зло блестели. Горват расхохотался:
— Чего ты пыжишься, воробушка? Кричи и проваливай.
Иванка, державшая Левшу за руку под столом, почувствовала, как она потяжелела. О, это плохо. Где же Скрипка?
Левша сейчас не вполне владел собой: поведение хама при Иванке, на виду у всего Проклятого Поля, глядящего на них в окно…
— Ну, давай, чирикни, зяблик, не заплачь только. — сказал Горват чуть мягче, а то и правда казалось что мальчишка расплачется. Он злобно улыбнулся и отхватил зубами кусок кулебяки. Но у Левши был совсем другой настрой, он уже плохо соображал от ярости и как будто катился вниз по убийственно гладкой ледяной горке.
— Сам кричи… Никакой он не царевич Ставр, а Дюк — безродный сын полка, — выпалил Левша шепотом и замолчал с подступившим, как смерть, сожалением.
— Он так шутит? — спросил Горват у Иванки довольно спокойно.
— Да, мастер, шутит конечно, — жалобно проблеяла Иванка в ответ. Понимая, что, кажется, все пропало она отпустила руку Левши.
Горват же не понимал ничьих шуток — только свои. Да тут, по правде, с ним еще и не шутили.
Он повернулся к Левше, по лицу его густо потекла война, глаза затянуло толстой змеиной пленкой много повидавшего и много натворившего человека. Увы и ура, но этот мальчик сегодня вытянул плохую карту, ему не выйти из-за этого стола прежним, смеленьким и дерзким, он или крикнет славу до счета три и уберется с глаз, поджав щенячий хвост, или…
Горват дожевал, сглотнул вкусную кулебяку и чуть прочистил горло кашлем. Левша понял, что его не поведут на воздух, змеиный карий взгляд зло вцепился ему в веки острыми зубами и тянул к себе. Горват прочистил горло — значит, сейчас герой его детства рыкнет в четверть силы, и лицо Левши вареными ошметками сорвет с черепа, а Иванка может потерять зрение и наверняка не будет слышать недели две, в колючей тишине вспоминая нелепую и некрасивую смерть своего Левушки.
— Считаю до трех, — шепнул Горват. — Один.
Будто невидимые руки растянули резко его рот в широкую змеиную улыбку, Горват чувствовал, что мальчишка колеблется.. а вот уже, кажется, прощается с жизнью. О, этот знакомый мутный, как вода из лужи, взгляд за мгновения до смерти.
— Два.
Иванка что-то зачирикала на подунавском, отстранилась от Левши, спрятала лицо в ладони. Лучше бы ей было сбежать.
Левша почувствовал приступ тошноты, время вытянулось, стало долгим, перед ним противная змеиная рожа. Память заскакала перед глазами, будто киноленту дернули назад — говорят, это дурной знак. Одна картинка зацепилась и встала перед глазами.
Это было семь лет назад. Левше было двенадцать лет. В тот жаркий апрельский день они познакомились с Маргаритой и гуляли по Гернике, по пляжу, потом решили забраться на Маковый Холм и шли к нему вдоль густых черемуховых зарослей. Рита рассказывала про свою школу “Сирениум” и про то, какие в ее классе гадючьи отношения среди девочек: каждая мнит себя будущей царицей. Он слушал Риту и лупил палкой по первым луговым цветам и вдруг чуть не наступил на большую рыжую, с толстым туловищем, курносую гадюку.
Рита вскрикнула и отбежала, а он с перепугу подскочил, упал и замер не в силах пошевелиться под карим и пустым змеиным взглядом. Змея поднялась и зашипела на него, при этом казалось, что по курносой пластинчатой морде скользит самодовольное упоение. Палка, секунду назад воображаемая грозным мечом, была бесполезна в поледеневшей ладони. Змея свернулась толстым туловищем в спираль, похотливо задрожала и приготовилась к броску…
10.
— Эй, Горват, братец, ты чего? Что ты, друг? — послышался сильный и веселый голос.
Левша увидел, как к ним быстрым шагом идет высокий человек в распахнутой белой шинели.
— Ты что задумал, шальная голова? На секунду тебя оставить нельзя. Во дворе уже трупы какие-то. Ну, что случилось? — говорил он беззлобно и громко.
Горват, по всей видимости, был уже совершенно готов рыкнуть сразу на счет три, но человек в шинели его остановил, и теперь он застыл с красной бугристой рожей, мутными глазами и давился собственным рыком, как раскаленными бритвами. Подошедший добродушно похлопал Горвата по спине.
— Ну ты даешь, дружок, чуть не натворил делов. Ты на кого собрался рычать, на мальчишку этого? Что б тебя. Успокойся братец.
Спаситель с сильным добродушным голосом смело трепал Горвата по спине, как будто хозяин свою злобную, но послушную собаку. Горват сипло выдохнул. Подавить взведенный рык — это как проглотить за раз чашку кипящего масла и вид у него теперь был соответствующий: красные пятна на сухих щеках, потный лоб и осоловелые мокрые глаза. Человек в белой шинели потрепал его по плечу.
Несколько посетителей из компании картежников уже быстро собрались и на пьяных ногах, забывая шарфы и шапки, спешили к выходу, но навстречу им по коридору послышался грохот широких кавалерийских шагов. Дверь открылась, будто сильным ветром. Как на сцене, грянув непомерными шпорами на высоченных сапогах, на пороге возник невысокий квадратный галоп-голова, а позади него двое матерых роевых рыкарей с дробовиками на плечах. Скинув бурку на руки едва поспевшей официантке, галоп-голова остался в лёгком рыкарском сюртуке ярко-красного цвета.
Левша сразу узнал его — это стоял и хищно осматривался, воткнув руки в вооруженные бока — Горват Хорунжий, голоп-голова звена свинособак Ставрийского полка. С детства с еще довоенных времен Левша помнил этого грубоватого рыкаря. На всех полковых смотрах и придворных старцинских вечерах он держался подчеркнуто и шумно, так же гремел шпорами, ходил самым ярким пятном и громче всех шутил и смеялся.
Горват внимательно осмотрел заведение, за его спиной показалось еще трое роевых. Горват шагнул в зал, щурясь от полевого солнца, и велел накрыть столы для сорока богатырей. На всё про всё полчаса, и не дай Бог что-то будет простылым или вчерашним.
Полуторолицая Панна не привыкла к такому хозяйскому поведению в ее заведении, она важно выросла перед Горватом и ласково предложила вести себя повежливей. В ответ она получила пару мерзких “комплиментов” насчет своей внешности и приказ убираться с глаз долой, чтобы не портила аппетит ему и его парням. Побледневшая Панна отступила, накренившись от обиды, подплыла к столику и попросила друзей сидеть тихо, иначе этот хам натворит дел, после чего поспешила кухню.
Левша был разочарован манерами героя детства, в воротнике у него зашевелилось возмущение. Скрипка заметил мрачное недовольство Левши и поспешил его предупредить:
— Не вздумай дергаться, сейчас подъедет начальство, я все улажу.
Он встал и пошел на балкон, откуда можно было спуститься на площадь перед “Омутом”.
Левша посмотрел на оратаев. Вар посапывал в своем кресле. Ной стоял рядом словно пугало, повисшее на невидимой опоре, голова его в клетке завалилась набок. Впрочем, иногда он вздрагивал, оглядывался пустыми глазами и снова впадал в беспамятство, видимо, все еще представляя долгие зимы у подножия Зималаев.
Горват тем временем приказал нескольким бойцам перекрыть все входы и выходы, а двоих отправил присмотреть на кухню. Теперь он выдумал приставать к и без того забившейся по углам публике и заставлять их кричать “Слава царевичу Ставру, слава новой Ставрии". Робкие голоса запоздалых гуляк послушно славили царевича и Ставрию. Затеял это Горват не от одной злой скуки: матерый рыкарь может не только рычать навстречу пулям, у него ещё и слух особый, он может услышать фальш в чужом крике. Так что, если среди посетителей есть кто-то из людей Сциллы, то рыкари вычислят таких.
Вот Горват остановился у одного столика, где среди криков услышал фальшивый голос. Подошёл к побледневшему долговязому бедолаге, одетому как заезжий скупщик росы.
— Ну-ка повтори, — попросил Горват, вкрадчиво заглядывая тому в глаза.
Испытуемый что-то забормотал в свое оправдание.
— Успокойся, всё хорошо. Крикни от души, наверняка мне показалось. Крикни и живи себе, — попросил Горват самым дружелюбным голосом.
— Слова царевичу! — завизжал долговязый расхлябанным голосом. Горват обернулся к бойцам.
— Врёт, — в голос ответили они.
Гарват выхватил пистолет, улыбаясь самым диким образом, пристрелить человека для него явно пустяк. Долговязый заелозил спиной по стенке:
— Господа, это ошибка.
— Горват, давай не здесь, не пачкай заведение. Пусть на воздух его отведут, — сказал негромко высокий рыкарь в капюшоне.
Этот рыкарь возник позади Горвата будто из ниоткуда, и когда охающего долговязого за шиворот потащили на улицу, сел на его место, болезненно потянулся, будто поправляя раненое крыло, и скинул капюшон. Левша вздохнул от удивления — это был прекрасный, как женщина — шатун-голова семнадцатого бронедухового Гелла Влади, самый красивый и загадочный ставрийский рыкарь-печальник. Рядом с ним тут же появилась омутская девушка подавальщица с павлиньим пером. Будто белейший сливочный пломбир, она принялась жадно поедать глазами обжигающе холодную красоту этого удивительного воина. Гелла сразу же попросил себе рисовую кашу на молоке и, если можно, теплый куриный бульон с половиной яйца. Когда девушка, светясь румянцем, убежала за рисовой кашей, Гелла достал из футляра на ремне черный роговый гребень с серебряными зубьями и принялся текучими движениями расчесывать свои длинные, черные, как смола, волосы. При этом могло показаться, что каждое движение причиняет ему боль, которую он крепко держит красными губами.
В последний предвоенный год Гелла стал печальником семнадцатого бронедухового и в первом же походе на Великий Простор показал себя ловким разведчиком и мастером заунывных заговорных песен. Но при дворе он царил несоразмерно своим еще не многочисленным подвигам. Сходить с ума по этому юноше, более прекрасному, чем любая из придворных дам, было очень модно. Говорили даже, будто некоторые большие господа Ставрии не ревнуют своих супруг и подруг к Гелле, ведь не считалось же большим грехом, если пьяная юностью и любопытством панночка или дама постарше свяжет себя на ночь с другой очаровательной панночкой, или даже городской девушкой. Так и Гелла считался не совсем мужчиной, несмотря на все его воспетые салонным шепотом мужские достоинства. С тех пор Гелла не растерял ни капли своей красоты, напротив, теперь она настоялась, как густой и горькой терновый ликер со скорпионовым жалом на дне бутылки.
Горват же все не унимался, он добрался до соседнего столика, за которым сидели трое плакальщиков из исходника. Эти суровые кислотные люди, как и все обитатели Приполья, ненавидели Сцилл, они были пьяны и искренне болели за Лжеставрича. Они встали и, обнявшись, спели славу царевичу, а заодно запели и ставрийский гимн, чем порадовали Горвата и его бойцов. Плакальщики разошлись не на шутку, они пели в два баритона и бас, самозабвенно и с особым печальным оттенком. При этом им не мешала даже музыкальная машина "Гудвин", продолжавшая играть тревожного “Мокрого гостя”, эта нервная музыка словно впиталась в воздух, и никто ее уже не замечал.
Все это время гул, от которого звенела посуда, нарастал, теперь и стол задрожал, и стекла задребезжали в рамах. Над крышами домов Набережной улицы показались пулеметные мачты под бирюзовыми ставрийскими флагами. Через минуту на площадь выкатила бронированная громадина о восьми колесах и размером с четырехэтажный многоквартирный дом. Это был овеянный старинными легендами и новой боевой славой ковчег “Хорон”. Потревожив колыбельный хоровод рыкарей он остановился посреди площади и выдохнул облаками голубого пара.
“Хорон” не сильно изменился с тех пор, как Левша видел его в детстве на парадах и смотрах в Ставроссе. Тогда с другими придворными мальчишками Левша не раз лазил по его пулеметным мачтам, пил чай в его приюте за большим столом палубной команды. Там веселый и дружелюбный Ригард — молодой помощник капитана — интересно рассказывал им о геройских подвигах и удивительных приключениях старинной машины.
Тем временем плакальщики закончили, раскланялись сели и выпили. Рыкари похлопали им от души. Горват повеселевший от хорошей песни казалось забыл о своей жестокой забаве, но непроверенным остался столик у окна с видом на поле. Гуляй-голова с неприязнью уставился на странную компанию. Два странных великана, красотка и мальчишка в заячьей маске. Один из рыкарей потянул Горвата за рукав и тихо сказал:
— Это полевые люди. Ну их к черту, пойдем лучше выпьем и закусим, вон несут уже.
Горват усмехнулся, дернул рукав и один пошел к столику полевых друзей.
Остановившись напротив, он качнулся на каблуках, осмотрел компанию и густо хмыкнул. Великаны пребывали в каком то ненормальном оцепенении. И зачем только оратаи пошли в этот колдунский цирк наркоманов? Полюбуйтесь, во что они превратились, смотреть тошно. Горват поморщился, потом покосился на румяную гору сдобы и выпечки. Вот это уже неплохо. Потом он перевел просветлевший взгляд на другое угощение, на Иванку.
— Не бойся, красавица, тебя я не обижу, тебе кричать не надо.
Горват сел напротив, в косматой рыжей бороде разъехалась желтая улыбка.
— За такое личико Горват все простит. Красавицы никогда ничем не виноваты, их Василиск создал для ласки и… а не… — сбился Горват. Свою короткую ласковую речь он начал бархатным мурлыканьем, заглядывая в синие с темной обводкой глаза Иванки, но закончить не смог — слева в боковом зрении неприятно шевелилось и мешало Проклятое Поле. До того дня Горват сражался со Сциллами на Бережной дороге и видел край Проклятого Поля только издали — просто темная полоска на горизонте. Черт, а отсюда вид и правда тяжеловатый: черная, копошащаяся тенями бездна от моря до середины неба, от нее действительно веет недобрым безумием. На людей слабых может произвести впечатление, но не на такого удальца, как Горват. Вот и красотка сидит спокойно со своим зайчиком, и ничего им. Настроение все же ухудшилось. Горват стянул с подноса большую кулебяку с телячьей начинкой.
— Ух ты, горячая еще! Чаю мне сюда!
Достал из-за пазухи флягу, сделал пару глотков, широко откусил кулебяку, не прожевав как следует заглотил и показал пальцем на Левшу.
— Друг твой?
— Да, мастер. Он часовщик. Мы не якшаемся со Сциллами, они наши враги.
— Ну понятно-понятно. Давай малой, крикни и проваливай. Только маску сними эту дурацкую.
Горват раздраженно дернулся к Левше, схватил за заячью морду, потянул, маска застряла, зацепилась за ухо, дернул еще раз. Вот так. На Горвата уставился юноша с непомерным клювом. От гнева на лице его проступили розовые пятна, а глаза зло блестели. Горват расхохотался:
— Чего ты пыжишься, воробушка? Кричи и проваливай.
Иванка, державшая Левшу за руку под столом, почувствовала, как она потяжелела. О, это плохо. Где же Скрипка?
Левша сейчас не вполне владел собой: поведение хама при Иванке, на виду у всего Проклятого Поля, глядящего на них в окно…
— Ну, давай, чирикни, зяблик, не заплачь только. — сказал Горват чуть мягче, а то и правда казалось что мальчишка расплачется. Он злобно улыбнулся и отхватил зубами кусок кулебяки. Но у Левши был совсем другой настрой, он уже плохо соображал от ярости и как будто катился вниз по убийственно гладкой ледяной горке.
— Сам кричи… Никакой он не царевич Ставр, а Дюк — безродный сын полка, — выпалил Левша шепотом и замолчал с подступившим, как смерть, сожалением.
— Он так шутит? — спросил Горват у Иванки довольно спокойно.
— Да, мастер, шутит конечно, — жалобно проблеяла Иванка в ответ. Понимая, что, кажется, все пропало она отпустила руку Левши.
Горват же не понимал ничьих шуток — только свои. Да тут, по правде, с ним еще и не шутили.
Он повернулся к Левше, по лицу его густо потекла война, глаза затянуло толстой змеиной пленкой много повидавшего и много натворившего человека. Увы и ура, но этот мальчик сегодня вытянул плохую карту, ему не выйти из-за этого стола прежним, смеленьким и дерзким, он или крикнет славу до счета три и уберется с глаз, поджав щенячий хвост, или…
Горват дожевал, сглотнул вкусную кулебяку и чуть прочистил горло кашлем. Левша понял, что его не поведут на воздух, змеиный карий взгляд зло вцепился ему в веки острыми зубами и тянул к себе. Горват прочистил горло — значит, сейчас герой его детства рыкнет в четверть силы, и лицо Левши вареными ошметками сорвет с черепа, а Иванка может потерять зрение и наверняка не будет слышать недели две, в колючей тишине вспоминая нелепую и некрасивую смерть своего Левушки.
— Считаю до трех, — шепнул Горват. — Один.
Будто невидимые руки растянули резко его рот в широкую змеиную улыбку, Горват чувствовал, что мальчишка колеблется.. а вот уже, кажется, прощается с жизнью. О, этот знакомый мутный, как вода из лужи, взгляд за мгновения до смерти.
— Два.
Иванка что-то зачирикала на подунавском, отстранилась от Левши, спрятала лицо в ладони. Лучше бы ей было сбежать.
Левша почувствовал приступ тошноты, время вытянулось, стало долгим, перед ним противная змеиная рожа. Память заскакала перед глазами, будто киноленту дернули назад — говорят, это дурной знак. Одна картинка зацепилась и встала перед глазами.
Это было семь лет назад. Левше было двенадцать лет. В тот жаркий апрельский день они познакомились с Маргаритой и гуляли по Гернике, по пляжу, потом решили забраться на Маковый Холм и шли к нему вдоль густых черемуховых зарослей. Рита рассказывала про свою школу “Сирениум” и про то, какие в ее классе гадючьи отношения среди девочек: каждая мнит себя будущей царицей. Он слушал Риту и лупил палкой по первым луговым цветам и вдруг чуть не наступил на большую рыжую, с толстым туловищем, курносую гадюку.
Рита вскрикнула и отбежала, а он с перепугу подскочил, упал и замер не в силах пошевелиться под карим и пустым змеиным взглядом. Змея поднялась и зашипела на него, при этом казалось, что по курносой пластинчатой морде скользит самодовольное упоение. Палка, секунду назад воображаемая грозным мечом, была бесполезна в поледеневшей ладони. Змея свернулась толстым туловищем в спираль, похотливо задрожала и приготовилась к броску…
10.
— Эй, Горват, братец, ты чего? Что ты, друг? — послышался сильный и веселый голос.
Левша увидел, как к ним быстрым шагом идет высокий человек в распахнутой белой шинели.
— Ты что задумал, шальная голова? На секунду тебя оставить нельзя. Во дворе уже трупы какие-то. Ну, что случилось? — говорил он беззлобно и громко.
Горват, по всей видимости, был уже совершенно готов рыкнуть сразу на счет три, но человек в шинели его остановил, и теперь он застыл с красной бугристой рожей, мутными глазами и давился собственным рыком, как раскаленными бритвами. Подошедший добродушно похлопал Горвата по спине.
— Ну ты даешь, дружок, чуть не натворил делов. Ты на кого собрался рычать, на мальчишку этого? Что б тебя. Успокойся братец.
Спаситель с сильным добродушным голосом смело трепал Горвата по спине, как будто хозяин свою злобную, но послушную собаку. Горват сипло выдохнул. Подавить взведенный рык — это как проглотить за раз чашку кипящего масла и вид у него теперь был соответствующий: красные пятна на сухих щеках, потный лоб и осоловелые мокрые глаза. Человек в белой шинели потрепал его по плечу.
