Но все это были опасности для тех, кто плохо знает дорогу, а Левша и Иванка знали путь в змеиную купальню хорошо. Они почти бежали, Иванка держала Левшу за пальцы и то и дело оборачивалась, но уже без смеха и без недавней игривости — здесь, на большой глубине, она уже не казалась Левше такой уж поверхностной.
Наконец каменный лабиринт привел их в небольшой холл, освещенный красной лампой и убранный тяжелыми бордовыми шторами и мягкими коврами. Шаги стихли, гулкая тишина стала бархатной. Иванка, позвенев связкой, нашла нужный ключ, открыла высокую дверь с резной Змеей-Надеждой. Двое нырнули в новую темноту, пахнущую подземной рекой, и заперли за собой дверь на два замка и тяжелый засов.
15.
Левша вытек из Иванки и перевернулся на спину. Она устроилась у него на плече и нашла длинными ногтями место, где в ребрах быстро колотилось его сердце.
Прошло немного времени, пот остыл на горячей коже, и дыхание успокоилось. Темнота, только над входом светит тусклый огонек и едва видны розоватые блики на воде Змеиной купальни.
Они на дне обитаемого мира, лежат на сбившейся простыне, сырой двойным потом и телесными соками, свернулись в человеческий комок, как двойня в утробе матери, как маленькие мышки в глубокой норе, он щекочет ее висок ресницами, и она улыбается в темноте, припоминая золотые деньки Золотого Века.
Далеко наверху переминаются по живому щербатые копыта злого времени, устало бродят злые рыкари и злобные присциллы, Проклятое Поле тянется своими ядовитыми видениями в человеческие души, и промозглый рождественский ветерок метет поземкой по серому льду. Там, наверху, их не ждет ничего хорошего. Если б можно было так и лежать, обнявшись, здесь, за тяжелой, крепко запертой дверью… Но так не получится. Сейчас зеленоватый, сладкий, как конфета, свет чегира еще тлел в голове Иванки, но скоро действие его закончится, бедную ее голову будто накроет пыльной подвальной тряпкой, и она не сможет думать ни о чем, кроме новой меры чегира.
Как же крепко она попалась, и как быстро. После беды с Лисовской уехал Казимиров, а потом и Левша. В июле в Проклятом Поле погибло сразу трое старших братцев и целый отряд новичков. Росы становилось все меньше. Денег уже не хватало, чтобы платить бойцам часовой стражи.
Многие сестрицы и кислотные люди решили уехать из Василькова. Уехала и Иванка. Да только что она без Панны, сестриц и часовщиков? Она и жизни другой не знала почти, и не умела ничего, кроме как выхаживать часовщиков, а потом веселиться с ними. Вскоре почти все сестрицы вернулись. Не понравилось на материке. Конечно, чужое всё и нигде не достать ни цветочной манны, ни румян Реи, а без них, как скоро выяснилось, всё не то… Без волшебной манны жизнь просто течет мимо, как пресная вода. А без реиных румян старость заползает в зеркало, вскарабкивается на шею и начинает свое злое колдовство. Каждое новое утро молодые красивые лица как будто теряют тонкие лепестки, становятся грубее, ангельские черты мутнеют, а на коже раскрываются сальные поры. При том мужское внимание становится гаже и смелее. Зато женщины больше не расползаются в стороны, шипя от зависти, а принимают за свою, проявляют заботу и заводят душевные беседы. Но как общаться без манны с этими чужими людьми, даже не знавшими, что такое манна. Все эти люди были так некрасивы… Особенно внутри. Лучшие из них — как болотные озера с топкими берегами, комарьем, острыми корягами под лаковой гладью стоячей воды и сомом-людоедом на дне. Худшие похожи на ползущий с горы грязевой сель, из которого торчат обломки домов, вырванные с корнем деревья и конечности перемолотых встречных.
Более того, без манны в голове становилось глухо и пусто, забывались сложные слова, речь из живой и сложной становилась медленной и плоской, да и говорить не особо хотелось.
Несчастные сестрицы возвращались, пересказывали друг дружке душные дурные сны материка и клялись умереть, но не уезжать больше из своего волшебного Василькова. Вернулась и Иванка.
Но и в Василькове к тому времени с манной становилось все хуже, и сестрицы нервничали, как газели у последней пересыхающей лужи. А одной сентябрьской ночью в город ворвались присциллы, перебили стражу, поймали и по своему обыкновению зверски казнили последних васильковских часовщиков. Сестрицы остались на милость победителям.
Присциллами называли банду собравшуюся от разбитых лесных царей и из приезжих авантюристов и ветеранов простора. Они подчинялись магнатам Сциллам не то на прямую, не то просто дружили с ними за деньги. Слухи ходили разные. Странный это был союз, Сциллы как никак уважаемые магнаты, и почете у столичных господ и самого панцаря Иллуянки XIII. Известны они были несметным богатством нажитым на военном производстве во времена Соловара. Все дело управлялось старшим братом Холосом, а младший Полоз славился своей экстравагантностью, устройстройством светских гуляний и трогательной заботой о сиротках Исхода.
Вар-Гуревичу и Полуторалицей Панне пришлось подчиниться новым хозяевам Приполья. Присциллы хозяйничали в Василькове, как свиньи в брошенном доме. Росы почти совсем не стало. Добывали ее только проводники Вар-Гуревича, но они ходили на мелководья, практически выработанные еще до Золотого Века. Роса по-прежнему поступала в варочные мастерские исходника, но теперь полученную там манну забирали присциллы и сами продавали столичным скупщикам. Вар-Гуревич со всеми своими варщиками, техниками, проводниками и настройщиками получал с этого только малую долю. Он бы едва сводил концы с концами, а то и вовсе бы закрылся, но Сциллы развернули в варочных мастерских производство чегира, и на этом постыдном деле исходник и его обитатели еще как-то могли выживать. К тому же кислотных людей братья не разгоняли, видно, он имели на их счет кое-какие намерения в будущем.
Сестрицам в то время совсем не доставалось манны, и Иванка сама не заметила, как распробовала презренный чегир. Ну ведь это же была временная замена, пока все не образуется и не станет как раньше. Дура. Дура. Теперь за полмеры чегира она готова почти на всё. Понадобилось две недели и несколько приемов, чтобы преодолеть пропасть от “мне плевать на презренный чегир” до “готова слизывать маслянистый нектар с полу, с присцильских сапог, с лезвия ржавой бритвы” — сладкий свет небесного нектара покроет любую боль.
Ох, если бы милый Левушка знал, сколько раз за пару капель чегира ей приходилось лежать под присциллами и при этом стонать как по-настоящему, чтобы не получить по зубам. Обязательно каждый из них издевался и унижал, как будто у присцилл устав был такой, как будто они соревновались между собой, кто из них хуже и злее прочих. Все они, как на подбор, под стать своему хозяину — такие же жестокие и… было в них еще кое-что общее — ущербность… по мужской части… С каждым что-то неладно: кто слаб, кто мал, кто калека. Обо всех этих жалких особенностях Иванка узнала сполна.
Один по прозвищу Ухо (почему Ухо? Не с ушами у него были проблемы) ее точно убил бы или искалечил. Ухо ничего не мог сам и пользовался непомерным, даже для опытной девушки, деревянным прибором. Потом он плакал, клялся, что больше не будет, и умолял наказать его тем же способом. Перед уходом, уже щедро заплатив, одевшись, натянув сапоги и короткую кожаную куртку с эмблемой присцилл на спине, Ухо напоследок коротко и жестоко избивал девушку, с которой был. Иванка провела языком по внутренней стороне щеки — рана уже затянулась, но на месте дальних коренных зубов голые, как у старухи, десна.
Со временем присциллы только зверели, их потехи становились все изощренней, но чегир у них водился, а сладкий зеленый свет все искупал.
На одном из своих блядовищ присциллы заигрались и изуродовали панночку Снежанку. Теперь никто не скажет, что она хороша и бела, как снег. Иванке пришлось зажмуриться изо всех сил, чтобы перешагнуть в памяти липкое пятно, вонявшее палеными волосами.
Иванка ждала для себя такой же или худшей участи, но чегира она ждала еще сильнее.
Она спаслась и пережила осень только тем, что попала под крылышко Яквинте — духу сдешних лесов, главному гадателю Полоза, и бывшему волчьему пастырю. Этот пухлый, мохнатый, как шерстяной носок, коротышка выглядел словно само зло. В его круглых очечках, похожих на два аквариума с мутной водой, как будто бы медленно плавали хищные рыбы. Присциллы его боялись и уважали. Даже сам Холос Сцилла не позволял себе лишнего на счет своего гадателя.
Во времена Золотого Века Яквинта редко появлялся в Василькове и был сам по себе, жил в заброшенной лесной усадьбе, принимал по духовным вопросам, судил поединки, заговаривал зубную боль и тайно гадал на запретных картах Соло. После разгрома часовщиков, когда вся власть в Приполье перешла Сциллам, Яквинта верный своей священной роли местного духа, стал служить новым господам со всей преданностью.
Яквинта гадал для Полоза на картах, на внутренностях животных и убитых врагов. На еженедельных блядовищах, которые устраивал младший Сцилла, он заведовал содержанием кубков и чегировых трубочек, подбирая по звездам подходящие сочетания сортов алкоголя, горячих блюд и марок чегира таким образом, что на утро не болела голова. Говорили, что он владеет еще и темнейшими искуствами, мол, однажды он навел на обидчика морок, и тот сжег себя по велению грозного коротышки.
Но наедине с Иванкой Яквинта снимал свои дьявольские очки и превращался в милого усталого кротика, в шерстяную варежку с тоскливыми бусинками глаз. Может быть, на гадании ему выпала карта Русалка и Скарабей, может, в гадальных потрохах рыжий волос попался, но он взял Иванку себе и держал в своей квартире на набережной, подальше от больных ублюдков присцилл. Там она несколько недель просидела полуголодом, зато в безопасности, и чегира кротик своей дюймовочке приносил немножко, но достаточно, чтобы она не страдала от жажды.
Случалось у него хорошее настроение, тогда они запирались вдвоем, заказывали еду и выпивку из "Марта", напивались и вдоволь закуривались чегиром. Он веселился, как ребенок, и баловался со своей красивой куклой. А однажды даже часики ей золотые подарил. Иванка посмотрела на циферблат с зелеными фосфорическими стрелочками. 11:05.
Она нащупала в полумраке кислотный браслет на правой руке Левши, и в голове закружились волшебные предчувствия. Что у него там? Сегодня они попируют с милым другом? Только бы у него было. А вдруг нет? О, это тревожные мысли.
Последний раз она принимала чегир вчера, с Катериной. Они разделили последнюю меру из запасов Яквинты в квартире на набережной. Это было часа в два пополуночи. Когда на рассвете она увидела в окно Левшу на набережной, зеленый и сладкий свет чегира еще вовсю горел у нее во лбу. Но сейчас дело идет к обеду, скоро пряная сладость растает и в ушах затикают химические часики, они будут тикать и тикать, и тикать, цик-цик, цик-цик, то погромче, то потише, но без остановки. Тогда где-то за городом в корнях старой ели проснется чегировая жажда, вылезет из под лошадиного черепа и, проворно перебирая сотней секундных лапок, быстро поползет за своей жертвой. Не позднее полудня, когда под солнцем и синим небом будет возбужденно греметь сверкающая капель, она вползет в Васильков по северной дороге и по черным лужам разбитой улицы поползет в центр. В половину первого ее поприветствуют на пороге главного входа: "О, госпожа Жажда, милости просим". Она сбросит на руки привратнику кожаное человеческое пальто, улыбнется четырьмя рядами острых, как иглы, зубов, вызовет лифт, глубоко утопив синюю кнопку, сворачиваясь кольцами, займет все пространство прибывшей кабины. Вылизывая перепонки между кривых когтей, спустится на дно мира, выйдет в белом зале и направится к двери под знаком спиральной змеи. Будет только без четверти час, когда она, шелестя брюхом по камню, вползет в пещерный лабиринт, побежит по потолку и по стенам с нарастающим чесоточным тиканьем, нигде не заблудится, не замешкается, и двери, закрытые на все замки, ее не остановят. Ровно в час она будет здесь. "Здрасссьте, панночка, я за тобой".
Куда тогда ей бежать? От стен, от вещей, от воздуха отхлынет кровь, все вокруг станет серым и хрупким, как древесный уголь, и будет мазаться сажей. Куда ни подайся, везде темень, теснота, в лицо полезут царапучие ветки, а на них комья ледяных жирных волос, будто из сточного засора. Но будут в тошнотворной темноте маленькие окошки, полные зеленоватого света. Иванка продерется к одному из них и будет стоять босиком на холодных и острых каменных крошках, ковырять ногтями сухую замазку и жадно глядеть в залитую до верху наисладчайшим светом комнату.
Там, за окном — просторная гостиная нечаевской усадьбы. Все в бордовых коврах, вишневом дереве и розовом золоте. На возлежании полно народу и мало одежды. Присциллы, сестрицы, лесные цари, девицы из столичной балетной труппы лежат вповалку в распутанных клубах чегировых нитей. На главном месте, на возвышении из дюжины подушек развалились двое: первый — это Линас Сцилла, он вчера вернулся из Василиссы. Свежий розоватый шрам, как трещина на зеркале, делила довольную рожу на две части. Одна с блестящим, как осколок, серым глазом, другая с черной повязкой на пустой глазнице.
Второй старичок в монокле, с опрятной седой бородкой и в зеленом золотопогонном сюртуке — он выглядел бы вполне благочестиво, если б сюртук не был надет на голое тело и по его седому животу не ползали бы девичьи пальцы двух сестриц. Этот старик — земной уладник Прошкин-Сечкин. Однажды враги засняли его на подобном блядовище, и это могло повредить положению урядника, но старый похотливый черт с лицом достойнейшего профессора сказал, что это фотомонтаж, и все поверили — неудивительно, ведь даже видя его здесь вживую, казалось, что эта благородная голова подло приставлена к телу какого-то пожилого распутника.
Рядом, чуть пониже, расположились двое лесных царей. Дрюбор — лысый детина с бугристой головой — спал, широко открыв рот, поблескивая золотыми коронками. Другой — Окоян — миловался с двумя балеринками, в то время как третья заплетала в его длинные пегие волосы салфетки и золотинки шоколадных конфет.
Вся эта вечеринка, похожая на свалку мелких бесов и ведьм, была устроена Сциллами по случаю заключения достопочтенного союза. Позавчера Яквинта провел тайный обряд на удачу, вчера в усадьбу приехали земной уладник Прошкин-Сечкин и два лесных царя. Они заключили клятвенный союз против самозванца Дюка. Этот нахальный выскочка прислал Сцилле письмо, в котором объявлял о своем царственном возвращении и приказывал тому убраться со Ставрийских земель либо собрать все свои силы и встретить его в бою, чтобы он разбил всех разом. Дюк возвращался с небольшим, но закаленным на Просторе и в Соловаре войском. Хуже того, он возвращался на пережившем все сражения и невзгоды царском ковчеге “Хороне” и под ставрийским знаменем. Сциллы даже вместе со всеми лесными царями могли не устоять перед Дюком и его фронтовиками, но Сцилла не был бы собой, если бы не придумал сильного хода. Он заручился военной поддержкой земного уладника, а тот мог выставить значительную военную силу, под его началом было семь городов с гарнизонами и отряды наемников, а при таком раскладе совокупная сила лесных царей, присцильских банд и отрядов уладника многократно превосходила удалую силу дюковцев.
Наконец каменный лабиринт привел их в небольшой холл, освещенный красной лампой и убранный тяжелыми бордовыми шторами и мягкими коврами. Шаги стихли, гулкая тишина стала бархатной. Иванка, позвенев связкой, нашла нужный ключ, открыла высокую дверь с резной Змеей-Надеждой. Двое нырнули в новую темноту, пахнущую подземной рекой, и заперли за собой дверь на два замка и тяжелый засов.
15.
Левша вытек из Иванки и перевернулся на спину. Она устроилась у него на плече и нашла длинными ногтями место, где в ребрах быстро колотилось его сердце.
Прошло немного времени, пот остыл на горячей коже, и дыхание успокоилось. Темнота, только над входом светит тусклый огонек и едва видны розоватые блики на воде Змеиной купальни.
Они на дне обитаемого мира, лежат на сбившейся простыне, сырой двойным потом и телесными соками, свернулись в человеческий комок, как двойня в утробе матери, как маленькие мышки в глубокой норе, он щекочет ее висок ресницами, и она улыбается в темноте, припоминая золотые деньки Золотого Века.
Далеко наверху переминаются по живому щербатые копыта злого времени, устало бродят злые рыкари и злобные присциллы, Проклятое Поле тянется своими ядовитыми видениями в человеческие души, и промозглый рождественский ветерок метет поземкой по серому льду. Там, наверху, их не ждет ничего хорошего. Если б можно было так и лежать, обнявшись, здесь, за тяжелой, крепко запертой дверью… Но так не получится. Сейчас зеленоватый, сладкий, как конфета, свет чегира еще тлел в голове Иванки, но скоро действие его закончится, бедную ее голову будто накроет пыльной подвальной тряпкой, и она не сможет думать ни о чем, кроме новой меры чегира.
Как же крепко она попалась, и как быстро. После беды с Лисовской уехал Казимиров, а потом и Левша. В июле в Проклятом Поле погибло сразу трое старших братцев и целый отряд новичков. Росы становилось все меньше. Денег уже не хватало, чтобы платить бойцам часовой стражи.
Многие сестрицы и кислотные люди решили уехать из Василькова. Уехала и Иванка. Да только что она без Панны, сестриц и часовщиков? Она и жизни другой не знала почти, и не умела ничего, кроме как выхаживать часовщиков, а потом веселиться с ними. Вскоре почти все сестрицы вернулись. Не понравилось на материке. Конечно, чужое всё и нигде не достать ни цветочной манны, ни румян Реи, а без них, как скоро выяснилось, всё не то… Без волшебной манны жизнь просто течет мимо, как пресная вода. А без реиных румян старость заползает в зеркало, вскарабкивается на шею и начинает свое злое колдовство. Каждое новое утро молодые красивые лица как будто теряют тонкие лепестки, становятся грубее, ангельские черты мутнеют, а на коже раскрываются сальные поры. При том мужское внимание становится гаже и смелее. Зато женщины больше не расползаются в стороны, шипя от зависти, а принимают за свою, проявляют заботу и заводят душевные беседы. Но как общаться без манны с этими чужими людьми, даже не знавшими, что такое манна. Все эти люди были так некрасивы… Особенно внутри. Лучшие из них — как болотные озера с топкими берегами, комарьем, острыми корягами под лаковой гладью стоячей воды и сомом-людоедом на дне. Худшие похожи на ползущий с горы грязевой сель, из которого торчат обломки домов, вырванные с корнем деревья и конечности перемолотых встречных.
Более того, без манны в голове становилось глухо и пусто, забывались сложные слова, речь из живой и сложной становилась медленной и плоской, да и говорить не особо хотелось.
Несчастные сестрицы возвращались, пересказывали друг дружке душные дурные сны материка и клялись умереть, но не уезжать больше из своего волшебного Василькова. Вернулась и Иванка.
Но и в Василькове к тому времени с манной становилось все хуже, и сестрицы нервничали, как газели у последней пересыхающей лужи. А одной сентябрьской ночью в город ворвались присциллы, перебили стражу, поймали и по своему обыкновению зверски казнили последних васильковских часовщиков. Сестрицы остались на милость победителям.
Присциллами называли банду собравшуюся от разбитых лесных царей и из приезжих авантюристов и ветеранов простора. Они подчинялись магнатам Сциллам не то на прямую, не то просто дружили с ними за деньги. Слухи ходили разные. Странный это был союз, Сциллы как никак уважаемые магнаты, и почете у столичных господ и самого панцаря Иллуянки XIII. Известны они были несметным богатством нажитым на военном производстве во времена Соловара. Все дело управлялось старшим братом Холосом, а младший Полоз славился своей экстравагантностью, устройстройством светских гуляний и трогательной заботой о сиротках Исхода.
Вар-Гуревичу и Полуторалицей Панне пришлось подчиниться новым хозяевам Приполья. Присциллы хозяйничали в Василькове, как свиньи в брошенном доме. Росы почти совсем не стало. Добывали ее только проводники Вар-Гуревича, но они ходили на мелководья, практически выработанные еще до Золотого Века. Роса по-прежнему поступала в варочные мастерские исходника, но теперь полученную там манну забирали присциллы и сами продавали столичным скупщикам. Вар-Гуревич со всеми своими варщиками, техниками, проводниками и настройщиками получал с этого только малую долю. Он бы едва сводил концы с концами, а то и вовсе бы закрылся, но Сциллы развернули в варочных мастерских производство чегира, и на этом постыдном деле исходник и его обитатели еще как-то могли выживать. К тому же кислотных людей братья не разгоняли, видно, он имели на их счет кое-какие намерения в будущем.
Сестрицам в то время совсем не доставалось манны, и Иванка сама не заметила, как распробовала презренный чегир. Ну ведь это же была временная замена, пока все не образуется и не станет как раньше. Дура. Дура. Теперь за полмеры чегира она готова почти на всё. Понадобилось две недели и несколько приемов, чтобы преодолеть пропасть от “мне плевать на презренный чегир” до “готова слизывать маслянистый нектар с полу, с присцильских сапог, с лезвия ржавой бритвы” — сладкий свет небесного нектара покроет любую боль.
Ох, если бы милый Левушка знал, сколько раз за пару капель чегира ей приходилось лежать под присциллами и при этом стонать как по-настоящему, чтобы не получить по зубам. Обязательно каждый из них издевался и унижал, как будто у присцилл устав был такой, как будто они соревновались между собой, кто из них хуже и злее прочих. Все они, как на подбор, под стать своему хозяину — такие же жестокие и… было в них еще кое-что общее — ущербность… по мужской части… С каждым что-то неладно: кто слаб, кто мал, кто калека. Обо всех этих жалких особенностях Иванка узнала сполна.
Один по прозвищу Ухо (почему Ухо? Не с ушами у него были проблемы) ее точно убил бы или искалечил. Ухо ничего не мог сам и пользовался непомерным, даже для опытной девушки, деревянным прибором. Потом он плакал, клялся, что больше не будет, и умолял наказать его тем же способом. Перед уходом, уже щедро заплатив, одевшись, натянув сапоги и короткую кожаную куртку с эмблемой присцилл на спине, Ухо напоследок коротко и жестоко избивал девушку, с которой был. Иванка провела языком по внутренней стороне щеки — рана уже затянулась, но на месте дальних коренных зубов голые, как у старухи, десна.
Со временем присциллы только зверели, их потехи становились все изощренней, но чегир у них водился, а сладкий зеленый свет все искупал.
На одном из своих блядовищ присциллы заигрались и изуродовали панночку Снежанку. Теперь никто не скажет, что она хороша и бела, как снег. Иванке пришлось зажмуриться изо всех сил, чтобы перешагнуть в памяти липкое пятно, вонявшее палеными волосами.
Иванка ждала для себя такой же или худшей участи, но чегира она ждала еще сильнее.
Она спаслась и пережила осень только тем, что попала под крылышко Яквинте — духу сдешних лесов, главному гадателю Полоза, и бывшему волчьему пастырю. Этот пухлый, мохнатый, как шерстяной носок, коротышка выглядел словно само зло. В его круглых очечках, похожих на два аквариума с мутной водой, как будто бы медленно плавали хищные рыбы. Присциллы его боялись и уважали. Даже сам Холос Сцилла не позволял себе лишнего на счет своего гадателя.
Во времена Золотого Века Яквинта редко появлялся в Василькове и был сам по себе, жил в заброшенной лесной усадьбе, принимал по духовным вопросам, судил поединки, заговаривал зубную боль и тайно гадал на запретных картах Соло. После разгрома часовщиков, когда вся власть в Приполье перешла Сциллам, Яквинта верный своей священной роли местного духа, стал служить новым господам со всей преданностью.
Яквинта гадал для Полоза на картах, на внутренностях животных и убитых врагов. На еженедельных блядовищах, которые устраивал младший Сцилла, он заведовал содержанием кубков и чегировых трубочек, подбирая по звездам подходящие сочетания сортов алкоголя, горячих блюд и марок чегира таким образом, что на утро не болела голова. Говорили, что он владеет еще и темнейшими искуствами, мол, однажды он навел на обидчика морок, и тот сжег себя по велению грозного коротышки.
Но наедине с Иванкой Яквинта снимал свои дьявольские очки и превращался в милого усталого кротика, в шерстяную варежку с тоскливыми бусинками глаз. Может быть, на гадании ему выпала карта Русалка и Скарабей, может, в гадальных потрохах рыжий волос попался, но он взял Иванку себе и держал в своей квартире на набережной, подальше от больных ублюдков присцилл. Там она несколько недель просидела полуголодом, зато в безопасности, и чегира кротик своей дюймовочке приносил немножко, но достаточно, чтобы она не страдала от жажды.
Случалось у него хорошее настроение, тогда они запирались вдвоем, заказывали еду и выпивку из "Марта", напивались и вдоволь закуривались чегиром. Он веселился, как ребенок, и баловался со своей красивой куклой. А однажды даже часики ей золотые подарил. Иванка посмотрела на циферблат с зелеными фосфорическими стрелочками. 11:05.
Она нащупала в полумраке кислотный браслет на правой руке Левши, и в голове закружились волшебные предчувствия. Что у него там? Сегодня они попируют с милым другом? Только бы у него было. А вдруг нет? О, это тревожные мысли.
Последний раз она принимала чегир вчера, с Катериной. Они разделили последнюю меру из запасов Яквинты в квартире на набережной. Это было часа в два пополуночи. Когда на рассвете она увидела в окно Левшу на набережной, зеленый и сладкий свет чегира еще вовсю горел у нее во лбу. Но сейчас дело идет к обеду, скоро пряная сладость растает и в ушах затикают химические часики, они будут тикать и тикать, и тикать, цик-цик, цик-цик, то погромче, то потише, но без остановки. Тогда где-то за городом в корнях старой ели проснется чегировая жажда, вылезет из под лошадиного черепа и, проворно перебирая сотней секундных лапок, быстро поползет за своей жертвой. Не позднее полудня, когда под солнцем и синим небом будет возбужденно греметь сверкающая капель, она вползет в Васильков по северной дороге и по черным лужам разбитой улицы поползет в центр. В половину первого ее поприветствуют на пороге главного входа: "О, госпожа Жажда, милости просим". Она сбросит на руки привратнику кожаное человеческое пальто, улыбнется четырьмя рядами острых, как иглы, зубов, вызовет лифт, глубоко утопив синюю кнопку, сворачиваясь кольцами, займет все пространство прибывшей кабины. Вылизывая перепонки между кривых когтей, спустится на дно мира, выйдет в белом зале и направится к двери под знаком спиральной змеи. Будет только без четверти час, когда она, шелестя брюхом по камню, вползет в пещерный лабиринт, побежит по потолку и по стенам с нарастающим чесоточным тиканьем, нигде не заблудится, не замешкается, и двери, закрытые на все замки, ее не остановят. Ровно в час она будет здесь. "Здрасссьте, панночка, я за тобой".
Куда тогда ей бежать? От стен, от вещей, от воздуха отхлынет кровь, все вокруг станет серым и хрупким, как древесный уголь, и будет мазаться сажей. Куда ни подайся, везде темень, теснота, в лицо полезут царапучие ветки, а на них комья ледяных жирных волос, будто из сточного засора. Но будут в тошнотворной темноте маленькие окошки, полные зеленоватого света. Иванка продерется к одному из них и будет стоять босиком на холодных и острых каменных крошках, ковырять ногтями сухую замазку и жадно глядеть в залитую до верху наисладчайшим светом комнату.
Там, за окном — просторная гостиная нечаевской усадьбы. Все в бордовых коврах, вишневом дереве и розовом золоте. На возлежании полно народу и мало одежды. Присциллы, сестрицы, лесные цари, девицы из столичной балетной труппы лежат вповалку в распутанных клубах чегировых нитей. На главном месте, на возвышении из дюжины подушек развалились двое: первый — это Линас Сцилла, он вчера вернулся из Василиссы. Свежий розоватый шрам, как трещина на зеркале, делила довольную рожу на две части. Одна с блестящим, как осколок, серым глазом, другая с черной повязкой на пустой глазнице.
Второй старичок в монокле, с опрятной седой бородкой и в зеленом золотопогонном сюртуке — он выглядел бы вполне благочестиво, если б сюртук не был надет на голое тело и по его седому животу не ползали бы девичьи пальцы двух сестриц. Этот старик — земной уладник Прошкин-Сечкин. Однажды враги засняли его на подобном блядовище, и это могло повредить положению урядника, но старый похотливый черт с лицом достойнейшего профессора сказал, что это фотомонтаж, и все поверили — неудивительно, ведь даже видя его здесь вживую, казалось, что эта благородная голова подло приставлена к телу какого-то пожилого распутника.
Рядом, чуть пониже, расположились двое лесных царей. Дрюбор — лысый детина с бугристой головой — спал, широко открыв рот, поблескивая золотыми коронками. Другой — Окоян — миловался с двумя балеринками, в то время как третья заплетала в его длинные пегие волосы салфетки и золотинки шоколадных конфет.
Вся эта вечеринка, похожая на свалку мелких бесов и ведьм, была устроена Сциллами по случаю заключения достопочтенного союза. Позавчера Яквинта провел тайный обряд на удачу, вчера в усадьбу приехали земной уладник Прошкин-Сечкин и два лесных царя. Они заключили клятвенный союз против самозванца Дюка. Этот нахальный выскочка прислал Сцилле письмо, в котором объявлял о своем царственном возвращении и приказывал тому убраться со Ставрийских земель либо собрать все свои силы и встретить его в бою, чтобы он разбил всех разом. Дюк возвращался с небольшим, но закаленным на Просторе и в Соловаре войском. Хуже того, он возвращался на пережившем все сражения и невзгоды царском ковчеге “Хороне” и под ставрийским знаменем. Сциллы даже вместе со всеми лесными царями могли не устоять перед Дюком и его фронтовиками, но Сцилла не был бы собой, если бы не придумал сильного хода. Он заручился военной поддержкой земного уладника, а тот мог выставить значительную военную силу, под его началом было семь городов с гарнизонами и отряды наемников, а при таком раскладе совокупная сила лесных царей, присцильских банд и отрядов уладника многократно превосходила удалую силу дюковцев.
