Весь день они строили планы, как заманить врага в ловушку, и договаривались, как потом переделят Приполье в навечное пользование. Под эти разговоры стали подавать табачную водку, чегировые трубочки и сестриц с балеринками.
А вечером на сцене выступала с пронзительной песней девушка в желтом концертном платье. Старший Сцилла представил ее своей невестой и будущей царицей Ставрии. Певичка допела и исчезла. Да, ей сегодня явно не предстояло голой и измазанной золотым маслом ублажать гостей и выполнять их мерзкие прихоти — ей повезло меньше — она невеста Холоса Сциллы.
А вон и сама Иванка — она сидит на мохнатых ляжках своего покровителя Яквинты и слабо чувствует промежностью что-то мягкое и тепленькое, как паровая булочка. Это как на облачке кататься, будь она невинна, то и не испортилась бы. Она вся пропитана сладким светом до кончиков волос, тяжелые веки, как маленькие теплые ладошки, закрывают ее от мира, она спряталась, ей так уютно, чего еще можно хотеть? И впереди еще часы, долгие часы полнейшего удовлетворения.
Через несколько минут в зал зайдет как всегда нарядный и взвинченный Полоз Сцилла, притащит с собой усатого капитана в фуражке с золотой кокардой и крикнет своим тонким, как зубная нить, голоском: "Корабль подан, едемьте кататься". Все оживляются, приветствуют Курца и его затею. Под Иванкой ворочается ее кротик, они встают, накидывают халаты, идут со всеми, им подают перепутанную верхнюю одежду, они рядятся кто во что, суют мягкие теплые ноги в разную обувь и человеческой многоножкой вываливаются на двор, на аллею, освещенную салютами, в теплую октябрьскую ночь с такими звездами, что Иванка то и дело пытается дотянуться и сковырнуть хоть одну, а ее жрец подсаживает ее, крепко обхватив за бедра.
В конце аллеи их ждала великолепная дорожная яхта с огоньками, фейрверками и командой в белых мундирчиках на верхней палубе. Гурьбой они поднялись на борт, расползлись внутри. Нашли бар, им подали игристого, заглянули в спальни, в ванную залу со стеклянным потолком и огромной купальной чашей с пеной и мраморными гномиками. Лесной царь Окоянь с веселым визгом тут же полез купаться как был: в женской шубе, бороде и с сигарой в зубах. За ним не мешкая нырнули балерины. Тут во всеобщем хохоте и брызгах Иванка и Котов потерялись. Она пошла плутать по коридорам с похабными картинами в золотых рамах, когда поднималась по лестнице на верхнюю палубу, яхта тронулась, и Иванка полетела с лестницы. Она расшиблась бы наверное, но попала в мохнатые лапки Яквинты.
Вместе они поднялись наверх, нашли место под навесом на крыше капитанской рубки, вклинились в теплую толпу гостей, по кругу пошла новая трубочка, яхта набрала ход, по сторонам проносились черные ели, звезды на небе скрыло светлой лунной тучей, и теплый ночной дождь полетел навстречу, как вдруг…
Иванка очнулась от острой боли, но не успела понять, где болело, как теплая волна чегира все смыла. Яхта стояла накренившись, гости как попало валялись на верхней палубе, вставали, смеялись. Яквинта помог Иванке подняться. Их яхта слетела с дороги и по счастью не перевернулась, найдя опору в густом ельнике. От сломанных веток пахло Рождеством. “Эй, смотрите!” — крикнул кто-то. Иванка повернулась и увидела, как посреди шоссе стоит одинокая женская фигура, высокая, худая, с синими волосами.
На палубу вылетел Полоз, увидел Яну и завопил самым радостным воем:
"Парни, сюда, тащите винтовки. Скорее, черти, уйдет".
Пока команда и капитан пытались вытащить засевшую яхту, колдуя с лебедками, гости теплой толпой вышли на дорогу и, встав поодаль, наблюдали, как Полоз со своими присциллами преследуют Яну.
Лисовская вела себя непонятно: то шла прямо, то какими-то кривыми, то стояла. Подойти к ней ближе, чем на сорок шагов, было невозможно — так сильно разило от нее Проклятым Полем. Но никто и не собирался, Полоз и его парни стреляли по Лисовской, но эта забава быстро наскучила, все равно что в приведение палить. От попаданий она лишь вздрагивала, немного пошатывлась и продолжала свои бессмысленные движения. Места попаданий мгновенно закрывались, и на их месте через секунду не было никакого следа. Так бы и бросили бестолковое занятие, но тут с яхты прибежал Ухо и притащил с собой арбалет, который он снял со стены в гостиной.
— Парни, а ну, давай с этого попробуем.
Идея понравилась. Возникли было сомнения в том, что это настоящий арбалет, а не настенная поделка. Но чтобы взвести крюками тетиву, пришлось попотеть, а первый же выстрел показал, что бьет самострел как надо. Короткая Стрела прошила бедро Яны и застряла в нем. Присциллы победно завыли. Но стрел оказалось всего пять, а напакостить хотелось от всей души. Тогда присциллы придумали привязать к наконечникам болтов бечевки и навешать на них банок, чтобы Лисовская гремела и ее заранее было слышно. С яхты принесли ящик ягодного коктейля в жестяных банках. Торопливо, давясь, хохоча и плюясь газированной водичкой, осушили их и привязали пустые липкие банки к бечевкам. Тем временем Яна так и бродила по дороге то взад-вперед, то задом наперед.
Ухо оказался отличным стрелком и не промазал ни разу, каждый болт, взвизгнув привязанной бечевой и лязгнув банками, достигал цели. Последний болт попал в шею, что привело Присцилл и гостей, и даже Иванку (забыть бы хоть это) в полный восторг. Ухо был так воодушевлен, что решил подойти поближе для последнего выстрела. Ему помогал приятель Чайский, он уже примотал к последней стреле бечевку, передал ее Уху, тот принялся заряжать. Они очень увлеклись и не заметили, что Лисовская как-то боком, но очень быстро пошла на них.
— Беги! — крикнул Курц, первый заметивший опасность, но было уже поздно.
Чайского и Ухо накрыло Полем, их движения стали будто подводными. Ухо отбросил арбалет, завизжал, путая порядок слов и буквы: “Это не я охтел”. Он попытался бежать, но смог только ползти. Чайский был на несколько шагов дальше и, может, смог бы спастись, но запутался в бечеве. Пока он распутывался, за ногу его схватил Ухо. “Ыващи я”, — мычал он, но Чайский уже сам безвольно опустился на дорогу и глядел, как к ним приближается Лисовская. Она проплыла мимо, как солнце мимо восковых фигурок. Ухо и Чайский стали оплывать, вкручиваться друг в друга, скрипя рвущейся одеждой и гнущимися костями.
Лисовская постояла несколько минут на обочине, глядя в лес, потом сошла с дороги и, гремя банками, скрылась в чаще.
Все свидетели стояли завороженные. Если бы не чегир, которым они были пропитаны насквозь, то само это зрелище погубило бы их всех. Кто-то тронул Иванку за плечо, она обернулась. Перед ней стояла Снежанна с головой, обмотанной сбившимися сырыми бинтами.
— Откуда ты здесь? — спросила Иванка.
— Я откуда? Ты чего? Очнись!
Иванка вздрогнула и вскочила на постели. Рядом сидел Левша.
16.
— Тебе что-то приснилось.
— Я не спала. Или спала? Мамочки! Сколько времени? — простонала Иванка, вывернула запястье и испуганно посмотрела на часы. Четверть двенадцатого. Всего? Она упала на подушки и нервно выдохнула, повернулась к Левше.
— Милый, — замурлыкала она, извиваясь, обвила его прохладным важным телом, стала ластиться к кислотному браслету.
— Скажи, миленький, у тебя есть что той... чтой-нибудь здесь?
Она взяла руку Левши, прижалась щекой к браслету.
Левша поднял руку.
— Здесь только сокровица, малыш, — сказал он, решив поиграть с сестрицей.
Увы, теперь он увидел наверняка, что Иванка крепко пристрастилась к чегиру, в ее глазах блестят иглы, и она извивается, как мартовская кошка.
— Ничего нет, ни капельки. Прости.
— О-о, не говори так, обманщик. Не ври мне, от этого лицо стареет.
Левша рассмеялся.
— О-о, я убью тебя! — Иванка принялась трясти руку Левши и царапать браслет ногтями.
— Милый, ты умрешь от рук женщины. Какой позор!
Она дурачилась, смеялась, но Левша вдруг услышал, что она вот-вот разрыдается. Блестящие иглы в глазах ее сломались, и по лицу побежали слезы. Он тут же со стыдом и жалостью бросил игру.
— Ну, ты чего? Прости. У меня есть. По правде... Я добыл очень много. У меня здесь… — Левша показал на тайник, — восемнадцать капель очень легкой росы.
Иванка замерла и шумно шмыгнула носиком.
— Сколько? Скажи еще?
— Да, кажется, восемнадцать. Поможешь мне приготовить? — вопрос явно не требовал ответа.
Боргеш неяко ом омери… тьяско — ответила Иванка шепотом.
На сердце у нее разлилось теплое масло. О, теперь ей не страшно. Настал час надежды, и поганая чегировая жажда сегодня переночует под корягой.
Левша поднялся и укутался в простынь. Иванку всегда смешила эта его васелианская застенчивость. Она-то любила пощеголять голышом.
Левша прошел вдоль стены, щелкнул несколькими рубильниками. На потолке и стенах затрещало электричество, и яркие лампы стали разгораться и вспыхивать, как салюты, заливая все острым операционным светом.
— Зачем? Хватит! — запротестовала Иванка, закрывая глаза рукой.
Левша еще раз щелкнул, лишний свет погас, остались светить лишь приглушенные голубые лампы.
Просторный продолговатый зал с арочным потолком был на две трети занят купальней с тихой темной водой, за ней стояла допотопная статуя русалки Грезы с младенцем в скорлупке, мозаика на потолке кишела русалками, сомами и речными длинномордыми медведями. Остальное пространство купален занимали душевые, трапезная с возлежанием и три лечебные ванны. В начале зала стояла небольшая сцена для хора и музыкальная машина, рядом — стенка с обрядными книгами, святилище Василиска с бронзовой крылатой статуэткой. Невысокая лестница вела на кухню, в скромные спальные комнаты, где обитали дежурные сестрицы, и в роскошные лечебные палаты, куда переводили часовщиков, идущих на поправку.
Левша подошел к бассейну, сел на край, опустил ноги в воду. Она вовсе не была ледяной, как можно было бы ожидать от вод подземной реки. Решетка, служившая безопасности, чтобы никого не утащило течением в неизвестность, была поднята. Левша стянул простынь и нырнул.
Когда решетка была поднята, Иванка даже к краю бассейна не подходила, у нее голова кружилась от мысли, что вместо дна там бесконечная бездна с сильным течением, петляющим в скалах на неведомые расстояния. Туда уже утаскивало людей, только не в этой купальне, а в соседней, что под знаком Мышиного Царя. Левша все не всплывал.
Она спустила холодные ноги на теплый каменный пол. Мысль о том, что ее милый утонет вместе с добычей, напугала ее. О, ну где же он?!
Иванка резко стала терять самообладание, у нее сердце сжалось.
— Левша! — крикнула она голосом матери, потерявшей ребенка из вида.
Но тут Левша вынырнул, стряхнул с лица воду и, весело фыркая, поплыл в дальний конец.
— Сеть поднята. Пожалуйста, милый, осторожно!
Левша повернулся и позвал ее:
— Иди ко мне, вода отличная.
Ни за что и никогда в жизни. Бр-р. Она поморщилась. Там еще во время теплых течений поднимаются рыбы-пустоглазки.
— Я лучше в душ!
Иванка пошла под душ, один из семи у правой стены купальни, и ополоснулась под небольшим напором, стараясь не замочить причёску и не повредить макияж, который мало пострадал, так как было не до поцелуев. А жаль.
После она пошла на кухню, так и не позаботившись накинуть на себя что-нибудь — эти стены видели её голой ещё в те времена, когда она прятала прыщавый лоб под чёлкой, а её полуспелая грудь, косульи ноги и диковатая сухая пустота промеж них могли нравиться только самым испорченным гостям.
Тогда, пять лет назад, Васильков был столицей беззакония. Все, за что в остальной империи полагались тюрьма или стенка, здесь процветало и имело сходную цену. Иванку с другими миловидными сиротками выкупили из приюта и привезли сюда на бордельную службу. Иванке повезло — она попала под крыло Полуторолицей Панны, ее выучили заботиться о часовщиках, и она стала сестрицей.
Иванка поднялась на кухню и открыла холодильник. Она ожидала встретить на полках не более чем гостиничный набор со сладким молоком и малипусечной бутылочкой егерей, но обнаружила целый (почти целый) кусок томленого мяса, возможно, дичь, кабан или лось — она не разбиралась. По соседству лежала на блюде уставшая горка фруктов и сыра, а в дверце стояла пузатая мера горького ежевичного пива.
Раньше, во времена Золотого Века при часовщиках, она жила среди яств и нектаров, как пчела, и даже не знала, зачем нужны деньги, но минувшие месяцы быстренько научили ее, сколько стоит полмеры мерзкого чегира и как радоваться недоеденной говядине.
Она отнесла трапезу на возлежание, укрыла подушки почти свежим бельем из корзин в прачечной. Затем принесла из кладовой чемодан с настольной мастерской, разложила приборы и зажгла горелки.
Наконец Левша наплавался, поднялся на бортик, закутался в простынь на старинный манер и, дрожа, устроился на возлежании — вода все ж не парное молоко. Иванка подползла к нему по подушкам и села напротив через низкий столик с нехитрой трапезой и раскрытым чемоданом-мастерской.
— Все готово, мастер-капитан, — сказала она и засунула в рот пару больших виноградин.
Брызнул сок, побежал с подбородка и капнул между грудей. Кто-то предпочитает платья определенного цвета, кто-то предпочитает их не носить. Иванка при первой удобной возможности избавлялась от одежды. Нагота была ее лучшим платьем: ладно скроенным, новеньким, гладким и не боящимся ни виноградного, ни любого другого сока.
Левша осмотрел содержимое мастерской. Все на месте. Полный набор.
Иванка глядела на него с большим нетерпением. Какой час он решит сварить для них? Может, он так устал, что приготовит "Полдень"? О! Как бы ей хотелось провести часов шесть под полуднем. А может, он сварит целую "Ночь", и тогда они придут в себя только к вечеру следующего дня и еще целый месяц будут жить будто под теплыми стенами рая.
Левша открыл браслет, высыпал на маленький серебряный поднос весь свой улов росы, и маленькую частицу сокровицы, глянул на Иванку — у нее из глаз тугими ручьями посыпались искры, она замерла и прикусила губу. Левша улыбнулся.
— Да, добыча немалая.
За прошлую такую добычу они выручили в столице баснословную сумму. Некий таинственный господин получил взамен вторую молодость. Лисовская и Казимиров провели для него обряд по уставу древних. Клиент погрузился в купель столетним скрюченным старцем, а через три ночи бдений, песнопений, и химических хороводов, под тонкой подачей бесценной полевой сокровицы, восстал из купели, пятидесятилетним юношей, с недобрыми глазами, человека готового мстить за десятилетия старческой немощности, в окружении ушлой родни, изнывающих наследников и ядовитой свиты. Знали бы васильковские дольщики к чему приведёт омоложение зловредного Иллуянки XXVII, к каким гонениям и замятне на вершине панцарской власти, к каким расправам над всем новым что вошло в обиход за последние тридцать лет, помимо воли престарелого и ослабшего государя, к какому упадку Василькова и усилению Сцилл, то конечно отказались бы, но они не знали кого омолаживают, просто некоего немыслимо богатого господина. А теперь и деньги вырученные дольщиками от “сделки тысячелетия” заморожены в столичном дворцовом банке. И чтобы получить их надо явиться лично. Но кому? Левша числится мёртвым. Лисовская бродит по городу пронзенная стрелами.
А вечером на сцене выступала с пронзительной песней девушка в желтом концертном платье. Старший Сцилла представил ее своей невестой и будущей царицей Ставрии. Певичка допела и исчезла. Да, ей сегодня явно не предстояло голой и измазанной золотым маслом ублажать гостей и выполнять их мерзкие прихоти — ей повезло меньше — она невеста Холоса Сциллы.
А вон и сама Иванка — она сидит на мохнатых ляжках своего покровителя Яквинты и слабо чувствует промежностью что-то мягкое и тепленькое, как паровая булочка. Это как на облачке кататься, будь она невинна, то и не испортилась бы. Она вся пропитана сладким светом до кончиков волос, тяжелые веки, как маленькие теплые ладошки, закрывают ее от мира, она спряталась, ей так уютно, чего еще можно хотеть? И впереди еще часы, долгие часы полнейшего удовлетворения.
Через несколько минут в зал зайдет как всегда нарядный и взвинченный Полоз Сцилла, притащит с собой усатого капитана в фуражке с золотой кокардой и крикнет своим тонким, как зубная нить, голоском: "Корабль подан, едемьте кататься". Все оживляются, приветствуют Курца и его затею. Под Иванкой ворочается ее кротик, они встают, накидывают халаты, идут со всеми, им подают перепутанную верхнюю одежду, они рядятся кто во что, суют мягкие теплые ноги в разную обувь и человеческой многоножкой вываливаются на двор, на аллею, освещенную салютами, в теплую октябрьскую ночь с такими звездами, что Иванка то и дело пытается дотянуться и сковырнуть хоть одну, а ее жрец подсаживает ее, крепко обхватив за бедра.
В конце аллеи их ждала великолепная дорожная яхта с огоньками, фейрверками и командой в белых мундирчиках на верхней палубе. Гурьбой они поднялись на борт, расползлись внутри. Нашли бар, им подали игристого, заглянули в спальни, в ванную залу со стеклянным потолком и огромной купальной чашей с пеной и мраморными гномиками. Лесной царь Окоянь с веселым визгом тут же полез купаться как был: в женской шубе, бороде и с сигарой в зубах. За ним не мешкая нырнули балерины. Тут во всеобщем хохоте и брызгах Иванка и Котов потерялись. Она пошла плутать по коридорам с похабными картинами в золотых рамах, когда поднималась по лестнице на верхнюю палубу, яхта тронулась, и Иванка полетела с лестницы. Она расшиблась бы наверное, но попала в мохнатые лапки Яквинты.
Вместе они поднялись наверх, нашли место под навесом на крыше капитанской рубки, вклинились в теплую толпу гостей, по кругу пошла новая трубочка, яхта набрала ход, по сторонам проносились черные ели, звезды на небе скрыло светлой лунной тучей, и теплый ночной дождь полетел навстречу, как вдруг…
Иванка очнулась от острой боли, но не успела понять, где болело, как теплая волна чегира все смыла. Яхта стояла накренившись, гости как попало валялись на верхней палубе, вставали, смеялись. Яквинта помог Иванке подняться. Их яхта слетела с дороги и по счастью не перевернулась, найдя опору в густом ельнике. От сломанных веток пахло Рождеством. “Эй, смотрите!” — крикнул кто-то. Иванка повернулась и увидела, как посреди шоссе стоит одинокая женская фигура, высокая, худая, с синими волосами.
На палубу вылетел Полоз, увидел Яну и завопил самым радостным воем:
"Парни, сюда, тащите винтовки. Скорее, черти, уйдет".
Пока команда и капитан пытались вытащить засевшую яхту, колдуя с лебедками, гости теплой толпой вышли на дорогу и, встав поодаль, наблюдали, как Полоз со своими присциллами преследуют Яну.
Лисовская вела себя непонятно: то шла прямо, то какими-то кривыми, то стояла. Подойти к ней ближе, чем на сорок шагов, было невозможно — так сильно разило от нее Проклятым Полем. Но никто и не собирался, Полоз и его парни стреляли по Лисовской, но эта забава быстро наскучила, все равно что в приведение палить. От попаданий она лишь вздрагивала, немного пошатывлась и продолжала свои бессмысленные движения. Места попаданий мгновенно закрывались, и на их месте через секунду не было никакого следа. Так бы и бросили бестолковое занятие, но тут с яхты прибежал Ухо и притащил с собой арбалет, который он снял со стены в гостиной.
— Парни, а ну, давай с этого попробуем.
Идея понравилась. Возникли было сомнения в том, что это настоящий арбалет, а не настенная поделка. Но чтобы взвести крюками тетиву, пришлось попотеть, а первый же выстрел показал, что бьет самострел как надо. Короткая Стрела прошила бедро Яны и застряла в нем. Присциллы победно завыли. Но стрел оказалось всего пять, а напакостить хотелось от всей души. Тогда присциллы придумали привязать к наконечникам болтов бечевки и навешать на них банок, чтобы Лисовская гремела и ее заранее было слышно. С яхты принесли ящик ягодного коктейля в жестяных банках. Торопливо, давясь, хохоча и плюясь газированной водичкой, осушили их и привязали пустые липкие банки к бечевкам. Тем временем Яна так и бродила по дороге то взад-вперед, то задом наперед.
Ухо оказался отличным стрелком и не промазал ни разу, каждый болт, взвизгнув привязанной бечевой и лязгнув банками, достигал цели. Последний болт попал в шею, что привело Присцилл и гостей, и даже Иванку (забыть бы хоть это) в полный восторг. Ухо был так воодушевлен, что решил подойти поближе для последнего выстрела. Ему помогал приятель Чайский, он уже примотал к последней стреле бечевку, передал ее Уху, тот принялся заряжать. Они очень увлеклись и не заметили, что Лисовская как-то боком, но очень быстро пошла на них.
— Беги! — крикнул Курц, первый заметивший опасность, но было уже поздно.
Чайского и Ухо накрыло Полем, их движения стали будто подводными. Ухо отбросил арбалет, завизжал, путая порядок слов и буквы: “Это не я охтел”. Он попытался бежать, но смог только ползти. Чайский был на несколько шагов дальше и, может, смог бы спастись, но запутался в бечеве. Пока он распутывался, за ногу его схватил Ухо. “Ыващи я”, — мычал он, но Чайский уже сам безвольно опустился на дорогу и глядел, как к ним приближается Лисовская. Она проплыла мимо, как солнце мимо восковых фигурок. Ухо и Чайский стали оплывать, вкручиваться друг в друга, скрипя рвущейся одеждой и гнущимися костями.
Лисовская постояла несколько минут на обочине, глядя в лес, потом сошла с дороги и, гремя банками, скрылась в чаще.
Все свидетели стояли завороженные. Если бы не чегир, которым они были пропитаны насквозь, то само это зрелище погубило бы их всех. Кто-то тронул Иванку за плечо, она обернулась. Перед ней стояла Снежанна с головой, обмотанной сбившимися сырыми бинтами.
— Откуда ты здесь? — спросила Иванка.
— Я откуда? Ты чего? Очнись!
Иванка вздрогнула и вскочила на постели. Рядом сидел Левша.
16.
— Тебе что-то приснилось.
— Я не спала. Или спала? Мамочки! Сколько времени? — простонала Иванка, вывернула запястье и испуганно посмотрела на часы. Четверть двенадцатого. Всего? Она упала на подушки и нервно выдохнула, повернулась к Левше.
— Милый, — замурлыкала она, извиваясь, обвила его прохладным важным телом, стала ластиться к кислотному браслету.
— Скажи, миленький, у тебя есть что той... чтой-нибудь здесь?
Она взяла руку Левши, прижалась щекой к браслету.
Левша поднял руку.
— Здесь только сокровица, малыш, — сказал он, решив поиграть с сестрицей.
Увы, теперь он увидел наверняка, что Иванка крепко пристрастилась к чегиру, в ее глазах блестят иглы, и она извивается, как мартовская кошка.
— Ничего нет, ни капельки. Прости.
— О-о, не говори так, обманщик. Не ври мне, от этого лицо стареет.
Левша рассмеялся.
— О-о, я убью тебя! — Иванка принялась трясти руку Левши и царапать браслет ногтями.
— Милый, ты умрешь от рук женщины. Какой позор!
Она дурачилась, смеялась, но Левша вдруг услышал, что она вот-вот разрыдается. Блестящие иглы в глазах ее сломались, и по лицу побежали слезы. Он тут же со стыдом и жалостью бросил игру.
— Ну, ты чего? Прости. У меня есть. По правде... Я добыл очень много. У меня здесь… — Левша показал на тайник, — восемнадцать капель очень легкой росы.
Иванка замерла и шумно шмыгнула носиком.
— Сколько? Скажи еще?
— Да, кажется, восемнадцать. Поможешь мне приготовить? — вопрос явно не требовал ответа.
Боргеш неяко ом омери… тьяско — ответила Иванка шепотом.
На сердце у нее разлилось теплое масло. О, теперь ей не страшно. Настал час надежды, и поганая чегировая жажда сегодня переночует под корягой.
Левша поднялся и укутался в простынь. Иванку всегда смешила эта его васелианская застенчивость. Она-то любила пощеголять голышом.
Левша прошел вдоль стены, щелкнул несколькими рубильниками. На потолке и стенах затрещало электричество, и яркие лампы стали разгораться и вспыхивать, как салюты, заливая все острым операционным светом.
— Зачем? Хватит! — запротестовала Иванка, закрывая глаза рукой.
Левша еще раз щелкнул, лишний свет погас, остались светить лишь приглушенные голубые лампы.
Просторный продолговатый зал с арочным потолком был на две трети занят купальней с тихой темной водой, за ней стояла допотопная статуя русалки Грезы с младенцем в скорлупке, мозаика на потолке кишела русалками, сомами и речными длинномордыми медведями. Остальное пространство купален занимали душевые, трапезная с возлежанием и три лечебные ванны. В начале зала стояла небольшая сцена для хора и музыкальная машина, рядом — стенка с обрядными книгами, святилище Василиска с бронзовой крылатой статуэткой. Невысокая лестница вела на кухню, в скромные спальные комнаты, где обитали дежурные сестрицы, и в роскошные лечебные палаты, куда переводили часовщиков, идущих на поправку.
Левша подошел к бассейну, сел на край, опустил ноги в воду. Она вовсе не была ледяной, как можно было бы ожидать от вод подземной реки. Решетка, служившая безопасности, чтобы никого не утащило течением в неизвестность, была поднята. Левша стянул простынь и нырнул.
Когда решетка была поднята, Иванка даже к краю бассейна не подходила, у нее голова кружилась от мысли, что вместо дна там бесконечная бездна с сильным течением, петляющим в скалах на неведомые расстояния. Туда уже утаскивало людей, только не в этой купальне, а в соседней, что под знаком Мышиного Царя. Левша все не всплывал.
Она спустила холодные ноги на теплый каменный пол. Мысль о том, что ее милый утонет вместе с добычей, напугала ее. О, ну где же он?!
Иванка резко стала терять самообладание, у нее сердце сжалось.
— Левша! — крикнула она голосом матери, потерявшей ребенка из вида.
Но тут Левша вынырнул, стряхнул с лица воду и, весело фыркая, поплыл в дальний конец.
— Сеть поднята. Пожалуйста, милый, осторожно!
Левша повернулся и позвал ее:
— Иди ко мне, вода отличная.
Ни за что и никогда в жизни. Бр-р. Она поморщилась. Там еще во время теплых течений поднимаются рыбы-пустоглазки.
— Я лучше в душ!
Иванка пошла под душ, один из семи у правой стены купальни, и ополоснулась под небольшим напором, стараясь не замочить причёску и не повредить макияж, который мало пострадал, так как было не до поцелуев. А жаль.
После она пошла на кухню, так и не позаботившись накинуть на себя что-нибудь — эти стены видели её голой ещё в те времена, когда она прятала прыщавый лоб под чёлкой, а её полуспелая грудь, косульи ноги и диковатая сухая пустота промеж них могли нравиться только самым испорченным гостям.
Тогда, пять лет назад, Васильков был столицей беззакония. Все, за что в остальной империи полагались тюрьма или стенка, здесь процветало и имело сходную цену. Иванку с другими миловидными сиротками выкупили из приюта и привезли сюда на бордельную службу. Иванке повезло — она попала под крыло Полуторолицей Панны, ее выучили заботиться о часовщиках, и она стала сестрицей.
Иванка поднялась на кухню и открыла холодильник. Она ожидала встретить на полках не более чем гостиничный набор со сладким молоком и малипусечной бутылочкой егерей, но обнаружила целый (почти целый) кусок томленого мяса, возможно, дичь, кабан или лось — она не разбиралась. По соседству лежала на блюде уставшая горка фруктов и сыра, а в дверце стояла пузатая мера горького ежевичного пива.
Раньше, во времена Золотого Века при часовщиках, она жила среди яств и нектаров, как пчела, и даже не знала, зачем нужны деньги, но минувшие месяцы быстренько научили ее, сколько стоит полмеры мерзкого чегира и как радоваться недоеденной говядине.
Она отнесла трапезу на возлежание, укрыла подушки почти свежим бельем из корзин в прачечной. Затем принесла из кладовой чемодан с настольной мастерской, разложила приборы и зажгла горелки.
Наконец Левша наплавался, поднялся на бортик, закутался в простынь на старинный манер и, дрожа, устроился на возлежании — вода все ж не парное молоко. Иванка подползла к нему по подушкам и села напротив через низкий столик с нехитрой трапезой и раскрытым чемоданом-мастерской.
— Все готово, мастер-капитан, — сказала она и засунула в рот пару больших виноградин.
Брызнул сок, побежал с подбородка и капнул между грудей. Кто-то предпочитает платья определенного цвета, кто-то предпочитает их не носить. Иванка при первой удобной возможности избавлялась от одежды. Нагота была ее лучшим платьем: ладно скроенным, новеньким, гладким и не боящимся ни виноградного, ни любого другого сока.
Левша осмотрел содержимое мастерской. Все на месте. Полный набор.
Иванка глядела на него с большим нетерпением. Какой час он решит сварить для них? Может, он так устал, что приготовит "Полдень"? О! Как бы ей хотелось провести часов шесть под полуднем. А может, он сварит целую "Ночь", и тогда они придут в себя только к вечеру следующего дня и еще целый месяц будут жить будто под теплыми стенами рая.
Левша открыл браслет, высыпал на маленький серебряный поднос весь свой улов росы, и маленькую частицу сокровицы, глянул на Иванку — у нее из глаз тугими ручьями посыпались искры, она замерла и прикусила губу. Левша улыбнулся.
— Да, добыча немалая.
За прошлую такую добычу они выручили в столице баснословную сумму. Некий таинственный господин получил взамен вторую молодость. Лисовская и Казимиров провели для него обряд по уставу древних. Клиент погрузился в купель столетним скрюченным старцем, а через три ночи бдений, песнопений, и химических хороводов, под тонкой подачей бесценной полевой сокровицы, восстал из купели, пятидесятилетним юношей, с недобрыми глазами, человека готового мстить за десятилетия старческой немощности, в окружении ушлой родни, изнывающих наследников и ядовитой свиты. Знали бы васильковские дольщики к чему приведёт омоложение зловредного Иллуянки XXVII, к каким гонениям и замятне на вершине панцарской власти, к каким расправам над всем новым что вошло в обиход за последние тридцать лет, помимо воли престарелого и ослабшего государя, к какому упадку Василькова и усилению Сцилл, то конечно отказались бы, но они не знали кого омолаживают, просто некоего немыслимо богатого господина. А теперь и деньги вырученные дольщиками от “сделки тысячелетия” заморожены в столичном дворцовом банке. И чтобы получить их надо явиться лично. Но кому? Левша числится мёртвым. Лисовская бродит по городу пронзенная стрелами.
